Двойная звезда. Звездный десант (сборник) Хайнлайн Роберт

Прогуливаясь, я вдруг обнаружил, что ноги будто по собственной воле привели меня к школе кандидатов в офицеры. По плацу трусцой бегала рота кадет – совсем как мы в лагере имени Карри. Пригревало солнышко, и было уютно, почти как на посиделках в десантном отсеке «Роджера Янга». Я-то свое отбегал в учебке, а что до строевой, то на корвете мы маршируем только до тридцатой переборки. Моя муштра осталась в прошлом.

Я полюбовался кадетами в пропотевшей форме, послушал оравших сержантов. Все как в старые добрые времена. Тряхнув головой, я двинул к казарме отпускников. Там вошел в офицерское крыло, разыскал комнату Джелли.

Он был у себя – закинув ноги на стол, читал журнальчик. Я постучал в дверной косяк. Джелал поднял глаза и прорычал:

– Чего тебе?

– Сержант… То есть лейтенант…

– Не телись.

– Сэр, я хочу подписать контракт.

Он убрал ноги со стола.

– Подними правую руку.

Джелли привел меня к присяге и из ящика стола вынул бумаги. Мой контракт был уже готов, он ждал только моей подписи, а ведь я ни словечка не сказал Тузу о своем решении. Каково, а?

12

Бесспорно, лишь справный моряк может стать офицером военного флота… Но еще он должен быть джентльменом с широким образованием, утонченными манерами, безупречной вежливостью и отменным чувством собственного достоинства… Малейшая заслуга подчиненного не ускользнет от его внимания, пусть даже наградой будет единственное слово похвалы. И напротив, самый пустяковый проступок не останется безнаказанным.

Сколь бы ни были справедливы отстаиваемые нами политические принципы… абсолютный деспотизм – вот что должно управлять нашими кораблями.

Верю, что теперь вы полностью осознаете громадную ответственность… Мы обязаны наилучшим образом распорядиться тем, что у нас есть.

Джон Пол Джонс, из послания Военно-морскому комитету Конгресса североамериканских повстанцев от 14 сентября 1775 года

Снова «Роджер Янг» возвращался в базу за пополнением – и в людях, и в капсулах. Прикрывая нашу эвакуацию, купил ферму Эл Дженкинс, и на этой же операции мы потеряли Падре. Вдобавок я ждал перевода. Заменив Мильяччо, я получил новехонькие сержантские шевроны, но чуйка подсказывала, что очень скоро они перейдут к Тузу. В сущности, продвижение было номинальным, Джелли улучшил мою стартовую позицию для поступления в ШКО. Но это не мешало мне гордиться шевронами.

Через ворота флотского космодрома я вышел задрав нос и твердым шагом направился в карантин, чтобы там получить печати на документы. Управившись с этим делом, я услышал вежливый, уважительный голос:

– Простите, сержант. Случайно, шаттл, только что совершивший посадку, не с «Роджера»?

Я круто повернулся, скользнул взглядом по рукавам говорившего и обнаружил, что это низенький сутуловатый капрал, причем наш, из мобильной пехоты.

– Отец!

И тотчас я оказался в капраловых объятьях.

– Хуан! О мой малыш Джонни!

Я обнял отца, поцеловал и заплакал. Наверное, тот клерк никогда не видел целующихся унтеров. Если бы он хоть бровью повел, я бы ему врезал. Впрочем, я на него не смотрел – был занят. Клерк был вынужден напомнить, чтобы я забрал документы.

Мы с отцом к тому времени уже высморкались и прекратили развлекать зевак.

– Папа, давай где-нибудь посидим поговорим, – сказал я. – Ты мне расскажешь обо всем. – Глубоко вздохнув, я добавил: – Думал, ты погиб.

– Живой, как видишь. Но пару раз побывал на волосок. Знаешь, сынок… сержант, мне ведь и правда надо узнать насчет этого шаттла. Видишь ли…

– Ну да, он с «Роджера Янга». Я только что…

На папином лице отразилось сильнейшее огорчение.

– Значит, мне уже пора галопом на борт, я обязан доложиться. – И взволнованно добавил: – Но ведь ты, Хуанито, туда возвращаешься? Или в отпуск улетаешь?

– Гм… нет. – Я лихорадочно соображал. – Вот что, папа, я знаю график полетов этого шаттла – у тебя есть час, даже чуть побольше. Пилот экономит топливо, он ждет, когда корвет закончит виток. А может, «Родж» еще оборот сделает – ему нужно загрузиться.

Отец с сомнением проговорил:

– Мне приказано безотлагательно связаться с пилотом шаттла, который окажется в порту.

– Папа, это всего лишь дурацкая бюрократия. Девчонке, которая выдала тебе предписание, совершенно наплевать, сразу ты сядешь в шаттл или когда он будет готов к старту. За десять минут до отправления объявят посадку, так что не пропустишь.

Отец позволил отвести его в свободный угол. Когда мы расположились на стульях, он спросил:

– А ты на этом же шаттле полетишь, Хуан? Или позже?

– Вот. – Я показал отцу документы – это был самый простой способ донести новость.

Совсем как в «Эванджелине» – «Два корабля, что встретились в пути и скрылись, перекликнувшись, во мраке». Ох и лихие же коленца выкидывает порой судьба!

