Двойная звезда. Звездный десант (сборник) Хайнлайн Роберт

Он убил ребенка. Девочку.

Расследованием занимался гражданский трибунал, но при установлении личности выяснилось, что преступник – солдат, не уволенный со службы. В таких случаях полагалось уведомлять Военное министерство. Сразу же в дело вмешался наш генерал. Поскольку военный закон и юрисдикция имеют верховенство над гражданским правом, Диллинджера вернули в учебный лагерь.

Спрашивается, зачем это понадобилось генералу? Почему он не позволил местному шерифу довести работу до конца?

Чтобы преподать нам урок?

Едва ли генерал стремился к тому, чтобы у его курсантов малейший помысел об убийстве девочки сопровождался рвотным рефлексом. Уверен, будь это в его силах, он избавил бы нас от такого зрелища.

Но урок был. И не обсуждали мы его только потому, что усвоили далеко не сразу. Рано или поздно каждый из нас впитал эту простую истину: мобильная пехота своих не бросает. Какие бы ни были обстоятельства, она о тебе позаботится.

Диллинджер был одним из нас, он числился в наших списках. Мы презирали его и не желали видеть в своем строю, но он был солдатом нашего полка. Не имели мы такого права – вышвырнуть его из лагеря, отдать на расправу шерифу, живущему в тысяче миль. Мужчина – если он настоящий мужчина – сам пристрелит свою взбесившуюся собаку. Он не наймет живодера.

Полковая документация утверждала, что Диллинджер – наш. Значит, нам и разбираться с ним.

В тот вечер мы вышли на плац церемониальным маршем, шестьдесят шагов в минуту. Кстати, это непросто, обычно мы делаем в минуту сто сорок шагов. Оркестр играл «Песнь о неоплаканных». Конвой привел Диллинджера, одетого, как и мы, в парадку мобильного пехотинца. Зазвучала мелодия «Дэнни Дивер». С осужденного сорвали все знаки различия, даже пуговицы и фуражку; бордовый с голубым китель уже не был мундиром. Под длинную барабанную дробь все было кончено.

Мы промаршировали перед виселицей и рысцой вернулись в расположение роты. Вроде обошлось без обмороков, хотя мало кто из нас поужинал с аппетитом, а вечером в палатке было необыкновенно тихо. Но как бы ни было страшно – а ведь и я, и большинство моих товарищей увидели смерть впервые, – это не шло ни в какое сравнение с шоком, который я испытал в день порки Теда Хендрика. Представить себя на месте Диллинджера было невозможно, а потому – никаких переживаний. Не считая чисто формального дезертирства, Диллинджер совершил минимум четыре тяжких преступления, и, если бы осталась в живых его жертва, он все равно сплясал бы танец Дэнни Дивера – за киднеппинг, требование выкупа и жестокое обращение с ребенком. Я не испытывал к нему сочувствия ни до, ни после. Говорят, «понять – значит простить». Так вот, это чушь. Иногда чем больше понимаешь, тем сильнее ненавидишь. Я жалел не Диллинджера, а маленькую Барбару Энн Энтуэйет и ее родителей, которые никогда больше не увидят дочку.

В тот вечер, когда музыканты убрали свои инструменты, был объявлен тридцатидневный траур по маленькой Барбаре. Знамена – в черные чехлы, торжественные прохождения – без музыки, марш-броски – без песен. За этот срок я лишь единожды услышал жалобу, и кто-то сразу спросил у недовольного, не начистить ли ему морду. Это наша вина, тут и спорить не о чем. Детей мы должны защищать, а не убивать. Полк опозорен; он сознает это; и он обязан смыть позор.

Ночью я долго размышлял: как можно было предотвратить несчастье? Да, в наши дни подобные преступления совершаются крайне редко, но ведь и одного слишком много. Я так и не придумал удовлетворительного ответа. Ведь Диллинджер ничем не отличался от нас, в его поведении и документах не было странностей, иначе кто бы его пустил в лагерь имени Карри? Помнишь, Джонни, ты читал о патологических личностях? Может, он из этих? Которых заранее нипочем не разоблачить?

Что случилось, то случилось, но не допустить повторения можно только одним способом. И мы к нему прибегли.

Если Диллинджер сознавал, что творит (а это кажется невероятным), то предвидел и последствия. Он получил по заслугам, вот только жаль, что мучился меньше, чем малютка Барбара Энн… Да что там – его смерть была практически безболезненной.

Все-таки кажется более вероятным, что он обезумел. Не понимал, какое злодеяние совершает. Если так, правильно ли мы поступили?

Взбесившихся собак пристреливают, разве нет?

Да. Но сумасшествие подобного рода – болезнь.

Я вижу только два варианта. Либо преступника вылечить невозможно, и тогда смертная казнь – это избавление для него и безопасность для нас. Либо медицина возвращает ему здравый рассудок. И все равно, я считаю, он не будет достаточно здоровым психически для пребывания в цивилизованном обществе. Как он уживется с самим собой? Как забудет о содеянном в период безумия? У него не останется выхода, кроме самоубийства.

Предположим, он сбежит, не дождавшись выздоровления, и опять с кем-нибудь расправится? А потом снова? Как мы это объясним людям, потерявшим близких?

Столько вопросов – а ответ, похоже, один-единственный.

Вспомнился вдруг спор на уроке истории и нравственной философии. Мистер Дюбуа рассказывал о беспорядках, которые в двадцатом веке предшествовали падению Северо-Американской Республики. По его словам, аккурат перед этим печальным событием злодейства, вроде совершенного Диллинджером, были вполне обыденными, вроде собачьих драк. Бытовой терроризм бушевал не только в Северной Америке, но и в России, и на Британских островах, и в других краях. Однако своего апогея он достиг на Североамериканском континенте, незадолго до того, как все рухнуло к чертям.

– Законопослушные люди, – рассказывал мистер Дюбуа, – не смели вечером зайти в общественный парк. Слишком велик был риск нарваться на подростковую банду, вооруженную цепями, ножами, самодельными стволами, дубинками… Встреча с такой волчьей стаей ничем хорошим для прохожего не заканчивалась. Его обязательно грабили и при этом обычно избивали. Запросто могли искалечить и даже убить.

