Двойная звезда. Звездный десант (сборник) Хайнлайн Роберт

На мои оклики Голландец не отвечал. Температура тела – тридцать семь градусов, дыхание, сердцебиение и деятельность мозга не регистрируются. Плохо дело… Но нельзя исключать, что он жив, а «умер» его костюм. Этой мыслью я и успокаивал себя, забыв, что в неисправном бронескафандре не может работать и датчик температуры. Как бы то ни было, я сорвал с пояса «открывашку» и приступил к извлечению Голландца из скафандра, стараясь одновременно следить за обстановкой.

Тут в шлеме зазвучал сигнал общего отхода – и не дай вам бог такое услышать. «Спасайся, кто может! Эвакуация! Берите раненых и бегите к ближайшему бую! Шесть минут! Спасайся, кто может!.. К ближайшему бую! Эвакуация…»

Я заторопился.

Из скафандра удалось извлечь голову напарника – отдельно от тела. Так что пришлось бросить труп и дать деру. Будь я чуть поопытней, прихватил бы боеприпасы Голландца, но тогда мои мозги соображали туго. Я запрыгал прочь – к опорнику, куда направлялись все уцелевшие из моей секции.

Они уже эвакуировались, я остался в одиночестве. Навалилось отчаяние. Но тут пришел сигнал сбора, не «Янки Дудль» со шлюпки «Вэлли-Форджа», а другая мелодия, незнакомая – «Сахарный цветок».

Плевать, главное, что есть буй. К нему-то я и направился, щедро расходуя остатки топлива. И заскочил в шлюпку за миг до того, как задраили люк. Меня доставили на борт «Фуртрека» в состоянии шока, такого глубокого, что я даже не мог вспомнить личный номер.

Говорят, операция «Жучиный дом» завершилась «стратегической победой». Но я там был, и я знаю: нам здорово надрали задницу.

Через шесть недель (а по ощущениям – через шестьдесят лет) в базе космофлота на Заповеднике я взошел на борт шаттла, потом с него перебрался на «Роджер Янг» и доложился борт-сержанту Джелалу. В проколотом левом ухе я носил пробитый череп с косточкой. Со мной был Эл Дженкинс, щеголявший такой же серьгой. Наш Котенок даже не выбрался из трубы. «Диких котов» уцелела горстка, да и тех раскидали по всему флоту. Примерно половину состава мы потеряли при столкновении «Вэлли-Форджа» и «Ипра», кошмарная суматоха на планете увеличила наш урон до восьмидесяти процентов с лишним, и начальство рассудило, что сохранить подразделение невозможно. Куда проще его расформировать и сдать в архив документацию. А когда заживут шрамы, рота «К», она же «дикие коты», возродится с новыми людьми и старыми традициями.

Кроме того, в других частях появилась прорва вакансий.

Сержант Джелал принял нас очень тепло, сообщил, что мы попали в шикарное подразделение, «лучшее на флоте», и что корабль тоже отличный. Наши сережки он как будто не заметил. В тот же день мы отправились с ним в нос «Роджера Янга», к лейтенанту; тот улыбался весьма любезно и говорил с нами отеческим тоном. Я заметил, что Эл Дженкинс успел снять серьгу перед этой короткой беседой. Сам я поступил так же – уже убедился, что никто из «хулиганов Расчека» черепов не носил.

Для них не имело ни малейшего значения, сколько у тебя боевых высадок, где и как ты воевал. Либо ты один из них, либо нет, и если ты не «хулиган», они тебя в упор не видят.

Мы в это подразделение попали не вчерашними курсантами, а обстрелянными бойцами, поэтому получили минимальный кредит доверия. К нам относились как к равным, но с холодком отчужденности – давали понять, что мы пока не члены семьи, а всего лишь гости.

Но не прошло и недели, как мы побывали на боевой операции, после чего стали полноценными «хулиганами Расчека», кровными братьями, своими в доску. К нам теперь обращались по имени; нас наравне с другими наказывали за нарушения; у нас занимали и нам одалживали; мы присутствовали на совещаниях, где могли свободно высказывать свое дурацкое мнение и столь же свободно молчать в тряпочку. Мы даже обращались по именам к младшим командирам – разумеется, не при исполнении ими служебных обязанностей. Сержант Джелал всегда был при исполнении. Разве что на грунте, случайно столкнувшись, можно было сказать ему «Джелли» и уступить дорогу с таким видом, будто его царственный ранг ничего не значит для «хулиганов».

А вот лейтенанту мы никогда не говорили «мистер Расчек» или даже «лейтенант Расчек». Только «лейтенант», причем в третьем лице. Нет бога, кроме лейтенанта, и сержант Джелал – пророк его. Если Джелал сказал «нет», то с этим можно поспорить – по крайней мере, такое позволяется подчиненным ему сержантам. Но если он заявил: «Лейтенанту это не понравится!» – все, тема закрыта. Окончательно и бесповоротно. Никто не рисковал проверить: а может, все-таки понравится лейтенанту?

Расчек был нам как родной отец. Любил нас, баловал, но при этом ухитрялся держать большую дистанцию между собой и нами. Так было и в пути, и при высадке – но не на грунте. С момента приземления каждый солдат взвода, разбросанного на сотню квадратных миль, постоянно чувствовал его трогательную заботу. Даже не представляю, какое волшебство помогало ему уследить за всеми нами. В разгар драки по командирскому каналу мог прозвучать его твердый голос: «Джонсон, свяжись с шестым отделением, у Смитти проблема!» Лейтенант замечал проблему даже раньше, чем командир отделения Смита, и как же это грело наши сердца! Любой из нас был абсолютно уверен: если ты еще жив, лейтенант не сядет в эвакошлюпку без тебя. На Жучиной войне земляне попадали в плен – но только не бойцы штурмового взвода «хулиганы Расчека».

Джелли жил вместе с нами и был нам мамашей – заботливой и чуткой, но строгой. Он нас не баловал ничуть, но и лейтенанту не докладывал о наших проступках. Никто из «хулиганов» не был осужден военным трибуналом и выпорот.

Даже внеочередные наряды Джелли раздавал неохотно – у него были другие средства. На ежедневной проверке он мог тщательно осмотреть тебя и бесцеремонно заявить: «Пожалуй, на флоте ты бы выглядел получше. И чего б не перевестись?» Это отлично заменяло холодный душ. Все мы были убеждены, что флотские спят, не снимая формы, и не моются ниже воротника.