Отец прочитал и обронил слезу, а я поспешил сказать:

– Папа, я надеюсь вернуться. Не знаю части лучше, чем «хулиганы». К тому же в ней теперь будешь ты… Вижу, что огорчил тебя, но…

– Нет, Хуан, это не огорчение. Это гордость.

– Что?

– Это гордость. Мой сын станет офицером. Мой малыш Джонни… Да, есть и горечь, ведь я так ждал нашей встречи. Ну да ничего, подожду еще. – Он улыбнулся сквозь слезы. – А ты повзрослел, парень. И окреп.

– Разве что самую малость… Но я еще не офицер, так что есть шанс очень скоро вернуться на «Родж». На экзаменах срежусь и…

– Прекратите эти речи, молодой человек!

– Что?

– Никаких «срежусь». Ты поступишь. – Отец вдруг улыбнулся. – Надо же, впервые в жизни могу приказать сержанту: «Молчать!»

– Папа… я постараюсь, честно. И если поступлю и отучусь, обязательно попрошусь на наш славный «Родж». Но… – Я смущенно умолк.

– Да, понимаю. Тут проси не проси – все зависит от наличия вакансии. Не бери в голову. Если у нас с тобой остался только этот час, возьмем от него все. Я так горжусь моим Джонни! Как тебе жилось, расскажи.

– Хорошо. Правда хорошо.

А ведь неплохо получается, подумал я. В «хулиганах» отцу будет лучше, чем в любой другой части. Мои товарищи позаботятся о нем, поберегут в бою. Надо послать грамму Тузу, а то ведь отец наверняка умолчит о нашем родстве.

– Пап, а ты давно в армии?

– Чуть больше года.

– И уже капрал.

Отец невесело улыбнулся:

– Продвижение теперь быстрое.

Не надо было спрашивать, что он имеет в виду. Потери, потери… В младшем комсоставе всегда имеются вакансии, учебки не успевают поставлять профессиональные кадры.

– Гм… Папа, а по возрасту ты как? – осторожно поинтересовался я. – Может, надо было на флот или в логистику?

– Куда я хотел, туда и попал – в мобильную пехоту, – с нажимом произнес он. – Да и не так уж я стар, не старше большинства сержантов. Сынок, наша разница в двадцать два года не означает, что мне пора в инвалидное кресло. И вообще, возраст дает преимущества.

А ведь он, пожалуй, прав. У сержанта Зима, помнится, курсантские шевроны в первую очередь доставались солдатам постарше. И в учебке отец наверняка служил без залетов, не то что я. Невозможно представить, чтобы его выпороли. Вероятно, еще до выпуска он попал в список перспективных капралов. Армия – организация патерналистская, ей требуется много зрелых мужчин на низовых командных должностях.

Я не спросил, почему папа выбрал мобильную пехоту и добился назначения на мой корабль. Все было понятно и так – и новость несказанно обрадовала меня и польстила больше, чем любая отцовская похвала. Также не возникло желания поинтересоваться, по какой причине он пошел в армию, – я чувствовал, что знаю ответ. Эта причина – гибель мамы. Мы не заговаривали о ней. Было слишком больно.

Я резко сменил тему:

– Расскажи о себе. Где был, чем занимался.

– Ну, сначала прошел обучение в лагере имени Сан-Мартина.

– Не в Карри?

– Это новая учебка, но, как я понял, со старыми порядками. Правда, курс на два месяца укорочен и выходные отменены. Потом я попросился на «Роджер Янг», но получил отказ и попал в «добровольцы Макслеттери». Хорошая часть.

– Да, знаю.

У этих «добровольцев» была репутация грубых, крутых, опасных, почти как у «хулиганов».

– Точнее, была хорошая часть. Я побывал с ними в нескольких боях. Не все парни вернулись живыми, и в итоге я получил вот это. – Он указал взглядом на свои шевроны. – На Шеол прыгал уже капралом.

– На Шеол?! Так ведь и я там был!

У меня потеплело на душе. Казалось, еще никогда мы с отцом не были так близки, как в эту минуту.

– Я в курсе, мальчик. Слышал, что там дрался твой взвод. Сам-то я был милях в пятидесяти от тебя. Мы приняли на себя их контратаку, когда они поперли из-под земли, как… как летучие мыши из пещеры, – отец передернул плечами, – а когда все кончилось, я оказался капралом без подчиненных – нас осталось слишком мало. После таких потерь подразделение расформировывается. Вот меня и отправили сюда. Мог попасть к «кодьякам Кинга», но уговорил сержанта в строевой части, и как по волшебству на «Роджере Янге» нашлась вакансия для капрала. И вот я здесь.

– А когда ты пошел служить?

Я понимал, что задаю болезненный вопрос, но надо было отвлечь отца от воспоминаний о «добровольцах Макслеттери». Гибель своей части любой солдат переживает слишком тяжело.

– Вскоре после бомбардировки Буэнос-Айреса.

– Понятно.

С полминуты отец молчал, потом тихо произнес:

– Не думаю, сынок, что тебе понятно.

– Сэр?