Это продолжалось из года в год, вплоть до войны между Русско-Англо-Американским Союзом и Китайской Гегемонией. Убийства, наркомания, воровство, бандитизм и вандализм были повсеместными явлениями. Разбойничали не только в парках; такое происходило и на улицах среди бела дня, и на пришкольных территориях, и даже в школьных зданиях. Но парки приобрели особо печальную славу, и честные люди в темное время суток старались держаться от них подальше.

Я не мог представить, чтобы нечто подобное произошло в нашей школе. Это просто невозможно. И в наших парках – тоже. Парк предназначен для отдыха и развлечений, а не для несчастий. И чтобы в нем кого-то убили…

– Мистер Дюбуа, разве там не было полиции? И судов?

– Полиции было куда больше, чем у нас. Судов тоже, и все трудились не покладая рук.

– Тогда я не понимаю…

Если в нашем городе мальчик совершит преступление хотя бы половинной тяжести от любого из вышеперечисленных… его вместе с отцом приведут на площадь, поставят рядом и высекут. Но такое, конечно же, никогда не случится.

Мистер Дюбуа вдруг обратился ко мне:

– Что такое «несовершеннолетний правонарушитель»?

– Э-э-э… один из тех детей… были такие раньше… которые людей били.

– Неправильно.

– Да? А в учебнике сказано…

– Мои извинения. В твоем учебнике действительно так сказано. Но если лапу назвать хвостом, она останется лапой. «Несовершеннолетний правонарушитель» – это терминологическое противоречие, которое дает нам ключ к проблеме и объясняет неспособность ее решить. Случалось ли тебе растить щенка?

– Да, сэр.

– И ты учил его проситься на улицу?

– Э-э-э… Да, сэр. Приходилось.

Если бы я старался получше, мама не ввела бы железное правило: собака живет во дворе, а не в доме.

– Отлично. И когда твой питомец делал лужу на полу, тебя это злило?

– Злило? Да ну, с чего бы? Щенок же…

– И что ты предпринимал?

– Ну, возил его носом, шлепал.

– А слова твои он, конечно же, не понимал.

– Зато понимал, что я на него сержусь.

– Минуту назад ты утверждал, что не злился. – Мистер Дюбуа обладал возмутительной манерой ловить собеседника за язык.

– Да не злился я! Но ему давал понять, что злюсь. Должен же он учиться.

– Согласен. Но если питомец понимал твое недовольство, не был ли ты излишне жесток, задавая ему трепку? Говоришь, бедная зверюшка не осознавала своего проступка. Но если не осознает, какой смысл причинять ей боль? Может, ты садист?

Я тогда не знал, что такое садист, зато знал, что такое щенок.

– Так ведь нельзя по-другому, мистер Дюбуа. Ругаешь его – и он понимает, что им недовольны. Тычешь носом – и до него доходит причина этого недовольства. Шлепаешь – и он больше не будет шкодить. Наказывать надо сразу же; если затянуть с этим, он ничего не поймет, запутается только. Учится щенок быстро, но одного урока недостаточно, поэтому вы следите за ним, и ловите, и наказываете еще строже. Так он быстрее понимает. А бранить его, ничего больше не делая, – только воздух зря сотрясать. – А потом я добавил: – У вас, наверное, никогда щенков не было.

– Были, и немало. Сейчас у меня такса, и методы я применяю твои. Но вернемся к несовершеннолетним преступникам. Средний возраст самых агрессивных был поменьше, чем у вашего класса. И свою криминальную карьеру они начинали очень рано. Давайте запомним пример со щенком. Полиция ежедневно ловила таких детей пачками. Их ругали? Да, и подчас очень гневно. Тыкали носом? Иногда. Средства массовой информации и органы власти старались не разглашать их имена, а во многих странах это вообще было запрещено законом, если преступник не достиг восемнадцатилетия. Лупили ли детей? Конечно нет! Многих даже не шлепали в раннем детстве. Повсеместно бытовало мнение, что любое наказание, сопряженное с причинением боли, наносит ребенку непоправимый психический ущерб.

Тут я подумал, что мой отец вряд ли когда-нибудь слышал об этой теории.

– В школе телесные наказания были запрещены законом, – продолжал мистер Дюбуа. – Только в крошечной провинции, в штате Делавэр, суд приговаривал к порке кнутом, но крайне редко и за крайне малочисленные преступления. Это наказание считалось «жестоким» и «необычным». – Дальше мистер Дюбуа рассуждал вслух: – Я не понимаю, в чем тут жестокость. Каким бы мягкосердечным ни был судья, приговоренный должен страдать. Без страдания нет наказания, и боль – базовый механизм, приобретенный нами за миллионы лет эволюции. Боль предупреждает нас, когда возникает угроза нашему существованию. Почему же общество должно отказаться от столь совершенного средства выживания? Впрочем, донаучной псевдопсихологической чепухи в то время хватало с избытком.

Что же до «необычного», то наказание и должно быть необычным, иначе оно не послужит никаким целям. – Он указал культей на моего одноклассника. – Что будет, если лупить щенка ежечасно?

– Ну… спятит?

– Вероятно. И уж точно это ничему его не научит. Когда в последний раз нашему директору пришлось отхлестать ученика розгами?

– Точно не помню. Пару лет назад вроде. Тот мальчик стащил…

– Не нужно подробностей. То есть довольно давно. Это означает, что в силу своей необычности наказание было действенным, оно послужило назиданием и предостережением. Вернемся к юным преступникам. Скорее всего, в раннем детстве их не шлепали, и уж точно их не секли позднее за преступления. Вот типичная практика. Сначала предупреждают и отпускают, как правило даже без суда – так сказать, отругав. После нескольких предупреждений приговаривают к тюремному заключению условно, дают время исправиться. Мальчик может многократно подвергаться аресту и вновь совершать преступления, прежде чем его накажут, и это будет всего лишь тюремное заключение, он попадет в компанию себе подобных и приобретет новые криминальные привычки. Если не натворит серьезных дел, он даже не отбудет полностью свой умеренный срок – это у тогдашних уголовников называлось «откинуться по УДО».