Джелли не приходилось дрючить рядовых, он дрючил младших командиров и был уверен, что они не дадут спуску нижним чинам.

Когда я попал на «Роджер Янг», меня зачислили в отделение Рыжего Грина. Через пару высадок, уже ощущая себя полноценным «хулиганом» и вообще крутым перцем, в разговоре с Рыжим я огрызнулся. Джелли об этом даже не узнал: Рыжий отвел меня в душевую и вправил мозги. Я не обиделся на побои. Мы вскоре подружились, и комод даже рекомендовал меня в ланс-капралы.

На самом деле мы ведать не ведали, в форме или раздетыми спят флотские. Мы жили в своем кубрике, а команда корабля – в своих. На нашей территории флотским были не очень-то рады, если они приходили не по делу. Все-таки у каждого социума свои поведенческие нормы, или я не прав?

У лейтенанта была каюта в расположении офицеров мужского пола, во флотской части корабля, но мы там появлялись крайне редко и исключительно по долгу службы – например, караульной. На «Роджере Янге» был смешанный экипаж: капитан и пилоты – женщины, прочий состав – частично женский. За тридцатой переборкой находился женский отсек, и проход в него круглосуточно охраняли два мобильных пехотинца. В боевой ситуации эта дверь, как и все герметичные двери на корабле, наглухо задраивалась, любое передвижение между отсеками прекращалось. В обычной же обстановке офицер мог пройти через «тридцатку» по служебной надобности. Рядом с женским обиталищем располагалась столовая для офицеров обоих полов; ее посещал и наш лейтенант. Но люди там не задерживались, они насыщались и уходили. Возможно, на других корвет-транспортах обстояло иначе, но на «Роджере Янге» дисциплина была строжайшей. И наш лейтенант, и капитан Деладре желали иметь на борту идеальный порядок.

Вообще-то, наряд в караул считался привилегией. Стоишь себе у двери, руки сложены на груди, ноги на ширине плеч, ни о чем не думаешь, балдеешь, и порой тебя согревает своим появлением небесное создание. Правда, обратиться к нему ты можешь только по делу. Однажды меня вызвали непосредственно к капитану, и она сама со мной поговорила. Посмотрела на меня в упор и сказала: «Пожалуйста, отнесите это старшему механику».

Обычно мое дневальство во флотских отсеках сводилось к уборке помещения и чистке электронного оборудования под неусыпным надзором Мильяччо по прозвищу Падре, командира первой секции, – точно так же когда-то я трудился под присмотром Карла. Высадки случались нечасто, в промежутках всем хватало будничной работы. Тот, кто не обладал особыми талантами, надраивал переборки. Заниматься этим можно было бесконечно – понятия «чисто» для сержанта Джелала не существовало. У мобильной пехоты железный закон: воюют все и работают все.

Главным поваром у нас был сержант Джонсон, командир второй секции, добродушный здоровяк из Джорджии, исключительно одаренный кулинар. Выпрашивать у него пищу было несложно; он сам любил перекусить между штатными трапезами и прощал эту слабость другим. Когда первой секцией командует священник, а второй – повар, у тебя окормлены и тело, и душа. О чем еще можно мечтать? Только о том, чтобы эти парни возвращались из боя целыми и невредимыми.

Ну а если повезти может только одному, кого бы ты выбрал? Интересный вопрос. Мы часто его обсуждали, но ни к какому выводу не пришли.

«Роджеру Янгу» хватало дел. Мы десантировались многократно, и операции были разнообразными. А когда каждый бой не похож на предыдущие, шаблон не сложится и противник твои действия не предугадает. Но в генеральных сражениях мы уже не участвовали, только в одиночных рейдах: патрулирование, преследование, зачистка. Что греха таить, не было тогда у Земной Федерации сил для великих битв. Катастрофа на Клендату слишком дорого обошлась, мы потеряли много кораблей и умелых бойцов. Требовалась передышка, чтобы зализать раны и пополнить ряды.

А тем временем маленькие быстрые корабли, среди них «Роджер Янг» и другие корвет-транспорты, жалили где только можно, не давали противнику покоя, пускали ему кровь, сбивали с позиций. Мы несли потери, латали пробоины и возвращались на Заповедник за новыми капсулами. Меня по-прежнему трясло перед каждой высадкой, но настоящие бои случались редко и продолжались недолго. А в промежутках я жил обычной походной жизнью в семье «хулиганов».

И это самый счастливый период моей жизни, о чем я в ту пору даже не подозревал. Я ныл и ворчал наравне с остальными, и это мне тоже нравилось.

И мы не несли реального урона – до того дня, когда погиб лейтенант.

Наверное, это был худший день на моем веку. Мне ведь и без того было тошно. Когда жуки сровняли с землей Буэнос-Айрес, там погибла моя мать.

Об этом я узнал, когда мы в очередной раз прилетели на Заповедник за новой партией капсул. Туда как раз пришла почта, и я получил письмо от тети Элеоноры. Письмо добиралось обычным порядком, то есть очень долго, – тетя могла послать грамму, но почему-то этого не сделала. Оно было совсем коротенькое, всего три горькие строчки. Тетя почему-то считала меня виновным в гибели мамы. То ли потому, что я был в армии, а значит, как-то мог предотвратить налет, то ли она возомнила, что мать не отправилась бы в Буэнос-Айрес, если бы я остался дома. Пожалуй, в письме сквозили оба упрека – вот и пойми эту женскую логику.

Я разорвал письмо и постарался о нем забыть. Решил, что отец тоже погиб, – разве бы он отпустил маму одну в такую даль? А что об этом не сказано в письме, так для тети Элеоноры папа всегда был фигурой умолчания – вся ее любовь досталась сестре. Я угадал лишь отчасти. Впоследствии узнал, что папа планировал лететь с мамой, но какие-то чрезвычайные обстоятельства вынудили его остаться и перебронировать билет на следующий день. Тетя об этом не написала.