– Гм… не так-то легко объяснить. Конечно же, смерть твоей мамы очень сильно повлияла на мое решение, но в армию я пошел не ради мести. Вернее, не только ради мести. Скорее, тут дело в тебе.

– Во мне?

– Да, Джонни, в тебе. Твои поступки я всегда понимал лучше, чем мама. Конечно, она не виновата, ей это было просто не по силам – так птица в небе не поймет рыбу в воде. А я, кажется, знаю, что тобою двигало, – хоть и сомневаюсь, что сам ты тогда отдавал отчет своим действиям. Я был не столько возмущен твоим выбором, сколько расстроен. Ведь ты совершил поступок, которого я себе не позволил, хоть и должен был его совершить, мечтал о нем в глубине души. Но опять же не из-за тебя я пошел служить именно сейчас… Ты лишь поспособствовал принятию решения и выбору рода войск. – Сделав паузу, он добавил: – Когда мы расставались, я был немного не в себе. Регулярно посещал гипнотерапевта… Ты ведь об этом даже не подозревал, да? Проку от сеансов было немного, нам удалось выявить только полную неудовлетворенность жизнью. Я пытался винить тебя, но и врач, и сам я понимали, что ты ни при чем. Пожалуй, мне была известна реальная причина, она к тому времени обозначилась вполне ясно. За месяц до того, как правительство объявило чрезвычайное положение, нам предложили выпускать продукцию военного назначения. И пока ты был в тренировочном лагере, мы почти полностью заменили номенклатуру изделий. Я работал до упаду, и было не до визитов к терапевту. А потом стало совсем невмоготу. – Он улыбнулся. – Сынок, что ты знаешь о гражданских?

– Ну… мы с ними говорим на разных языках.

– Вот уж точно. Помнишь мадам Рютман? После Сан-Мартина я получил несколько дней отпуска и отправился домой. Навестил друзей нашей семьи, и мадам Рютман в том числе, – надо же было попрощаться. А эта болтушка говорит: «Так ты правда улетаешь? Вот что, если доберешься до Дальней, навести там милейших Регато, передай привет от старой подруги». Я со всей деликатностью ответил, что вряд ли смогу выполнить просьбу – Дальняя захвачена арахнидами, – но ее это ничуть не смутило. «Ничего страшного, – говорит, – их не тронут, они же не военные». – Свои слова отец сопроводил циничной улыбкой.

– Да, понимаю.

– Но я забежал вперед. Я уже сказал, что мне стало совсем тошно. Когда же погибла твоя мама, у меня появилась возможность выполнить долг… Да, это страшная потеря, но она развязала мне руки. Бизнес я передал Моралесу…

– Старику Моралесу? А он справится?

– Справится. Что ему остается? Сейчас и мне, и тебе, и еще очень многим приходится делать то, что раньше казалось невозможным. К тому же я подарил ему приличный пакет акций. Помнишь изречение «не заграждай уста волу молотящему»? А остальные передал в трастовый фонд. Половину – для «Дочерей милосердия», половину – для тебя. Когда вернешься, заберешь. Если захочешь. Не важно. Главное, я понял, что со мной не так. – Он помолчал, потом очень тихо добавил: – Я должен был совершить акт веры. Доказать самому себе, что я человек, а не экономическое животное для производства и потребления.

Я не успел никак отреагировать на слова отца. Вокруг нас ожили настенные репродукторы: «Вечно жив, вечно славен Роджер Янг!» И девичий голос сопроводил позывные объявлением:

– Внимание! Члены экипажа корвет-транспорта флота Земной Федерации «Роджер Янг» приглашаются к выходу «Эйч». Посадка начнется через девять минут.

Отец взвился со стула:

– Пора! Береги себя, сынок. И сдай экзамены! Не то убедишься, что ты еще не слишком взрослый для воспитания ремнем.

– Сдам, папа.

Он торопливо обнял меня:

– До встречи! – и умчался галопом.

В комендатуре я доложился флот-сержанту, чье сходство с сержантом Хо поражало. Разве что у этого вояки обе руки были целы и отсутствовала радушная улыбка.

– Сержант контрактной службы Хуан Рико, – представился я. – Прибыл в комендатуру согласно командировочному предписанию.

Собеседник мрачно глянул на часы:

– Твой шаттл сел семьдесят три минуты назад. И?

Я объяснил. Он посмотрел на меня, в задумчивости прикусив губу, а потом постучал по толстой ведомости:

– Каких только объяснений здесь нет, а теперь придется записывать новое. Твой отец – родной отец – только что отправился на твой бывший корабль. Это правда?

– Истинная правда, сержант. Можете проверить. Капрал Эмилио Рико.

– Мы не проверяем утверждения юных джентльменов. Мы просто увольняем их с позором, если выясняется, что они сказали неправду. Впрочем, дешево стоит парень, который не опоздает ради встречи с отцом. Забудем.

– Спасибо, сержант. Могу я теперь встретиться с комендантом?

– Ты уже встретился с комендантом. – Он сделал отметку в командировочном предписании. – Возможно, через месяцок он тебя отсюда вытурит вместе с парой десятков провалившихся. Вот направление в общежитие, вот список требований к внешнему виду и поведению. Первым делом срежь шевроны, но не выбрасывай – могут еще пригодиться. И с этого момента ты мистер, а не сержант.