Это абсурдное попустительство продолжалось из года в год, и юноша совершал преступления все чаще, причем все более жестокие. Изредка он попадал в тюрьму – приходилось поскучать, но условия содержания были вполне сносные. Но вот ему исполняется восемнадцать лет, и в соответствии с законом этот так называемый несовершеннолетний правонарушитель становится взрослым преступником. Через считаные недели или месяцы он попадает в камеру смертников, приговоренный к казни за убийство. Ты. – Учитель снова указал на меня. – Предположим, ты только ругал щенка, никогда не бил и позволял учинять беспорядок. Бывало, выгонял во двор, но потом снова пускал в дом, предупреждая, что он должен вести себя прилично. И вот в один прекрасный день ты понимаешь: собака выросла, но гадить в доме не прекратила. Тогда ты срываешь ружье со стенки и стреляешь. Прошу прокомментировать.

– А что тут комментировать? Так воспитывать щенка – это просто безумие.

– Не спорю. Что щенка, что ребенка… Но кто будет виноват?

– Гм… Думаю, я.

– И снова согласен. Только я не думаю, а знаю.

– Мистер Дюбуа! – выпалила девочка. – Но почему? Почему нельзя отшлепать ребенка для его же пользы? Почему нельзя высечь взрослого, если он этого заслужил? Ведь такие уроки не забываются! Конечно, проступок должен быть очень плохим, чтобы за него наказывать поркой. Почему нельзя?

– Не знаю, – мрачно ответил учитель. – Но в одном уверен: если существует испытанный временем метод внедрения социальных ценностей и норм в юные умы, воспитания у молодежи уважения к закону, то можно прекрасно обойтись без полупрофессионалов-полушарлатанов, именующих себя «соцработниками» или даже «детскими психологами». Приучить щенка к порядку наказаниями – это, с их точки зрения, слишком примитивно, так любой сможет, а правильно – терпением и добротой. Иногда я задумываюсь, не было ли у них какого-то личного интереса в разрушении порядка. Но вряд ли это так. Взрослые почти всегда руководствуются «высшими побуждениями», но не задумываются о том, к чему это приведет.

– Но послушайте! – воскликнула девочка. – Я, как все дети, не любила, когда меня шлепают, но мама не стеснялась мне всыпать, если так было нужно. В школе я один-единственный раз схлопотала розги, давным-давно, а дома мне еще и добавили. Зато вряд ли когда-нибудь меня потащат в суд и приговорят к порке. Если правильно себя вести, ничего такого не случится. Не вижу в наших порядках ничего плохого. Куда хуже выходить из дому, не зная, вернешься ли живой. Это же просто ужас!

– Согласен, юная леди. В том, чего добивались упомянутые мной доброхоты, крылась трагическая ошибка. Между тем, что они думали, и тем, что делали, лежала пропасть. У них не было научной теории нравственности. Вернее, теорию они придумали и пытались по ней жить, но она неверна. Ничего научного в ней нет, безответственные благоглупости пополам с шарлатанской заумью. И чем больше эти люди старались, тем дальше отклонялись от истинного пути. Представьте себе, они вообразили, будто человек обладает нравственным инстинктом.

– Сэр, но мне казалось… Нет, я точно знаю! У меня – есть!

– Ошибаетесь, дорогая. У вас есть благоприобретенная совесть, выпестованная самым тщательным образом. Нет у человека нравственного инстинкта, мы не рождаемся с исконным чувством ответственности. Ничего такого не было ни у вас, ни у меня, ни у моей таксы. Нравственность прививается воспитанием, опытом и напряженным умственным трудом. Как и мы с вами, те злосчастные малолетние преступники не обладали совестью, когда родились на свет, и не могли ею обзавестись – этому не способствовала среда обитания.

Что такое «нравственное чувство»? Это усовершенствованный инстинкт выживания. А инстинкт выживания – это сама человеческая натура, все аспекты нашей личности являются производными от него. И все, что противоречит инстинкту выживания, рано или поздно индивидуумом будет отторгнуто и потому не проявится в следующих поколениях. Это универсальная истина, доказуемая математически и не знающая исключений; это единственный вечный императив, контролирующий любые наши поступки.

Но инстинкт выживания, – продолжал мистер Дюбуа, – можно развить в мотивации более сложные и тонкие, чем слепое, бездумное стремление индивидуума избежать смерти. То, что вы, юная леди, ошибочно принимаете за нравственный инстинкт, на самом деле исподволь внушенная вам старшими истина: личное выживание не всегда является главным приоритетом. К примеру, более важно выживание детей, если они у вас появятся. Род, нация стоят на этой шкале еще выше. И так далее. Научная теория нравственности должна основываться на индивидуальном инстинкте выживания и ни на чем другом! И она должна правильно выстроить иерархию задач выживания, определив мотивации для каждого уровня и разрешив все конфликты.

Личный интерес, любовь к семье, долг перед страной, ответственность перед человечеством… Сейчас мы даже разрабатываем точную этику отношений с инопланетянами. Но все моральные проблемы можно проиллюстрировать одной измененной цитатой «Нет больше той любви, как если кошка положит душу свою за котят своих». Сумев понять, какая стояла перед кошкой проблема и как она была решена, вы сумеете понять и себя – и будете знать, насколько высоко способны подняться по нравственной лестнице.

Малолетние преступники застряли на одном из нижних уровней. Получив от природы единственно инстинкт выживания, они смогли подняться только до сомнительной верности группе ровесников, уличной банде. А доброхоты пытались взывать к «лучшим сторонам их натуры», надеясь пробудить «нравственное чувство». Вздор! Нет у детей никаких «лучших сторон». Опыт их учит, что любые действия должны служить одной цели – выживанию. Щенка никогда не шлепали, а значит, то, чем он в охотку занимается, вполне морально.