Через пару часов меня вызвал лейтенант и очень деликатно поинтересовался, стоит ли мне вместе с «хулиганами» отправляться в новый поход, не лучше ли восстановить силы на Заповеднике. Напомнил, что у меня накопилось много неиспользованных увольнений. Уж не знаю, откуда он узнал о моей утрате. Я ответил отказом, мол, спасибо, сэр, но лучше дождусь, когда взвод в полном составе отправится в СКУ[7]. И хорошо, что отказался, иначе бы я не был рядом с лейтенантом в момент его гибели. Наверное, меня бы насмерть заела совесть.

Все произошло очень быстро, перед самой эвакуацией. В третьем отделении ранило бойца – не тяжело, но он свалился. Замкомсекции отправился его забирать и не уберегся сам. Как обычно, лейтенант следил сразу за всеми, считывал жизненные показатели каждого из нас. Впрочем, так было или не так, теперь можно только догадываться. Лейтенант убедился, что замкомсекции жив, и вытащил обоих, каждого держа под мышкой. С расстояния двадцать футов забросил их в эвакошлюпку, где уже сидели все мы. Позиции были нами оставлены, противник не встречал противодействия. Прямое попадание – и мгновенная смерть.

Я намеренно не называю фамилии рядового и «замка». Совершенно не важно, кого спасал лейтенант в последний миг своей жизни. На месте того рядового мог оказаться я. Важно другое: наша дружная семья внезапно лишилась главы. Мы потеряли того, кому были обязаны своим именем; мы лишились отца, сделавшего нас теми, кто мы есть.

Вскоре после безвременного ухода лейтенанта капитан Деладре пригласила сержанта Джелала отобедать с нею и с начальниками других подразделений и служб. Но он вежливо отказался. Если среди ваших знакомых найдется вдова с железным характером, управляющая семьей так, словно патриарх всего лишь ненадолго вышел, вы меня поймете. Джелли держался с нами строже, чем раньше, и его «лейтенанту это не понравится» теперь звучало сурово до невыносимости. Впрочем, не так уж и часто звучало.

В организационном плане почти ничего не изменилось. Сержант не перетасовал нас, он лишь переставил заместителя командира второй секции на номинальную должность взводного сержанта, а командиры секций остались там, где они были наиболее полезны, то есть на своих должностях. Меня же, на тот момент ланс-капрала и замкомода, он повысил до капрала и поставил на декоративную, в сущности, должность замкомсекции. Взводом Джелли управлял в прежней манере, то есть так, будто лейтенант не покидал своей каюты, но своевременно отдавал ему распоряжения.

Это нас и спасло.

11

Я не могу предложить ничего, кроме крови, тяжелого труда, слез и пота.

У. Черчилль, воин и государственный деятель XX века

В том нападении на тощих, когда погиб Диззи Флорес, сержант Джелал впервые выполнял обязанности взводного на грунте. По возвращении комендор, который пристыковывал нашу шлюпку, задал мне вопрос:

– Ну и как прошло?

– Рутина, – коротко ответил я.

Наверное, парень спрашивал дружески, но я был не в настроении. Меня обуревала сумятица чувств. Печаль – погиб Диззи. Гордость – мы его вытащили. Злость – это оказалось бесполезно. И ко всему примешано немножко радости: я снова на корвете, руки-ноги при мне, и они целы. А вообще, как можно говорить о десантной операции с тем, кто ни в одной такой не поучаствовал?

– Правда, что ли? – сказал он. – Ну, ребята, у вас мед, а не служба: полчаса работы – месяц расслабухи. У нас-то вахты трехсменные.

– Ну да, все так, – согласился я и двинул прочь. – Кому-то везет, кому-то нет.

– Не сотрясай вакуум, солдат, – бросил комендор мне вдогонку.

Пожалуй, в словах флотского артиллериста была доля правды. Мы, каппехи, вроде авиаторов первых механизированных войн. Служба долгая и трудная, а реального боя наберется несколько часов. Все остальное время тратим на рутину: обучение, поддержание боеготовности, движение к цели, возвращение в базу, отдых, подготовка к новому походу. А в походе – тренировки, тренировки, тренировки. От операции до операции – не меньше трех недель, и в следующий раз мы нападем на другую планету, в системе другой звезды. Это будет жучиная колония. Расстояния между звездами огромны, и даже пространство Черенкова не сделало наши рейды короткими прогулками.

Между тем я получил капральские шевроны. Джелли написал рапорт о моем повышении, капитан Деладре утвердила его в отсутствие штатного командира нашего подразделения. Формально распределением вакансий занималась строевая часть, но не думайте, что я занял должность на птичьих правах. Из-за потерь этих вакансий всегда было больше, чем живых организмов, которыми их заполняли. Джелли решил – и я стал капралом, а все остальное – канцелярщина.

Все же насчет медовой службы комендор был не прав. Между высадками мы чистили, чинили, отлаживали пятьдесят три взводных бронекостюма, а еще кучу оружия и специального снаряжения. Бывало, Мильяччо осмотрит скафандр и сочтет непригодным, Джелли подтвердит его вывод, а корабельный оружейник лейтенант Фарли добавит: имеющимися средствами его не восстановить. И приходится доставать новый скафандр из складских запасов, а его расконсервация занимает двадцать шесть человеко-часов, не считая времени солдата, для которого он предназначен.

Так что работы нам хватало.

Но успевали мы и развлечься. Постоянно устраивались разные соревнования, от триктрака до борьбы за звание «почетный взвод», и у нас был лучший джаз-банд на несколько кубических светолет. Да, лучший – потому что единственный, ну и что с того? Возглавляемый сержантом Джонсоном (труба), он растапливал сердца или сотрясал переборки – в зависимости от ситуации.

После той мастерской (жаль, нет слова «мастерицкой») эвакуации без программирования баллистики Арчи Кэмпбелл, наш взводный слесарь, изготовил модель «Роджера Янга». Мы все расписались, и Арчи выгравировал наши подписи на дарственной табличке. «Крутейшему пилоту Иветте Деладре с благодарностью от „хулиганов Расчека“». Мы пригласили капитана поужинать с нами в корме, и под звуки нашего «Даунбит-комбо» самый младший из рядовых вручил подарок. Прослезившись, она поцеловала парня. А потом поцеловала Джелли, и он залился краской.