– Да, сэр.

– Я тебе не сэр. Это ты мне сэр. Но не спеши радоваться.

Не вижу смысла подробно описывать школу кандидатов в офицеры. Там физическая нагрузка как в солдатской учебке, только в квадрате… да нет, пожалуй, в кубе. Плюс науки. С утра мы выполняли привычные по тренировочным лагерям упражнения, и сержанты люто песочили нас за ошибки. После обеда мы становились кадетами и «джентльменами», чтобы слушать лекции и зубрить учебники по предметам, коим несть числа: математика, физика, галактография, ксенология, гипнопедия, логистика, стратегия, тактика, связь, военное право, геодезия, спецоружие, психология лидерства. Чему нас только не учили, от обеспечения солдата всем необходимым до причин поражения Ксеркса I. Особый упор делался на то, как быть грозой для полусотни подчиненных и одновременно заботливым папашей; как их холить и лелеять, оберегать и защищать, но ни в коем случае им не потакать.

У нас были комнаты с душевыми и койками, которыми мы почти не пользовались. Койки застилал гражданский персонал, он же чистил нам обувь, гладил форму и выполнял мелкие поручения; один такой уборщик обслуживал четверых кадетов. Это не считалось привилегией, просто нас освободили от рутины, чтобы мы больше времени отдавали главной – и явно невыполнимой – задаче. А койки заправлять безукоризненно мы научились еще на курсе молодого бойца.

А в армейском фольклоре «еще конюшню отчисти добела». Из каких дремучих времен дошла до нас эта заповедь? Взять бы шпаков, считающих нашего брата трутнями, да отправить на месяцок в ШКО.

И в будни, и по воскресеньям мы учились до рези в глазах и звона в ушах. А когда удавалось вздремнуть, под подушкой нудел гипнопедический динамик.

Строевые песни для нас были подобраны не из воодушевляющих, совсем даже наоборот. «Армия мне не друг, друг мне мой старый плуг», «Я больше не желаю знать войну», «„Не забирайте сына“, – рыдает горько мать». И самая наша любимая, с припевом про заблудшую овечку: «Господи, грешника не покинь! Бе-е! Йе-е! Бе-е!»

Вот только не припомню, чтобы хоть разок меня взяла хандра. Пожалуй, было просто не до нее. Тут не пришлось, как в учебке, преодолевать психологическую «вершину», зато ни на миг не отпускал страх перед отчислением. Особенно подводило слабое знание математики. Сосед по комнате, колонист с Геспера, которому удивительно шло странное имя Ангел, самоотверженно подтягивал меня в ночные часы.

Почти все наши инструкторы были инвалидами, большинство в офицерских званиях. Те же, кто мог похвастаться полным комплектом конечностей и органов зрения и слуха, ходили в сержантах; хватало и сержантов-калек.

Наш тренер по грязной драке носил пластиковый ортопедический воротник и ездил в кресле с мотором – от шеи и до пяток он был парализован. Но язык у него был в порядке, глаз – что твой фотоаппарат, а свирепая манера анализировать и критиковать с лихвой компенсировала мелкие физические недостатки.

Поначалу я недоумевал, что мешает столь явным претендентам на отставку по состоянию здоровья и полное пенсионное обеспечение вернуться домой. Но только поначалу.

Самым ярким событием моего кадетского периода жизни, пожалуй, надо считать визит энсина Ибаньес, черноглазого пилота-стажера с корвет-транспорта «Маннергейм». Миниатюрная, как статуэтка, и сногсшибательная в белой космофлотской парадке, Карменсита появилась, когда мой класс построился на вечернюю поверку, и, пока она дефилировала вдоль шеренг, я слушал хлопки – это глаза моих товарищей выскакивали из орбит. Решительно подойдя к дежурному по части, она ясным, проникновенным голоском произнесла мое имя.

Дежурный, капитан Чандар, слыл букой, который не улыбался даже родной мамаше в младенчестве, но он улыбнулся малютке Кармен, страшно напрягая лицевые мышцы, и признал факт моего присутствия. А она, помахивая длинными черными ресницами, сообщила, что ее корабль в порту не задержится и что ей хотелось бы поужинать в моем обществе.

Вот так мне досталось трехчасовое увольнение, совершенно беспрецедентное и воистину немыслимое. Неужто на флоте изобрели новую технику гипноза, но армию с ней еще не ознакомили? Или секретное оружие Карменситы слишком древнее, чтобы ему нашлось применение в мобильной пехоте? Как бы то ни было, мне повезло вдвойне. Я чудесно провел время, и мой престиж в школе, до этого момента не очень-то высокий, вырос до небес.

Да, это был шикарный вечер, и он вполне стоил неудовлетворительных оценок на двух утренних занятиях. Правда, его малость омрачила весть о гибели Карла – на Плутоне жуки разгромили нашу исследовательскую станцию. Но я, как и Кармен, уже привык держать такие удары.