Основа любой нравственности – долг. Эта концепция так же тесно связана с коллективом, как личный интерес – с индивидуумом. Никто не пытался доходчиво объяснить ребятам, что такое долг. Доходчиво – значит с помощью порки. Зато общество без конца рассказывало им об их «естественных правах». Результаты были предсказуемы, поскольку у человека нет естественных прав. Абсолютно никаких.

Мистер Дюбуа замолчал. Кто-то из учеников заглотил крючок:

– Сэр, а как же жизнь, свобода и стремление к счастью?

– Ах да, «неотъемлемые права». Раз в году кто-нибудь непременно вспомнит эту возвышенную поэзию. Жизнь? Какое право на жизнь у человека, тонущего в Тихом океане? Океан глух к его доводам. Есть ли право на жизнь у того, кто должен погибнуть, спасая своих детей? Предпочтя остаться в живых, сделает ли он это по праву? Двое голодают, людоедство – единственная альтернатива смерти; у кого из них право «неотъемлемо»? И можно ли это назвать правом?

Теперь о свободе. Герои, подписавшие этот великий документ, поклялись добыть свободу хотя бы даже ценой своей жизни. Свобода не бывает неотъемлемой, за нее снова и снова приходится платить кровью патриотов, иначе она просто исчезнет. Из всех так называемых естественных прав человека только свобода чего-то стоит. По крайней мере, она никогда не достается даром.

Третий пункт, «стремление к счастью». Оно уж точно неотъемлемо. Но это никакое не право, а всего лишь универсальное состояние. Тиран его не отнимет, а патриот не возвратит. Гноите меня в темнице, сжигайте у столба, коронуйте, как владыку владык, – пока жив мой мозг, я буду стремиться к счастью. Однако ни боги, ни святые, ни гении, ни мудреные наркотики не помогут мне ухватить его за хвост. – Мистер Дюбуа повернулся ко мне. – Я вам говорил, что термин «несовершеннолетний преступник» содержит в себе противоречие. Преступник – это тот, кто преступает закон. Но закон обязателен для взрослых. На самом деле несовершеннолетний становится взрослым тогда, и только тогда, когда к нему приходит понимание ценности закона и закон становится для него важнее себялюбия, с которым он родился.

Так что нет и не было никогда «несовершеннолетних преступников» – их не может быть в принципе. Но всегда были, есть и будут малолетние злодеи, и на каждого малолетнего всегда приходился один, а то и не один, взрослый – человек в зрелом возрасте, либо так и не осознавший свой долг, либо осознавший, но не сумевший его выполнить.

Это и есть та ахиллесова пята, что погубила культуру, во многих прочих отношениях великолепную. Рыскавшая по улицам шпана была симптомом тяжелейшей болезни. Граждане – а таковыми считались все без исключения – восхваляли свои мифические права, но напрочь утратили представление об обязанностях. С такими законами не выживет ни одна нация.

Интересно, к какой категории отнес бы мистер Дюбуа Диллинджера? К малолетним злодеям, которых можно пожалеть, хоть и приходится от них избавляться? Или к взрослым преступникам, достойным только презрения?

Наверное, я этого никогда не узнаю. Лишь в одном уверен: Диллинджер больше ни одну девочку не убьет.

Эта мысль меня успокоила, и я уснул.

9

В этой команде нет места тем, кто умеет красиво проигрывать. Нам нужны крутые парни, которые пойдут и победят.

Адмирал Джонас Ингрэм, 1926

Сделав все, что может сделать пехтура на равнинной местности, мы перебрались на крутые канадские Скалистые горы, чтобы заняться там крутыми делами. Лагерь имени сержанта Спуки Смита располагался между вершинами Гуд-Хоуп и Уэддингтон. Он был намного меньше лагеря имени Карри; другим был и антураж. Так ведь и третий полк успел сократиться, нас осталось меньше четырехсот, а в самом начале было свыше двух тысяч. Наша рота усохла до взвода, батальон – до роты. Но названия сохранились, как и должности, – Зим по-прежнему числился командиром роты «Эйч», а не взвода.

Закономерно выросла доля индивидуальной работы с личным составом. Капралов-инструкторов у нас теперь было больше, чем отделений, и сержант Зим, имея под началом пятьдесят человек вместо двухсот шестидесяти, многоглазым Аргусом денно и нощно следил за каждым из нас, даже когда отсутствовал в лагере. И уж непременно он оказывался за твоей спиной, если тебе случалось напортачить.

Однако головомойки приобрели характер чуть ли не дружеского внушения, не став, впрочем, приятными для нас, – ведь не только полк изменился, но и мы сами. Четыре пятых отсеялись, зато оставшиеся были без малого солдаты, и Зим уже не ставил целью прогнать нас через перевал, а старался получше обучить военному делу.

Теперь мы гораздо чаще видели капитана Френкеля – он уже не сидел за столом, а натаскивал нас. Причем всех знал по фамилии и в лицо, будто у него не голова, а картотека, куда заносятся успехи каждого курсанта в изучении каждой системы оружия и каждого боеприпаса, не говоря уже о взысканиях, медицинских показаниях и поступлении писем от родных.

С нами он был не так суров, как Зим, слова выбирал помягче, и надо было здорово досадить ему тупоумием, чтобы с его лица сошла приятная улыбка. Впрочем, не стоило обманываться – под дружелюбной маской пряталась бериллиевая броня. Я так и не решил для себя, кто из этих двоих лучший солдат – в смысле, если убрать знаки отличия и представить их в роли рядовых. Разумеется, оба знают и умеют больше любого инструктора, но все-таки чьи солдатские качества выше? Зим все делает стильно и точно, как на параде. Стихия капитана – порыв, азарт, как в игре. Результаты почти одинаковы, но нам нипочем не повторить работу Френкеля с такой же внешней легкостью.