Итак, я получил шевроны. Джелли оставил меня в должности заместителя командира секции. Я не обрадовался, не дело это – прыгать через ступеньки. Мне бы послужить комодом, а я из ланса и замкомода скакнул в капралы и замкомсекции. Но я отлично понимал, какими соображениями руководствуется Джелли. Он хотел, чтобы все продолжалось как при лейтенанте, будто тот по-прежнему с нами. А значит, командиры отделений и секций должны оставаться на своих должностях.

Из-за этого я попал в щекотливую ситуацию. Командиры отделений, все трое, – старше меня, а я теперь над ними начальник. Предположим, в следующем деле что-нибудь случится с сержантом Джонсоном. Мы потеряем не только великолепного повара, но и командира секции – и заменить его придется мне. И не должно быть ни тени сомнения, что мои приказы в бою будут выполняться беспрекословно. А тень сомнения имеется. И до следующей высадки необходимо избавиться от нее.

Пора выяснить отношения с Тузом.

Из командиров отделений он самый старший не только по возрасту, но и по званию – капрал контрактной службы. Если сумею договориться с ним, два других отделения проблем не доставят.

Вообще-то, на корвете у нас не возникало трений. После того как мы вдвоем вытащили Флореса, Туз вел себя вполне прилично. С другой стороны, не было и почвы для разногласий – мы встречались только на ежедневных поверках да на разводе караула, а это процедуры формальные, не располагающие к личному общению. Но все же он давал почувствовать, что не намерен выполнять мои приказы.

Вот я и отправился к нему, когда оба не были заняты. Он лежал на койке, читал книжку из небедной корабельной библиотеки. «Космические рейнджеры против Галактики» – лихое чтиво, но сомневаюсь, что на военной службе бывает столько приключений, да еще и со счастливым концом.

– Привет, Туз. Я к тебе по делу.

Он поднял глаза:

– Да неужели? А я, вообще-то, сменился. Личное время.

– Разговор все-таки будет. Отложи книгу.

– Что за спешка? Дай хоть главу дочитать.

– Хватит, Туз. Если так интересно, могу рассказать, чем закончится.

– Не вздумай – морду набью.

Все же он закрыл книгу и сел, изобразив внимание.

– Туз, – сказал я, – что касается организации отделения, ты старше меня, ты и должен был стать замкомсекции.

– Ну вот, опять эта песня…

– Да, опять. Давай вдвоем сходим к Джонсону и попросим, чтобы он убедил Джелли.

– Ты всерьез?

– Всерьез. Так будет правильно.

– Да ну? Вот что, шпендлик, говорю как на духу: я против тебя ничего не имею. Ты, вообще-то, молодец, к Диззи тогда галопом прискакал. Но если хочешь отделением командовать, обзаведись своим. На чужие роток не разевай, понял? Мои ребята даже картошку не станут для тебя чистить.

Я вздохнул:

– Чего-то в этом роде я и ждал, но все-таки надо было попытаться. Это твое последнее слово?

– Это мое единственное слово. Первое и последнее.

– Ну хорошо. Знаешь, я по пути в душевую заглянул, там не прибрано… Давай этим займемся. Нет, не бери книжку. Джелли что говорит? У младших командиров не бывает личного времени.

Он даже не шелохнулся. Только тихо спросил:

– Шпендлик, ты правда считаешь, что без этого никак? Сказал же: я против тебя ничего не имею.

– Похоже, что никак.

– Уверен, что получится?

– Уверен, что попробую.

– Но хорошо, давай сходим.

Мы прошли в душевую. Там оказался рядовой, но он сразу сообразил, что не нуждается в срочной помывке, и исчез. Я запер дверь.

– Шпендлик, ты ведь помнишь, что нам запрещается?

– А что такого? Убивать я не собираюсь.

– Годится. Мы не хотим, чтобы нас отстранили от высадки. Кости не ломаем, разве что случайно. Устраивает?

– Устраивает. Я только куртку сниму.

– Боишься кровью замарать? – Спрашивая, он стоял в расслабленной позе.

Когда я стаскивал куртку, Туз попытался ударить в колено. Не опасно – плоскостью стопы, к тому же ненапряженной.

Мимо. Я уже был ученый.

Если бы мы работали по-боевому, это продлилось бы пару мгновений. Больше и не нужно, чтобы прикончить, или вырубить, или хотя бы ослабить противника так, чтобы он не мог продолжать поединок. Но мы договорились не калечить друг друга. Оба были молоды, в отличной физической форме, прекрасно натренированы, привычны к боли. Туз был крупнее, а я, пожалуй, малость попроворнее. При таком раскладе можно драться долго, скучно и больно – пока тебя не оставят силы или пока ты не совершишь ошибку. Но мы были профессионалами. Мы не ошибались.

Расписывать подробности не буду – не стоят они того. В памяти ничего особенного не отложилось, а дневника я тогда не вел.

И вдруг я обнаружил, что лежу на спине и Туз брызгает водой мне на лицо. Увидев, что я очнулся, он поднял меня на ноги и прислонил к переборке.

– Врежь мне!

– Чего? – Я «плыл», в глазах двоилось.

– Джонни! Врежь мне.

В поле моего зрения появилась его физиономия; я сфокусировался на ней и саданул что было сил. Которых, может, хватило бы для убийства хилого комара. Туз закрыл глаза и растянулся на палубе. И мне, чтобы не последовать его примеру, пришлось схватиться за пиллерс.

Потом Туз медленно встал.

– Ладно, Джонни, – потряс он головой, – пререканий больше не будет. Ни от меня, ни от моего отделения. Годится?

Я кивнул, и в черепе стрельнула боль.

– Мир? – спросил он.

Мы пожали друг другу руки. В кисти тоже стрельнуло.

Должно быть, о ходе войны мы знали меньше всех, хоть и принимали в ней самое непосредственное участие. С помощью тощих жуки обнаружили нашу планету и напали, разрушив Буэнос-Айрес, после чего «пограничные инциденты» переросли в полноценную войну. Это было еще до того, как мы создали мощные вооруженные силы и взялись за тощих, вынудив их фактически перейти на нашу сторону. Луна стала для Земли довольно эффективным заслоном (о чем нас не проинформировали), но по большому счету Земная Федерация войну проигрывала.

Мы и этого не знали, как и того, что с нашей стороны предпринимаются огромные усилия для разрушения вражеского союза и уже наметился успех. О том, что тощие колеблются, мы услышали лишь накануне операции, в которой погиб Флорес. Нам было велено поделикатнее обходиться с населением. Инфраструктуру разрушать можно и нужно, но туземцев желательно щадить.