Ей удалось изрядно меня удивить. За ужином она расслабилась и сняла шляпу, и я не увидел смоляных локонов. Я знал, что на флоте у женщин мода стричься наголо, ведь непрактично носить длинные волосы на боевом корабле, особенно пилоту, – вдруг рассыплются при маневрировании в условиях нулевой гравитации. Да если на то пошло, я собственный череп выскребал бритвой, исходя из соображений удобства и гигиены. Но как расстаться с милым сердцу образом малютки Кармен, обладательницы пышных волнистых кудрей?

Оказалось, стоит чуть привыкнуть, и уже нравится. Если девушка с шевелюрой хороша, то она и без волос останется симпатичной. И такая стрижка помогает отличать флотских цыпочек от гражданских, это своего рода знак принадлежности, вроде золотого черепа, причитающегося каппеху за боевую высадку. Облик Кармен выиграл, ему добавилось элегантности и достоинства, и только теперь я полностью осознал, что она офицер и воин, а не просто красавица.

Возвращаясь в казарму, я видел небо в алмазах. Меня сопровождал слабый аромат духов – от Кармен достался прощальный поцелуй.

Одну из дисциплин, преподаваемых в ШКО, не могу не упомянуть особо. Это история и нравственная философия. Я удивился, обнаружив ее в учебном плане. Казалось бы, что общего у ИНФ с организацией боя и управлением взводом? К войне она имеет лишь то отношение, что ставит вопрос: зачем нужно воевать? Но ведь любой кандидат нашел для себя ответ задолго до того, как прибыл в школу. И вообще, мобильный пехотинец воюет просто потому, что он мобильный пехотинец.

Я предположил, что курс повторяется для тех из нас, кто не слушал его в школе, а таких наберется, пожалуй, треть. В моем классе двадцать процентов кадет были родом не с Земли – колонисты куда охотнее шли в армию, чем мои соотечественники. Да и среди землян хватало выходцев с ассоциированных территорий и других мест, где ИНФ не преподавалась. Так что я надеялся отдохнуть на этих занятиях и сберечь силы для других, трудных, где знаки после запятой.

Напрасная надежда. Оказалось, тут не то что в средней школе – надо шевелить извилинами. Причем не ради хорошей оценки на экзамене. Экзамены будут, как и рефераты, и контрольные, – будет все, кроме оценок. Вместо оценки – личное мнение преподавателя о способностях ученика. Если это мнение сложится не в твою пользу, тобой займется комиссия. Ей решать, стоит ли обучать тебя дальше или лучше крепким пинком спровадить на гражданку. Начальники вполне могут прийти к выводу, что ты не нужен армии ни в офицерском, ни в любом другом звании, сколь бы ловко ни обращался с оружием.

История и нравственная философия – как мина замедленного действия. Среди ночи просыпаешься и ломаешь голову: а что преподаватель имел в виду? Когда я в школе учился, было точно так же: сентенции подполковника Дюбуа снова и снова меня ставили в тупик. Вдобавок я не понимал, почему этот предмет относится к естественно-научным. Ну что за чепуха, в самом деле? Чем он похож на физику или химию? И если бы не жаркие споры на уроках, я бы ничегошеньки не усвоил.

Зачем нужно воевать? Я не догадывался, что именно это «мистер» Дюбуа пытается мне объяснить. Понял гораздо позже, уже когда сам был на войне.

Итак, почему я должен воевать? Разве это не абсурд – подставлять мою нежную кожу под свирепые удары недружественных инопланетян? Тем более что платят сущую мелочь, рабочий день ненормированный, условия труда ужасные. Не лучше ли посидеть дома и подождать, пока с проблемой разберутся толстокожие дуболомы, которым такие игры в радость? Тем более что этих самых инопланетян я в глаза не видел и мне лично они ничего плохого не сделали, пока я не вломился в их дом и не шарахнул ботинком по их чайному столику. Ну бред же!

Или я обязан драться только потому, что служу в мобильной пехоте? Братишка, ты не собака Павлова. Не пускай слюни, работай головой.

Наш преподаватель майор Рейд, даром что слепой, имел пугающую привычку смотреть на тебя в упор и называть по фамилии. Мы вспоминали последствия войны Русско-Англо-Американского Союза с Китайской Гегемонией, то есть события, случившиеся в 1987-м и позднее. Урок шел в тот день, когда до нас добралась весть о вражеском ударе по Сан-Франциско и долине Сан-Хоакин. Я полагал, что майор не упустит возможности произнести зажигательную речь. Ведь теперь даже последний шпак должен сделать выбор: или мы, или жуки. Хочешь выжить – воюй!

Майор Рейд не упомянул Сан-Франциско. Он предложил нам, обезьянам, вспомнить Нью-Делийский переговорный процесс, на котором проблема военнопленных сначала игнорировалась, а потом и вовсе выпала из повестки; когда же переговоры зашли в тупик, одна из сторон отказалась отпустить пленных. Другая освободила своих, и они отправились на родину – кроме тех, кто пожелал остаться. Происходило это в период, получивший название Беспорядки.

Выбранной майором жертве было приказано рассказать о тех, кого не отпустили. Это уцелевшие бойцы двух британских воздушно-десантных дивизий и несколько тысяч гражданских, захваченных главным образом в Японии, на Филиппинах и в России и обвиненных в «политических» преступлениях.