Избыток инструкторов сослужил хорошую службу. Как я уже говорил, на ровной местности передвигаться в бронескафандре легко. Несложно и в горах прыгать на ту же высоту и длину, но не всегда. Попробуйте взмыть вдоль отвесной гранитной стены между двумя тесно стоящими елями и в последний момент форсировать двигатель. На пересеченном рельефе у нас случились три тяжелые аварии. Двоих курсантов похоронили, третьего комиссовали.

Между прочим, ту стенку без силового скафандра взять еще труднее, даром что она вся усажена крючьями и увита веревками. Я так и не понял, зачем каппеху скалолазная подготовка, но к тому времени уже привык не задавать вопросов и добросовестно мотать на ус любую науку. Вот и эту науку я освоил и не скажу, что перетрудился. Если бы год назад мне кто-нибудь напророчил, что я заберусь на каменную громадину, плоскую и отвесную, как слепая стена небоскреба, с помощью молотка, горсти хилых стальных шпилек и куска бельевой веревки, я бы поднял его на смех. Моя среда обитания – примерно на уровне моря. Поправка: была на уровне моря. С тех пор кое-что изменилось.

И эти перемены уже мне самому бросались в глаза. В лагере имени сержанта Спуки Смита нам давали увольнения в город. Вообще-то, краткосрочные отпуска полагались курсанту уже через месяц пребывания в лагере имени Карри. Это означало, что воскресным днем солдат, свободный от наряда, мог отметиться в караульной палатке и отойти на любое расстояние от периметра, не забывая о необходимости вернуться к вечернему построению. Но делать на таких променадах было совершенно нечего, разве что зайцев считать. Ни девушек, ни театров, ни танцполов, хоть шаром покати.

И все же увольнение, даже в лагере имени Карри, не было пустой поблажкой. Время от времени возникала острая потребность отойти подальше, чтобы не скакать по любому поводу галопом и не видеть взводную палатку, сержанта и опротивевшие солдатские рожи, даже рожи лучших друзей. Да и просто заглянуть в собственную душу, разобраться с мыслями в спокойной обстановке иногда полезно, что ни говори.

Лишиться этой привилегии не составляло никакого труда, и меры наказания были разными. Самая легкая – когда не позволялось выходить за пределы «ротной улицы», что означало невозможность посетить библиотеку или палатку с обманчивым названием «Отдых» (несколько досок парчиси и тому подобные буйные развлечения). Далее по шкале строгости следовал запрет оставлять палатку, если твое присутствие не требовалось где-то еще. Это было сущей формальностью, поскольку такое наказание обычно усугублялось нарядами вне очереди и в палатку ты приползал только поспать. «Домашний арест» – это вроде вишенки на торте, он уведомляет и тебя, и всю округу, что ты вовсе не выиграл в лотерею право сачковать весь день напролет. Нет, ты временно исключен из рядов мобильной пехоты и лишен возможности полноценно общаться с товарищами, пока не смыто позорное пятно.

Из лагеря имени Спуки нас отпускали в город – кроме занятых в наряде, залетчиков и т. п. После завтрака и богослужения, которое в такой день продолжалось полчаса, в Ванкувер отправлялись автобусы, чтобы вернуться аккурат перед ужином и еще раз перед отбоем. Инструкторы даже и субботнюю ночь могли провести в городе, а то и трехсуточный отпуск получали, в зависимости от графика дежурств.

В первое увольнение достаточно было выйти из автобуса, чтобы понять: я изменился. Джонни, ты теперь чужой в этой жизни. Я имею в виду гражданскую жизнь. Все вокруг казалось невероятно сложным и недопустимо грязным.

Я не бросился в объятия Ванкувера. Спору нет, это красивый город в окружении прелестных пейзажей. Жители милы и гостеприимны, они привыкли к мобильной пехоте и ничего против нее не имеют. В центре к нашим услугам культурно-зрелищный комплекс, там еженедельно устраиваются танцы и можно пригласить юную горожанку, а для застенчивого солдатика найдется партнерша постарше – она сама его пригласит и позволит оттоптать себе ноги. Я с изумлением обнаружил, что сам теперь отношусь к застенчивым. Но ты послужи несколько месяцев в глухомани, где из женского пола – одни зайчихи.

В то первое увольнение я не пошел на танцы. Сначала просто стоял и таращился – на шикарные дома, на витрины, полные самых разнообразных и совершенно ненужных вещей (надо же, никакого оружия!). На толпы прохожих (строем не ходят! или хотя бы просто строевым шагом! Делают, что им вздумается! и не найдешь двоих, одетых одинаково!). А еще на девушек.

На девушек – особенно. Я даже не представлял себе, как они прекрасны! Вообще-то, девушки мне нравились с тех пор, как я впервые заметил, что от парней они отличаются не только одеждой. Насколько помню, не было в моей жизни периода, когда мальчик, обнаружив эту разницу, испытывает к девчонкам неприязнь. Они всегда были мне симпатичны.

Но в тот день я понял, что слишком долго их недооценивал. Девушки – это сущее чудо! Какое же удовольствие просто стоять на углу и смотреть, как они идут мимо! Нет, не идут. По крайней мере, не так, как это делаем мы. Это не сводится к переставлению ног. Все гораздо сложнее, и даже слов не подобрать, насколько красивее. Движется все и в разных направлениях. Какая грация! Какая гармония!

Я бы так и торчал на перекрестке, если бы мимо не проходил полицейский. Он заметил нашу компанию и сказал:

– Привет, ребята. Отдыхаете?

Я быстро рассмотрел орденские планки на его груди и с уважением ответил:

– Да, сэр.

– Говорить мне «сэр» необязательно. Здесь вы развлечений не найдете. Может, прогуляетесь в центр?

Он дал нам адрес, указал направление, и мы пошли: Пэт Лейви, Котенок Смит и я. Полицейский прокричал нам вдогонку:

– Приятного дня, ребята. И держитесь подальше от неприятностей.

Точно так же нас напутствовал сержант Зим, когда мы садились в автобус.