Чего солдат не знает, того не выдаст в плену. Наркотики, пытки, промывка мозгов не помогут противнику вытянуть из тебя секреты, до которых ты не был допущен. Поэтому мы получали сведения исключительно тактического характера.

Если солдат не понимает, ради чего воюет, он утрачивает волю к борьбе. В прошлом по этой причине разбегались или сдавались целые армии. Но у мобильного пехотинца нет такого изъяна. Все мы пошли служить добровольно, у каждого были на то свои причины, хорошие или плохие – не суть. А теперь мы сражаемся, потому что мы – мобильная пехота. Нами, профессионалами, движет дух войскового братства. Мы «хулиганы Расчека», матерые и отъявленные, лучшие в мобильной пехоте. Когда Джелли говорит: «Пора!» – мы садимся в капсулы, спускаемся на планету и деремся. Почему мы это делаем? Потому что именно для этого и предназначены «хулиганы Расчека».

Да, мы тогда ведатьне ведали, что проигрываем войну.

Эти жуки откладывают яйца. Не только откладывают, но и запасают и при необходимости перемещают в инкубатор. Мы убиваем воина, или тысячу воинов, или десять тысяч, но не успеваем добраться до своей базы, как жуки получают пополнение. Представьте себе жука, который заведует населением. Вот он звонит подчиненному и распоряжается: «Джо, десять тысяч яиц – на разогрев; солдаты нужны к среде. И передай инженерам, чтобы запустили резервные инкубаторы, с четырнадцатого по восемнадцатый, – нас завалили заявками».

Я не утверждаю, что происходило именно так. Но ведь главное – результат. Не стоит полагать, что жуками движет слепой инстинкт, как термитами или муравьями. Они не глупее нас (безмозглые расы космических кораблей не строят!), а по части управления – далеко впереди. На обучение рядового солдата индивидуальному бою и действиям в составе подразделения мы тратим минимум год, а жучиный воин с этими знаниями и навыками вылупляется из яйца.

Каждый раз, когда мы убивали тысячу жуков, но теряли одного мобильного пехотинца, это означало победу противника по очкам. Мы выяснили, заплатив дорогую цену, насколько эффективным может быть тотальный коммунизм, если народ приспособлен к нему эволюцией. Своих солдат жучиные комиссары расходуют с такой же беспечностью, с какой мы расходуем боеприпасы. Пожалуй, нам следовало догадаться об этом раньше, вспомнив, чего стоил Русско-Англо-Американскому Союзу конфликт с Китайской Гегемонией. Но у «уроков истории» есть известный недостаток: лучше всего они усваиваются уже после того, как тебе пустили юшку.

Но все же мы учились. После каждой стычки по космофлоту распространялись технические инструкции и тактические пособия. Мы наловчились отличать рабочих от воинов. В принципе, можно приглядеться к форме панциря, но в бою на это нет времени. Если жук бежит к тебе – это воин, если от тебя – можешь повернуться к нему спиной. Мы поняли, что даже на воина не стоит тратить боеприпасы, когда он не нападает; лучше прокрасться за ним в логово. Обнаружил нору – бросай в нее газовую гранату. Через несколько секунд она тихо выпустит маслянистую жидкость, та превратится в нервный газ, опасный для жуков и безвредный для людей. Газ намного тяжелее воздуха, он потечет вниз, а ты бросишь вторую, обычную гранату и завалишь вход в нору мощным взрывом.

Нам никак не удавалось выяснить, достаточно ли глубоко проникал газ, чтобы ликвидировать цариц, но противнику эта тактика определенно не нравилась. Наша разведка получила подтверждающие сведения – и от тощих, и от каппехов, которым удалось спуститься вслед за жуками. С помощью газа мы полностью зачистили вражескую колонию на Шеоле. Возможно, жукам удалось эвакуировать цариц и «мыслителей», но по крайней мере мы научились наносить им урон.

Для нас, «хулиганов», эти газовые бомбежки были, по сути, разновидностью муштры. Начальство требовало, чтобы отделения четко выполняли задачи, соблюдали чередование действий и скакали галопом.

Но вот пришла пора отправляться к Заповеднику. Капсулы – расходный материал (как, впрочем, и пехота), и когда они заканчиваются, надо возвращаться в базу, пусть даже черенковские генераторы позволяют еще дважды облететь Галактику. Незадолго до этого пришла депеша: наш Джелли получил лейтенантское звание и должность Расчека. Джелли и рад бы дальше жить тишком, но капитан Деладре огласила приказ и потребовала, чтобы новоиспеченный лейтенант питался в носу корабля вместе с другими офицерами. Зато все остальное время он проводил с нами в корме.

Мы уже успели побывать на нескольких боевых операциях с Джелли в качестве командира взвода и привыкли обходиться без лейтенанта – это стало рутиной, хоть боль и не ушла. И вот Джелал получает офицерские шпалы, и встает вопрос: не пора ли нам переименоваться. Уж такой обычай в мобильной пехоте: подразделение носит имя своего командира.

Когда эта идея созрела в наших головах, Джонсон, как самый старший по званию, решил донести ее до Джелли и для моральной поддержки прихватил меня.

– Вам чего? – прорычал Джелли.

– Э-э-э… сержант… то есть лейтенант… мы тут подумали…

– О чем?

– Да вот, учитывая обстоятельства, ребята решили… Короче, мы теперь могли бы называться «ягуарами Джелли».

– Значит, подумали и решили? И многим ли понравилось это название?

– Единогласно, – ответил Джонсон.

– Вот как? Ну раз так, будем считать, что пятьдесят два – за и один – против. Этот «один против» перевесил.

Больше никто эту тему не поднимал.

И вот мы на орбите Заповедника. Какое счастье! У нас на борту вырубилось на двое суток внутреннее гравитационное поле, и, пока старший механик его восстанавливал, мы жили в невесомости – а я ее ненавижу. Настоящим астронавтом, надо сказать, я так и не стал, грунт под ногами – вот это по мне.

Весь взвод получил десять суток на отдых и перебрался в казарму.