– Там и других военнослужащих было много, – продолжала жертва майора Рейда, – плененных в ходе войны и после нее. По слухам, некоторых захватили еще в прежнюю войну, да так и не освободили. Точная численность неосвобожденных до сих пор неизвестна. Наиболее правдоподобная цифра – шестьдесят пять тысяч.

– Что значит «наиболее правдоподобная»?

– Ну… так в учебнике, сэр.

– Попрошу быть точным в высказываниях. Сколько на самом деле было неосвобожденных? Больше ста тысяч? Меньше?

– Э-э-э… Не знаю, сэр.

– И никто не знает. Больше тысячи?

– Вероятно, сэр… Почти наверняка.

– Не «почти», а «наверняка», потому что никак не меньше тысячи военнопленных совершили побег, сумели добраться до родины и были учтены. Похоже, вы плохо подготовились. Мистер Рико!

Так… теперь я – жертва.

– Да, сэр.

– Тысяча неосвобожденных военнопленных – это достаточная причина для начала или возобновления войны? С учетом того, что миллионы ни в чем не повинных людей могут погибнуть… нет, обязательно погибнут.

Я колебался недолго:

– Да, сэр! Более чем достаточная.

– Прекрасно. А один военнопленный, не получивший свободу, – достаточная ли причина для начала или возобновления войны?

Тут я замялся. Знал, как должен ответить мобильный пехотинец, но догадывался: майор ждет чего-то другого.

– Думайте, мистер, думайте, – резко произнес майор. – У нас верхний предел – тысяча, а нижний – единица. Вы же не согласитесь оплатить вексель, в котором написано «от одного до тысячи фунтов». А войну развязать – это не с пригоршней монет расстаться. Подвергнуть опасности страну, а на самом деле даже две, чтобы спасти одного человека, – разве это не преступление? А что, если он не заслуживает спасения? А что, если он умрет, не дождавшись свободы? Ежедневно люди тысячами гибнут по разным бытовым причинам… Стоит ли рисковать из-за одного? Не слышу ответа! Скажите «да» или «нет», не задерживайте класс.

Он меня наконец допек, и я выдал ответ каппеха:

– Да, сэр!

– Что – «да»?

– Хоть тысяча, хоть один – без разницы, сэр. Надо драться.

– Так-так… Количество удерживаемых в плену не имеет значения. Ну, допустим. А теперь обоснуйте ваш ответ.

Тут я проглотил язык. Знал, что ответ верный, но не знал почему. А майор дожимал меня:

– Аргументируйте, мистер Рико. ИНФ – точная наука. Вы сделали математическое утверждение, вот и извольте предоставить доказательство. В противном случае можно будет сказать по аналогии, что одна картофелина стоит как тысяча картофелин, не больше и не меньше. Я прав?

– Нет, сэр.

– Почему? Обоснуйте.

– Люди – не картошка.

– Хорошо, мистер Рико, хорошо! Ладно, на сегодня хватит, пожалеем ваш изнуренный мозг. Подготовьте к завтрашнему занятию обоснованный ответ на мой первый вопрос, в символической логике. Даю подсказку, она в сегодняшней главе, в седьмой сноске. Мистер Саломон! Расскажите, как из Беспорядков выросла современная политическая организация. И как насчет ее нравственной состоятельности?

Салли кое-как продрался сквозь первую часть. Впрочем, никто из нас не смог бы ясно изложить историю Федерации. Просто однажды появилась сверхдержава, а потом она расширилась. В конце двадцатого века рухнули национальные государства, но вакуум должен был чем-то заполниться, и тут во многих местах очень пригодились ветераны. Войну они проиграли, в большинстве лишились работы; им не нравился Нью-Делийский мирный договор, особенно в части военнопленных; и они умели сражаться. Но это не было революцией. Ближайшая аналогия – переворот 1917-го в России: режим пал и к власти пришла новая сила.

События множились по шаблону, а сложился этот шаблон, насколько известно, в Абердине. Там ветераны создали «комитет бдительности» с целью прекращения грабежей и насилия. Кое-кого пришлось повесить, даже двоих ветеранов, а потом было решено, что «комитет» может состоять только из людей с военным опытом, которые доверяют друг другу и больше никому. Поначалу это имело мало общего с законностью, но лет за двадцать-тридцать то, что начиналось как чрезвычайная мера, переросло в конституционную практику.

Вероятно, эти шотландцы говорили между собой: «Да, мы вынуждены вешать наших товарищей-ветеранов, но какого черта гражданские смеют что-то вякать? Мы кровь проливали, а они уклонялись от призыва, спекулировали на черном рынке, гребли двойную плату за сверхурочную работу. Баста! Теперь эта сволочь, так ее растак, побудет у нас на побегушках, пока мы, обезьяны, не приведем мир в порядок».

На их месте я бы наверняка рассуждал именно так. Историки сошлись во мнении, что антагонизм между гражданскими и вернувшимися с фронта солдатами был очень силен, – нам сейчас и не представить насколько.

Все это Салли рассказывал по-своему, не так, как в учебнике. Наконец майор Рейд остановил его:

– Завтра на занятие принесете конспект, три тысячи слов. Мистер Саломон, вы можете назвать причину – не историческую, не теоретическую, а сугубо практическую, – по которой в наше время полноценное гражданство предоставляется только отслужившим в армии?