Но мы пошли не в центр. Пэт Лейви раннее детство провел в Сиэтле, и ему захотелось взглянуть на родной город. У него были деньги, и он предложил оплатить нам билеты. Я согласился, да и с чего бы отказываться? Автобусы ходили с интервалом в двадцать минут, а увольнительные не привязывали нас к Ванкуверу. Смит решил махнуть с нами.

Мне понравился Сиэтл: много сходства с Ванкувером и красавиц едва ли меньше. Но в этом городе компания мобильных пехотинцев была редкостью. Мы зашли в недорогой портовый кабачок, чтобы пообедать. Выбери мы какой-нибудь бар или ресторан, нас бы, наверное, приняли радушнее.

А ведь мы даже не пили спиртного. Только Котенок Смит взял кружку пива, но он ничуть не захмелел, оставшись дружелюбным и веселым.

Кстати, о его прозвище. Однажды на занятиях по рукопашке капрал Джонс с отвращением сказал ему: «Да котенок врезал бы мне посильнее, чем ты». Вот и приклеилось.

В заведении, кроме нас, не было людей в военной форме. Большинство посетителей – моряки торгового флота; через Сиэтл переваливается громадный тоннаж. Гражданские мореманы нас недолюбливают, но я тогда об этом не знал. Одна из причин неприязни – в том, что их гильдии упорно добивались равенства с Федеральной службой, но остались с носом. А вообще-то, соперничество коренится в истории, в глубине веков.

Там было несколько парней примерно нашего возраста, но в армии они, конечно, не служили: волосы длинные, одежда неопрятная, движения расхлябанные. Что ж, вряд ли я сам лучше выглядел, пока не вступил в ряды вооруженных сил.

Вдобавок они оказались невежами – мы вдруг обратили внимание, что двое в цивильном и двое в матросской одежде перекидываются репликами, явно предназначенными для наших ушей. Повторять их здесь я по известным соображениям не стану.

Мы никак не реагировали. Хохмочки приобретали все более персональный характер, смех набирал громкость, другие посетители замолкали и прислушивались.

– Пойдем-ка отсюда, – шепнул мне Котенок.

Я покосился на Пэта Лейви, он кивнул. Ждать счета не пришлось – в этом кабачке расплачивались сразу. Мы встали и ушли.

Парни вышли вслед за нами.

– Ворон не считаем, – шепотом предостерег Пэт.

Мы продолжали идти, не оглядываясь.

Местные напали.

Бежавшему на меня я рубанул по шее и ушел вбок, давая ему пролететь мимо. Хотел помочь ребятам, но все уже было кончено. Котенок позаботился о двоих, а Пэт малость перестарался, швырнув своего так, что тот намотался на фонарный столб.

Кто-то вызвал полицию. Скорее всего, владелец заведения, причем чуть ли не в тот момент, когда вся толпа двинулась к выходу. Не успели мы сообразить, что делать с бесчувственными телами, как примчались двое патрульных. Тот еще райончик.

Старший предложил написать заявление, но мы дружно отказались – Зим велел избегать неприятностей. Притворившись пятнадцатилетним олухом, Котенок сказал:

– Кажется, они споткнулись.

– Мне тоже так кажется, – согласился полицейский, после чего ногой выбил нож из простертой руки, прислонил его к бордюрному камню и сломал каблуком. – Короче, валите-ка вы, парни… подальше от центра.

Мы ушли. Я был рад, что ни Пэт, ни Котенок не захотели тащить парней в суд. Нападение гражданского на военнослужащего – очень серьезное преступление. Черт с ними, с хулиганами. Напросились – получили. В расчете.

А все-таки хорошо, что в увольнения мы ходим без оружия. И навык вырубать, не убивая, очень полезен. В этот раз все было на рефлексах. Я не думал, что парни нападут, пока они не напали. Да я вообще ни о чем не успел подумать, прежде чем все закончилось.

Но именно тогда я осознал, как сильно изменился.

Мы отправились на вокзал и вернулись рейсовым в Ванкувер.

Как только мы переселились в лагерь имени Спуки, начались тренировки по десантированию. Роты, усохшие до взводов, занимались поочередно. Нас отвозили на космодром к северу от Уолла-Уолла, оттуда мы поднимались в космос, выбрасывались, выполняли положенные упражнения и возвращались к бую. Работы – на день, а рот – восемь, так что прыгали мы реже чем раз в неделю. Но это поначалу; нас становилось все меньше, и тренировки учащались. При этом усложнялись задачи – каппехов сбрасывали в горы, на арктические льды, в австралийскую пустыню, а перед самым выпуском – на поверхность Луны. Там капсула разлетается на куски в сотне футов от поверхности, и тут уж точно нельзя считать ворон, поскольку ты прилуняешься только на двигателях скафандра (нет воздуха – нет парашюта); неудачная посадка чревата разгерметизацией и смертью.

Не только погибшие и раненые выбывали из наших списков. Кое-кто просто отказался войти в капсулу. Таких не ругали, их отводили в сторону и увольняли в тот же вечер. Даже тот, у кого на счету несколько прыжков, мог запаниковать и сорваться… Инструкторы были с ним деликатны, как с другом, заболевшим неизлечимой болезнью.

Сам я ни единожды не сорвался, но что такое нервная трясучка, мне объяснять не надо. Всякий раз меня изводил чертов мандраж, и я от него так и не избавился.

Ты не каппех, если не летал в капсуле.

У нас в ходу байка (а может, и быль) о десантнике, который осматривал парижские достопримечательности. В Доме инвалидов он увидел саркофаг Наполеона и спросил у охранника:

– Что это?

Француз возмутился:

– Месье не знает? Это усыпальница Наполеона! Наполеон Бонапарт – величайший солдат в мировой истории!

Обдумав услышанное, каппех поинтересовался:

– А сколько у него прыжков?

Почти наверняка это выдумка. Там рядом большая доска с пояснительным текстом. Но хохма хорошо отражает мировоззрение нашего брата десантника.

Вот и закончился курс обучения.