Я так и не узнал координат Заповедника и каталожного номера звезды, вокруг которой он обращается. Чего не знаешь, того не выдашь. Местонахождение планеты – ультрасверхсекрет, оно известно только командирам кораблей, офицерам-пилотам и еще кое-кому… Надо полагать, всем им строжайше приказано, даже гипнотически внушено покончить с собой при угрозе пленения. Поэтому я не просто не знал – не хотел узнать. Если враг захватит Лунную базу, если даже оккупирует саму Землю, это не будет означать неминуемого поражения, при условии, что удастся переправить на Заповедник необходимые ресурсы.

Но рассказать, что собой представляет эта планета, я могу. Она похожа на Землю, только очень отсталая. Отсталая в буквальном смысле – как ребенок, за десять лет научившийся махать ручкой и говорить: «Пока-пока», но не освоивший лепку куличиков. Планета и впрямь похожа на Землю как родная сестра, и у нее, если верить планетологам, тот же возраст, а если верить астрофизикам, ее звезда того же типа, что и наше Солнце. Заповедник богат флорой и фауной, состав его атмосферы почти идентичен земному, климат тоже близок к нашему. Есть даже приличных размеров луна и совершенно земные приливы.

Со всеми этими достоинствами планета так и застряла в стартовых воротах. Это из-за недостатка мутаций – уровень естественной радиации там гораздо ниже нашего.

Типичные и наиболее развитые растения Заповедника – примитивные гигантские папоротники. В животном мире вершину занимают протонасекомые, которые даже не организовались в колонии. О перемещенной земной флоре и фауне я не говорю, все туземное с легкостью уступает нашему жизненное пространство.

Без радиационной подпитки частота мутаций крайне низка, а следовательно, эволюционный прогресс ничтожен. Местные формы жизни на Заповеднике не получили достойного шанса развиться до уровня наших и победить в конкурентной борьбе. Относительно долгое время их генотипы оставались неизменными, организмы не приобрели способности адаптироваться. Вообразите казино, где за всеми столиками снова и снова разыгрывается одна и та же партия в бридж, и это продолжается тысячелетиями, и никакой надежды увидеть что-нибудь поинтереснее.

Все это не имело значения, пока местные виды соперничали только друг с другом, – их мышиная возня могла бы продолжаться вечно. Но в экосферу вторглись виды, прошедшие суровую школу выживания на планете с высоким радиационным фоном, – и туземная жизнь оказалась обречена.

Вышеизложенное теперь прекрасно объясняется в школьных учебниках биологии, а тогда высокий научный чин с исследовательской станции, поведавший мне о проблемах Заповедника, высказал идею, до которой сам я нипочем бы не додумался.

Что будет с людьми, которые колонизировали Заповедник? Не с временными жильцами, вроде меня, а с теми, кто уже пустил там корни, колонистами в надцатом поколении? Отсутствие радиации им не вредит, совсем даже напротив; здесь почти неизвестны лейкемия и некоторые другие виды рака. Экономическая ситуация близка к идеальной: чтобы вырастить урожай, не нужно даже бороться с сорняками. Земная пшеница вытесняет любые местные растения.

Но потомки колонистов не эволюционируют. Вернее, эволюционируют крайне слабо. Тот дядька мне объяснил, что небольшие мутации все же будут благодаря таким факторам, как иммиграция, дающая новую кровь, и естественный отбор из уже имеющихся генотипов. Однако скорость здешней эволюции ничтожна в сравнении с земной или со среднестатистической для «обычных» планет. Так каковы же перспективы? Неужели население Заповедника навсегда застряло на нынешнем уровне развития? Неужели оно вскоре безнадежно отстанет от человечества и уподобится реликтовым гоминидам, столь же неуместным в современном мире, как питекантропы – на борту космического корабля?

А может, заботясь о судьбе потомства, оно будет регулярно подстегивать себя дозами рентгена? Или даже ежегодно взрывать «грязные» атомные бомбы, пополняя запас радиоактивных веществ в атмосфере? При этом мирясь с непосредственной опасностью облучения для него самого?

Ученый полагал, что на подобные крайние меры его сограждане не пойдут. По его словам, человеческая раса слишком эгоистична, слишком озабочена собственным благополучием, чтобы всерьез печься о будущих поколениях. Большинство людей просто не способны понять, чем опасно для далеких потомков отсутствие радиации. Угроза им кажется чисто умозрительной, не существующей в реальности, ведь эволюция идет слишком медленно – даже на Земле для появления новых видов нужны многие тысячелетия.

Не знаю, прав он или нет. Свою-то судьбу не всегда угадаешь, а уж предвидеть будущее далекой космической колонии… Но в одном я не сомневаюсь: рано или поздно Заповедник будет полностью заселен. Не нами, так жуками. Ну, или кем-нибудь еще. Это же потенциальная Утопия. В этом конце Галактики такая элитная недвижимость – дефицит, и она, разумеется, не останется в собственности у примитивных форм жизни, которым не повезло с развитием.

Это местечко уже сейчас восхитительно, а по части отдыха и развлечений оно с легкостью заткнет за пояс большинство земных курортов. Немаловажен и тот факт, что на Заповеднике уйма гражданских, свыше миллиона, и это очень даже неплохие ребята для шпаков. Они были в курсе, что идет война; чуть ли не половина взрослого населения работала на нашей базе и в военной промышленности. Остальные производили сельскохозяйственную продукцию и поставляли ее флоту. Скажете, это корыстный интерес? Может, и так, но надо отдать им должное: они уважали мундир и не питали неприязни к тому, кто его носил. Совсем напротив. Когда мобильный пехотинец входил в какое-нибудь заведение, владелец говорил ему «сэр», и без издевки, хоть и пытался при этом втюхать что-нибудь бесполезное по заоблачной цене.

Но самое главное: половина населения была женского пола.

Чтобы по достоинству оценить это обстоятельство, надо полетать с мое.

В дальнем рейде с нетерпением ждешь караула, когда два часа из каждых шести ты стоишь, прислонясь спиной к тридцатой переборке, и жадно ловишь отзвуки женских голосов. Наверное, на кораблях с полностью мужским экипажем в этом отношении проще, но я попал на «Роджер Янг». Приятно все-таки сознавать, что ты воюешь не зря, высшая цель существует, она не плод воображения.

Помимо того, что на Заповеднике прекрасный пол составлял пятьдесят процентов населения, около сорока процентов женщин носило форму Федеральной службы. Суммируйте эти факты, и вы получите самую очаровательную картину в освоенной части Вселенной.