– Мм… Потому что это отборные люди, сэр. Самые умные.

– Абракадабра!

– Сэр?

– Что, слишком длинное слово? Есть и покороче: чушь, дичь. Служилые люди ничуть не умнее других. Во многих отношениях штатские интеллектуально превосходят военных. Отдайте власть интеллектуальной элите, и будет вам Утопия. Именно этот довод впоследствии приводился в защиту путча, случившегося незадолго до заключения Нью-Делийского договора, – я имею в виду так называемый Мятеж ученых. Дурацкая авантюра с закономерным позорным концом. Какие бы блага ни дарила человечеству наука, слепая вера в нее не является социальной добродетелью. Фанатичный ученый по своей натуре глубокий эгоист, ответственность перед обществом не входит в число его достоинств. Мистер Саломон, понятен ли вам намек?

– Мм… – промямлил Салли. – Военные более дисциплинированны?

Майор Рейд был само терпение:

– Ах если бы!.. Версия заманчивая, но не подкрепленная фактами. Пока мы с вами на службе, у нас нет права голоса. И вряд ли можно доказать, что человек, прошедший армию, обязательно сохранит дисциплинированность на гражданке. Уровень преступности среди служивших не меньше, чем среди неслуживших. И не забывайте, что отставники мирного времени – это в массе своей нонкомбатанты из вспомогательных войск, не прошедшие горнило настоящей воинской муштры. Их подгоняли и заставляли перерабатывать, иногда они подвергались опасности – но не более того. Тем не менее их голоса учитываются. – Преподаватель улыбнулся. – Мистер Саломон, я вам задал вопрос с подвохом. Вот ответ на него: наш государственный строй заслуживает существования по той же сугубо практической причине, по которой заслуживает существования все, что нормально функционирует.

Тем не менее всегда полезно вникать в детали. На протяжении всей своей истории человечество решало задачу: кому доверить полноценное гражданство, чтобы его ценили и берегли и чтобы оно приносило пользу всем. На раннем этапе надежды возлагались на абсолютную монархию, и та крепко держалась за свою привилегию, нарекши ее «священным правом королей». Обычно в таких делах люди полагались на волю божью, но иногда предпринимались попытки выбрать мудрого монарха – например, шведы короновали француза, маршала Бернадота. Проблема в том, что во все времена запас Бернадотов невелик.

Человечество испробовало тысячи способов организации общества, от абсолютной монархии до полной анархии, а способам предложенным, но неиспробованным вообще несть числа. Вплоть до жутких противоестественных концепций, вроде платоновского муравьиного коммунизма с обманчивым названием «Республика». Но цель у попыток всегда благородная: создать структуру власти, которая обеспечит нации стабильность и процветание.

Любой государственный строй ради достижения этой цели ограничивает права граждан, не подпуская к избирательным урнам тех, кто считается недостаточно разумным, чтобы правильно распорядиться своим голосом. Повторяю, это делают все политические режимы, даже так называемые абсолютные демократии лишали избирательного права никак не меньше четверти населения, исходя из таких критериев, как возраст, происхождение, избирательный налог, наличие судимостей и так далее. – Майор цинично улыбнулся. – Хоть убейте, не поверю, что тридцатилетний дебил выбирает умнее, чем пятнадцатилетний гений… Однако то была эпоха «священного права простолюдинов». Не важно, они дорого заплатили за свою глупость.

Избирательное право ограничивалось по национальной, расовой, половой и религиозной принадлежности. Вводились разные цензы: возрастной, образовательный, имущественный и другие. Все политические системы, которые это практиковали, работали, но работа никогда не бывала хорошей. И такие режимы считались тираническими, они накапливали недовольных и в конце концов рушились сами или свергались.

Теперь у нас очередная политическая система… и она работает хорошо. Ворчунов хватает, но никто не бунтует. Рамки личной свободы – самые широкие в истории, законов – минимум, налоги щадящие, уровень жизни настолько высок, насколько позволяет уровень технологий, преступность рекордно мала. Чем это объясняется? Не тем, что наши избиратели умнее других людей. От этого аргумента мы отказались.

Мистер Таммани, возьметесь ли объяснить, чем современная политическая система лучше тех, которые были у наших предков?

Не знаю, откуда у Клайда Таммани такая фамилия. Я считал его индусом. Клайд ответил:

– Рискну предположить, что избиратели – это небольшая группа, они понимают, насколько важны их решения, и предварительно изучают вопрос.

– Прошу без предположений, ИНФ – точная наука. Да и неверно ваше предположение. Во многих других системах правящей верхушкой была небольшая группа людей, вполне понимающая значение своей деятельности. Более того, наши полноправные избиратели не везде являются малочисленной фракцией. Вы знаете или должны знать, что среди взрослых процент таких граждан меняется от восьмидесяти на Искандере до менее трех в некоторых странах Земли, но правительства везде более или менее одинаковые. Не выдерживает критики и утверждение, что полноценные граждане – это отборные люди. Чтобы выполнять обязанности избирателя, не требуется особый талант, опыт или мудрость. Так какая же разница между нашими избирателями и гражданами прошлых эпох? Довольно предположений, я скажу то, что самоочевидно и бесспорно. В нашей системе только тот получает право голосовать и работать в государственном аппарате, кто добровольной и трудной службой доказал, что интересы коллектива он ставит выше личной выгоды.