Читаю написанное и вижу, что я почти все пропустил. Крайне мало рассказал о нашем оружии, умолчал о трех днях, когда мы, все бросив, помчались тушить лесной пожар, не упомянул об учебной тревоге, которая на самом деле была боевой, только нам об этом сказали уже после отбоя. Опустил тот случай, когда ветром унесло кухонную палатку. И я вообще не уделил внимания погоде – а она, поверьте, очень важна в жизни пехотинца. Но важна она, лишь пока ты мерзнешь или мокнешь, а после вспоминать о ней не захочется. Можно взять параметры погоды из календаря и воткнуть их практически в любой день твоей службы – наверняка подойдут.

В начале учебного периода полк имел две тысячи девять человек личного состава. Выпустилось нас сто восемьдесят семь. Погибло четырнадцать; один был казнен, его имя вычеркнуто из списков. Остальные – кто сам уволился, кого вышвырнули «за упречное поведение», перевели в другие войска, комиссовали и так далее.

Майор Мэллой произнес короткую речь, мы получили свидетельства об окончании учебки, в последний раз прошли парадным строем, и полк был временно расформирован, знамена отправились на хранение. Через три недели новая пара тысяч шпаков соберется в лагере имени Карри, чтобы из толпы превратиться в воинскую часть.

Согласно свидетельству, я теперь был «рядовым специалистом», то есть мог носить буквы «РС» вместо «РР» над личным номером.

Поистине, это был замечательный день.

Самый лучший в моей жизни.

10

Дерево свободы нужно поливать время от времени кровью патриотов…

Томас Джефферсон, 1787

«Рядовым специалистом» я себя считал до того дня, когда доложился о прибытии на корабль. Ну, так вроде завышенная самооценка не запрещена никаким законом.

Вижу, я еще ни словом не обмолвился о том, как Земная Федерация перешла из состояния «мир» в состояние «военная угроза», а потом в «войну». Сам я едва замечал эти перемены. Когда отправился служить, был «мир», то есть нормальное состояние; по крайней мере многие в это верили, да и с чего бы им не верить? Пока я находился в лагере имени Карри, возникла «военная угроза», но и это прошло мимо моего сознания. Меня тогда больше беспокоило, что думает капрал Бронски о моей стрижке, о чистоте мундира, о содержимом ранца и успехах в боевой подготовке. И на порядок важнее было мнение сержанта Зима о подобных вещах. К тому же «военная угроза» – это по сути все еще «мир».

А «мир» – ситуация, когда ни одному гражданскому нет дела до военных потерь, если они не настолько велики, чтобы о них кричали газетные заголовки, или если в их число не попал близкий родственник этого гражданского. Правда, я так и не нашел в истории отрезка времени, когда «мир» царил повсюду.

К тому времени, когда я прибыл в мою первую боевую часть, носившую гордое название «дикие коты Уилли», а в документации скучно именовавшуюся ротой «К» третьего полка первой дивизии Корпуса мобильной пехоты, и в ее составе переправился на «Вэлли-Фордж», храня в ранце сомнительной ценности удостоверение «специалиста», военные действия велись уже несколько лет.

Историки до сих пор не договорились, как называть эти события: то ли Третьей Космической войной, то ли Четвертой; а может, лучше подходит Первая Межзвездная? Мы ее называли Жучиной войной, да и то крайне редко. И если на то пошло, в том году, которым историки датируют начало войны, я уже летал на боевом корабле. Все, что произошло раньше, считалось «инцидентами», «патрулированием» и «полицейскими операциями». Но какая разница, где тебя прикончат – на объявленной войне или в «инциденте»?

Сказать по правде, солдат видит войну не намного шире, чем гражданский. Его опыт ограничен крошечным участком фронта и боевыми действиями на этом участке. В другое время солдата больше заботит сон, придирки сержантов и дружеские отношения с поваром. База «диких котов Уилли» находилась на Луне. Прибыв туда, мы с Котенком Смитом и Элом Дженкинсом узнали, что все эти парни – ветераны, у каждого не одна боевая высадка на счету. То есть они – солдаты, а мы – еще нет. Однако никто нас не попрекал, – по крайней мере, я в свой адрес издевок не слышал. И сержанты с капралами оказались на диво свойскими ребятами по сравнению с расчетливо-свирепыми лагерными инструкторами.

Я не сразу узнал, в чем причина столь мягкого обращения. Оказывается, новичок – это никто, ноль без палочки, пустое место. Его и дрючить-то бесполезно, пока он не покажет себя в десантировании, причем в реальном, боевом. Одно дело – занять койку выбывшего «дикого кота» в казарме, и совсем другое – заполнить брешь в стрелковой цепи.

Пожалуй, все-таки расскажу, каким наивным салажонком я был в ту пору, когда «Вэлли-Фордж» еще находился на Лунной базе. Накануне очередной десантной операции я пересекся с командиром моей секции. Ох и ладно же на этом парне сидела идеально чистая и отутюженная парадка! А на левой мочке он носил крошечную сережку – золотой череп, но не с традиционными скрещенными мослами древнего Веселого Роджера, а с целой вязанкой косточек, таких крошечных, что едва разглядишь.

Дома я всегда надевал сережки и другие ювелирные украшения, уходя на свидания. От деда со стороны матери мне достались ушные клипсы, очень красивые, с рубинами величиной с ногтевую фалангу мизинца. Я любил драгоценности и жалел, что не смог взять их в учебку. Спору нет, такое украшение, как этот череп, здорово гармонирует с военной формой. Уши у меня не были проколоты – мама бы не одобрила, она считала, это только для девчонок, – но можно же заказать ювелиру клипсу… Деньги имеются, мне их выдали при выпуске, и зачем им плесневеть?

– Э-э-э… сержант? Прелестные сережки. Где вы их приобрели?

Он не состроил презрительную мину и даже не ухмыльнулся. Всего лишь спросил:

– Нравятся?

– А то!

Литое золото шикарно сочеталось с золотыми позументами и кантами парадного мундира, – наверное, каменья не дали бы такого эффекта. Я уже было подумал, что пара серег будет выглядеть еще круче, а непонятный пучок костей лучше заменить двумя скрещенными.