К этим великолепным естественным достоинствам следует добавить искусственные. Инфраструктура отдыха и развлечений на планете не имела себе равных. Такое впечатление, будто большинство гражданских подвизались на двух работах. Кочуя из дневной смены в ночную, они до темных кругов под глазами старались доставить радость служивому человеку. По обе стороны Черчилль-роуд, что соединяла базу с городом, впритык стояли увеселительные заведения, где военные безболезненно расставались со своими деньгами. Да и на что еще тратить жалованье, если не на восстановление сил, игры и музыку?

Но если же вам удавалось избежать этих ловушек (конечно же, благодаря не избытку воли, а стремительному опустошению кармана), то в городе хватало других заведений, почти столь же интересных, и даже с девочками, где заботами дружелюбного населения нас обслуживали бесплатно. Вроде того центра развлечений в Ванкувере, но гораздо гостеприимнее.

Заповедник, и особенно город Эспириту-Санто, настолько мне полюбился, что я даже какое-то время согревал себя надеждой осесть после отставки в этом идеальном для жизни месте, и плевать, что мои потомки (если они вообще появятся) через двадцать пять тысяч лет будут ходить с длинными зелеными усиками на манер здешней фауны. Тот профессор с исследовательской станции не сумел меня запугать разговорами про радиацию. Окружающие картины говорили о том, что род человеческий уже достиг абсолютного эволюционного пика.

Наверняка подобные иллюзии бородавочник-джентльмен питает к бородавочнику-леди. Но если мы оба и заблуждаемся, то делаем это искренне.

Помимо общения с противоположным полом, хватало и других развлечений. С особенным удовольствием вспоминаю дружескую дискуссию между «хулиганами» и компанией флотских (не с «Роджера Янга»), сидевших за соседним столом. Спорили мы оживленно и, пожалуй, чересчур шумно, поэтому наряд военной полиции вынужден был вмешаться и с помощью парализаторов воспрепятствовать переходу пикировки в горячую фазу. Обошлось без последствий, разве что мы заплатили за мебель. Комендант базы придерживался мнения, что солдату на отдыхе позволительна некоторая свобода – конечно, если он помнит про «Тридцать одну жесткую посадку».

Понравились нам и казармы – без излишеств, но удобные, с круглосуточно работающей столовой и гражданским персоналом. Ни подъема, ни отбоя; ты полностью предоставлен себе, можешь вообще не появляться в расположении. Я этим разрешением не воспользовался – глупо же платить за гостиницу, имея бесплатное чистое жилье с мягкой койкой. Потратить накопленные денежки на Заповеднике можно с большим толком, способов предостаточно.

Очень радовал и лишний час в сутках, это означало девять часов на сон не в ущерб дню – и впервые за все время, прошедшее после операции «Жучиный дом», мне удалось отоспаться.

В сущности, казарма и была гостиницей; мы с Тузом получили комнату на двоих в отведенной для унтеров части здания. Однажды, когда замечательный отпуск уже подходил к концу, я бы так и продрых до местного полудня, но Туз потряс мою койку:

– Подъем, солдат! Жуки атакуют!

Я сказал, куда ему валить вместе с жуками.

– Пошли, оттянемся, – настаивал он.

– Я пустой.

Накануне вечером у меня было свидание с одним химиком (разумеется, женщиной, причем прелестной) с исследовательской станции. На Плутоне она познакомилась с Карлом, и тот в письме посоветовал навестить ее, если доведется побывать на Заповеднике. Она оказалась стройна, рыжеволоса… в общем, дорогое удовольствие. Должно быть, Карл ей намекнул, что у меня деньги жгут карман, и она не упустила возможности исполнить свою мечту – отведать местного шампанского. Я не огорчил Карла признанием, что располагаю только жалованьем пехотинца. Дама получила шампанское, а я пил «свежий ананасовый сквош» – название никоим образом не соответствует содержанию. В итоге пришлось возвращаться пешком, таксисты не возили даром. И все же я не жалел о понесенных расходах. В конце концов, деньги – пыль.

Это я, конечно, о жучиных деньгах.

– Не переживай, – сказал Туз, – выручу, мне вчера пофартило. Попался флотский лопух, незнакомый с покерной математикой.

Так что я встал, побрился, принял душ, и мы с Тузом пошли в столовую. Там взяли полдюжины натуральных яиц, картошки, ветчины, оладьев и еще всякой всячины. Заморив червячка, решили прогуляться по Черчилль-роуд и где-нибудь по пути заправиться уже как следует. Было жарко, и вскоре Туз предложил зайти в кантину. Мне было интересно, настоящий ли там ананасовый сквош. Он оказался ненастоящим, но по крайней мере холодным. Что ж, нельзя требовать от жизни слишком многого.

Мы обсудили этот вопрос, и Туз заказал нам еще по стакану. Я попробовал земляничный сквош – тоже подделка.

Глядя в свою посудину, Туз вдруг спросил:

– А у тебя не возникало желания выучиться на офицера?

– Чего? – опешил я. – Да ты спятил!

– Вовсе нет. Джонни, похоже, эта война надолго. Как бы ни успокаивала пропаганда нашу родню, мы-то с тобой видим: жуки не собираются сдаваться. Так отчего бы не подумать о будущем? Верно же сказано: в оркестре легче махать дирижерской палочкой, чем таскать большой барабан.

Я прямо обалдел. Вот уж не ждал таких разговоров от Туза.

– А сам-то? – спросил я. – Не хочешь подняться в чинах?

– Я-то? – пробормотал он. – Сынок, прозвони свои цепи, они дают ложную информацию. У меня образования нет, и я на десять лет старше. А твой аттестат позволяет поступать в ШКО, да и по ай-кью ты соответствуешь. Если перейдешь на контрактную службу, наверняка сержантское звание получишь раньше меня… А уже на следующий день сможешь отправиться в ШКО.

– Нет, ты точно свихнулся.