И тут мы наблюдаем одно отличие, сугубо практического свойства.

Человек может не обладать сильным умом или гражданскими добродетелями, но средний показатель его полезности несравнимо выше, чем у любого другого класса или правящей элиты в истории. – Майор нащупал пальцем стрелки на циферблате старинных часов. – Время почти истекло, а нам еще надо определиться с нравственной базой нашей модели самоуправления. Ее успешность, которую мы сейчас наблюдаем, никоим образом не случайна. Давайте не забывать, что это научная модель, а не воздушный замок. Реальность – это то, что есть, а не то, что нам хочется видеть. Избирательное право – это власть. Высшая власть, от которой происходят все остальные формы власти. К примеру, моя – позволяющая ежедневно тянуть из вас жилы.

Да, если угодно, это насилие! Полноценное гражданство – не что иное как насилие, голое и неприкрашенное. Это власть топора и фасций. И не имеет значения, десять человек ее держат в своих руках или десять тысяч. Мир состоит из дуалистических противоречий. Что есть обратная сторона власти? Мистер Рико?

На этот раз мне достался легкий вопрос.

– Ответственность, сэр.

– Аплодисменты! И практическая целесообразность, и математически подкрепляемые нравственные соображения подталкивают нас к выводу, что власть и ответственность должны быть равны. Иначе неизбежен дисбаланс, вроде разности потенциалов, которая заставляет электроны бежать между точками цепи. Допускать к власти людей безответственных – все равно что сеять ветер, а требовать ответственности от того, кто не располагает властью, – верх идиотизма. Неограниченные демократии оказались неустойчивы, потому что граждане не контролировали цели и способы применения своей суверенной власти… если только трагическая логика истории не принуждала их к такому контролю. Тот единственный «избирательный налог», который платим мы, в те времена был немыслим. Не предпринималось никаких попыток определить меру ответственности избирателя за власть, которой он обладал, власть в буквальном смысле неограниченную. Голосуя за нереальные решения, он получал вполне реальную катастрофу – и ответственность за нее волей-неволей ложилась на его плечи и уничтожала как его самого, так и воздвигнутый им замок на песке.

При поверхностном взгляде наша политическая система очень мало отличается от типичной неограниченной демократии. Раса, цвет кожи, происхождение, территория проживания, достаток, пол, убеждения – все это не играет роли, и любой может получить полноценное гражданство ценой короткой и нетрудной службы. Нашим пещерным предкам такое испытание показалось бы пустяковым. Однако это и есть та небольшая разница между системой, построенной на фактах и в силу этого жизнеспособной, и системой, нестабильной из-за внутренних противоречий. Поскольку полноценное гражданство является высшим уровнем управления человеческим обществом, мы позаботились о том, чтобы приобретатель такового гражданства поднимался и на высший уровень социальной ответственности. Если человек желает участвовать в управлении своим государством, то он обязан и защищать это государство, при необходимости подвергая опасности свою жизнь. Таким образом, максимальная власть, которую может получить человек, соизмеряется с максимальным долгом, который он может выплатить. Инь и ян в чистом виде.

Чуть помолчав, майор спросил:

– Кто-нибудь объяснит, почему не было ни одной попытки свержения нашего строя? Притом что все правительства в земной истории подвергались таким посягательствам? И притом, что у нас недовольных хватает, они жалуются непрестанно и во весь голос?

Ответить попытался один из кадет постарше:

– Сэр, революция сейчас невозможна.

– Да. Но почему?

– Потому что для революции, для вооруженного восстания мало одного недовольства, нужна еще и агрессивность. Революционер готов драться насмерть, иначе он не революционер, а салонный радикал. Надо отделить самых буйных, сделать из них овчарок – и тогда овцы не доставят хлопот.

– Хорошо сказано! Аналогии всегда сомнительны, но ваша близка к фактам. Завтра принесете математическое обоснование. Времени осталось на один вопрос, вы задаете, я отвечаю. Ну, кто смелый?

– Сэр, а почему… ну, это… нельзя превысить лимит? Всех призывать на службу, и пусть потом все голосуют.

– Молодой человек, вы можете вернуть мне глаза?

– Сэр? Э-э-э… Нет, сэр.

– Уверяю вас, это гораздо проще, чем привить моральную ценность, в нашем случае социальную ответственность, индивидууму, у которого ее нет и которому вовсе не хочется ею себя обременять. Вот почему мы сделали так, что уволиться из армии легче, чем в нее попасть. Социальная ответственность на уровне выше семейного, максимум племенного, требует воображения, преданности, верности, всех высших добродетелей, которые человек должен развить в себе сам. Навязывать их бесполезно, они будут отторгнуты. Раньше армии комплектовались на основе воинской повинности. Найдите в библиотеке доклад психиатра Мейера о промывке мозгов у военнопленных в ходе так называемой Корейской войны тысяча девятьсот пятидесятых и приготовьте к следующему занятию его анализ.

Он провел пальцами по своим часам:

– Урок закончен. Разойтись.

Майор Рейд обожал заваливать нас работой.