– Послушай папочку. Как ни противно это признавать, но ты достаточно глуп, ретив и честен. Из таких и получаются офицеры, за которыми солдаты готовы сдуру лезть в пекло. Что до меня, то я прирожденный унтер. Пессимисты вроде меня нужны для того, чтобы охлаждать энтузиазм таких, как ты. Когда-нибудь дослужусь до сержанта… Наберу двадцатилетний стаж и уйду в отставку. Устроюсь на работу, зарезервированную для нашего брата, в полицию или еще куда, женюсь на симпатичной толстушке с простыми, как у меня, вкусами, буду рыбку ловить, болеть за что-нибудь спортивное и стареть в свое удовольствие. – Туз сделал паузу, чтобы промочить горло. – А ты, – продолжал он, – останешься в армии, дослужишься до высокого чина и примешь геройскую смерть на поле брани. Я об этом прочту в газете и скажу с гордостью: «А ведь я знаю этого парня, даже деньгами ему помогал, когда мы были капралами». Что скажешь?

– Никогда не думал об офицерской карьере, – медленно проговорил я. – Хотел только срочку отслужить.

Он кисло ухмыльнулся:

– Можешь вспомнить, когда домой отправился последний отслуживший срочник? Веришь, что отделаешься двумя годами?

Он был прав. Война в разгаре, и дембель не светит, по крайней мере для каппехов. Но ведь важно, с какой стороны смотреть на ситуацию. Я могу мечтать вслух: «Вот закончится чертова война…» Контрактник так не скажет.

Да, мы, срочники, тоже не можем рассчитывать на своевременную отставку. Но если перейти на постоянную службу и не отбарабанить двадцать лет… В этом случае с обретением полноценного гражданства могут возникнуть серьезные проблемы, хоть армия и не вправе удерживать в своих рядах человека, который решил уволиться.

– Похоже, и впрямь не стоит рассчитывать на своевременный дембель, – согласился я. – Но война не может длиться вечно.

– Думаешь, не может?

– А с чего бы ей затягиваться?

– Да будь я проклят, если знаю. Мне о таких вещах не докладывают. Но вижу, Джонни, тебя что-то беспокоит. Девушка ждет?

– Нет… Вообще-то, была, – медленно ответил я, – но она написала мне: «Дорогой Джонни…»

Я не солгал, а всего лишь слегка приукрасил. Потому что Туз, похоже, рассчитывал услышать нечто в этом роде. Кармен не была моей девушкой, и она никого не ждала. Но все ее письма начинались словами «Дорогой Джонни». Правда, писем этих было раз-два и обчелся.

Туз глубокомысленно кивнул:

– Все они такие: если замуж, то за цивильного. Ведь плохо, когда хочется поскандалить с мужем, а его нет рядом. Не горюй, сынок, вернешься на гражданку, сможешь выбирать из толпы невест. Да и не в сопливом возрасте надо этим заниматься. Брак – катастрофа для молодого, но спасение для старого. – Он посмотрел на мой стакан. – Муторно глядеть, как ты лакаешь эту бурду.

– То, что пьешь ты, выглядит не менее тошнотворно.

Он пожал плечами:

– У каждого свои причуды. Подумай над моими словами.

– Подумаю.

Вскоре Туз ушел играть в карты, подкинув мне деньжат, а я отправился на прогулку. Мне и впрямь надо было подумать.

Военная карьера? Если оставить в стороне офицерские звания, так ли уж она привлекательна? И ради чего вообще я пошел служить? Конечно, ради полноценного гражданства. А если переведусь на постоянную службу, гражданских прав у меня будет не больше, чем у любого неслужившего шпака. Пока носишь мундир, ты не избиратель. Конечно, иначе и быть не может. Пусти «хулиганов» к избирательным урнам, эти болваны, чего доброго, проголосуют против боевых операций. Такого позволить никак нельзя.

Или я в армии вовсе не для того, чтобы получить право голоса?

Задумывался ли я когда-нибудь об этом? Нет, меня манил престиж, статус… Быть гражданином – это честь…

Что, если я обманываю себя? Хоть убейте, я не мог вспомнить, по какой причине пошел служить. Но уж точно не ради права избирать и быть избранным, без которого ты якобы не гражданин. Наш лейтенант был гражданином в самом лучшем смысле этого слова, хоть и не дожил до получения документа, позволяющего голосовать. Он «голосовал» каждый раз, когда шел в бой.

И точно так же «голосую» я!

В голове зазвучал голос подполковника Дюбуа:

«Гражданство – это мироощущение, состояние ума, эмоциональная убежденность в том, что целое больше части… И что часть должна испытывать скромную гордость, жертвуя собой ради существования целого».

Я по-прежнему не знал, хочется ли мне собственным телом заслонить дом родной от бедствий, которые несет война. По-прежнему при десантировании меня люто колотил мандраж, и это, скажу я вам, было всем бедствиям бедствие. Но по крайней мере я теперь понимал, о чем говорил подполковник Дюбуа. Мобильная пехота – это мое, я принадлежу ей, и мы с ней одно целое. Я пока слабо представляю себе, что такое патриотизм. Он слишком велик, его не охватишь взглядом. Но мобильная пехота – моя среда обитания. Она мне заменила семью. Раньше у меня не было братьев, а теперь они есть. Даже с Карлом я не дружил так, как с этими парнями. Расставшись с ними, я просто-напросто пропаду.

Так почему бы не пойти на сверхсрочную?

Ну допустим. И все-таки, как насчет офицерской карьеры? Может быть, это не такая уж и чепуха? Пожалуй, я могу представить себя на двадцать лет старше – с орденскими планками на груди и в домашних тапочках, как описал Туз. Или вечерком в Доме ветеранов мы с бывалыми людьми предаемся воспоминаниям. Но офицерская карьера? Помнится, как-то на посиделках Эл Дженкинс заявил: «Я рядовой! И меня это вполне устраивает! От рядового ничего не ждут. Зачем идти в офицеры? Или хотя бы в сержанты? Ты дышишь тем же воздухом, что и они, лопаешь те же харчи, прыгаешь на тот же грунт, но голова у тебя при этом не болит».

Наверное, Эл был прав. Что мне дали шевроны, кроме бесконечных нахлобучек?

Тем не менее я знал: предложат сержантское звание – не откажусь. Да и хотел бы отказаться, кто бы мне позволил? Нет у каппеха такого права. Он идет, куда прикажут, и бьет, на кого покажут. И не спорит, когда его повышают по службе.

А впрочем, это не мой случай. Мне ли мечтать о том, чтобы сравняться с лейтенантом Расчеком?