– В нашей военной лавочке есть такие?

– Нет, не было и никогда не будет, – покачал он головой и добавил: – Здесь ты такую штучку не купишь, – по крайней мере, я на это надеюсь. Но вот что обещаю твердо: когда мы окажемся там, где они продаются, я дам знать.

– О, спасибо!

– Не за что.

Потом я увидел еще несколько золотых черепов; при одних косточек было больше, при других – меньше. Моя догадка оказалась верна: сережку разрешается носить вместе с военной формой, по крайней мере в увольнении. Очень скоро мне выпал шанс «купить» ее – и цена висюльки оказалась заоблачной.

Случилось это в ходе операции «Жучиный дом», которая в учебниках истории фигурирует как Первое сражение на Клендату. Незадолго до этого Буэнос-Айрес превратился в руины, и его гибель заставила наших сурков осознать: происходит что-то нехорошее. Тут ведь вот какая штука: человек, не побывавший в космосе, не очень-то верит в существование других планет, по крайней мере всерьез. Помнится, я и сам в сопливом возрасте смотрел на это дело через розовые очки.

Но потеря Буэнос-Айреса всполошила гражданских, и они подняли крик: отзовите наши войска отовсюду, верните их домой, разместите на орбите чуть ли не плечом к плечу, не допустите оккупации Земли пришельцами. Конечно, это глупо. Глухая защита – удел обреченных; история не знает случаев, когда «министерство обороны» выигрывало войну. Но это, похоже, стандартная реакция гражданских: обнаружив наконец врага на пороге, требовать оборонительной тактики. Да еще они рвутся командовать, на манер пассажира, который при аварии пытается отпихнуть пилота от штурвала.

Впрочем, никто в то время не спрашивал моего мнения. Мне приказывали, я выполнял. Отступить к родной планете нам не позволяли союзнические обязательства, да и что было бы с планетами, колонизированными Земной Федерацией и нашими союзниками, брось мы их на произвол судьбы? Вдобавок мы уже увязли в войне с жуками. Кажется, падение Буэнос-Айреса впечатлило меня меньше, чем большинство гражданских. Когда черенковская тяга уносит тебя на пару парсеков от родины, возникает дефицит новостей. Чтобы получить свежие, нужно выйти из черенковского пространства и встретиться с другим кораблем.

Помнится, я подумал: «Господи, какой ужас!» И посочувствовал портеньо из нашего экипажа. Но Буэнос-Айрес – не мой город, и Земля очень далеко, и переживать мне недосуг. Сразу после удара по Аргентине было решено атаковать Клендату, родную планету жуков. Мы ждали рандеву, пристегнутые к койкам, до бесчувствия накачанные спецпрепаратами. Внутреннее гравиполе «Вэлли-Форджа» пришлось отключить ради экономии энергии и увеличения скорости.

На самом деле гибель Буэнос-Айреса затрагивала меня самым роковым образом, она радикально изменила мою судьбу. Но тогда я об этом еще не знал.

И вот пришло время десантироваться на Клендату. Меня приставили к рядовому первого класса Голландцу Бамбургеру в качестве стажера. Узнав об этом, он ухитрился скрыть восторг, а когда взводный сержант удалился за пределы слышимости, изрек:

– Вот что, салабон, держись рядом, но под ногами не путайся. Будешь мешать – оторву дурную башку.

На это я лишь кивнул, уже зная, что предстоит не учебная высадка.

Меня хорошенько протрясло, а потом мы спустились. Операцию «Жучиный дом» надо было назвать «Сумасшедшим домом». Сразу все пошло наперекосяк. Планировался мощный и точный удар с целью поставить врага на колени. Захватим столицу и ключевые объекты на главной планете жуков, тут и сказочке конец. А вышло так, что мы сами едва не проиграли войну.

Я вовсе не критикую генерала Дьенна. Не знаю, правда ли он требовал больше пехоты и средств поддержки, но вынужден был уступить главному небесному маршалу. Кто я такой, чтобы критиковать его действия? Да и сомневаюсь я, что диванным стратегам известны все факты.

Зато я знаю, что генерал высадился вместе с нами. Он командовал пехотой на поле боя и, когда мы начисто выдохлись, лично возглавил отвлекающую атаку. Это позволило очень немногим, мне в том числе, вернуться, а вот его радиоактивные останки лежат на Клендату. Под трибунал их не отдашь, так что какой смысл обсуждать генеральский промах?

Только одно хочется сказать кабинетным воякам без единой боевой высадки за душой. Да, я тоже считаю, что жучиную планету надо было засыпать водородными бомбами, сплошь покрыть радиоактивным стеклом. Но разве это обеспечило бы нам победу? Жуки не такие, как мы. Псевдоарахниды даже на пауков не похожи, они членистоногие. Кажется, только воображение психопата могло породить этих разумных чудовищ. По своей организации, как психологической, так и экономической, они ближе к муравьям или термитам. Жуки – коллективисты, в их «муравейниках» – абсолютная диктатура. Ядерная обработка планеты лишила бы их рабочих и солдат, но не мыслящей касты и цариц. Вряд ли кто-то верит, что можно убить царицу даже точным выстрелом ракеты с проникающей термоядерной боеголовкой, – нам же неизвестно, на какой глубине прячутся твари. И лично мне не хочется это выяснять. Из парней, которые спускались в жучиные норы, никто не поднялся обратно.

Допустим, мы уничтожим биологически продуктивную поверхность Клендату. Но у жуков, как и у нас, есть корабли и колонизированные планеты. Главный штаб останется цел и невредим, и без его капитуляции не будет нашей победы. В начале войны у нас не было «звездной бомбы» – и мы не могли расколоть Клендату как орех. А если бы и могли? Где гарантия, что жуки признали бы поражение и сдались?

И кто сказал, что они способны признать поражение?

Рабочие драться не умеют, хотя, конечно, можно потратить уйму времени и боеприпасов на истребление этих совершенно безобидных существ. А вот солдаты не сдаются никогда. И не стоит убеждать себя, что если наши враги смахивают на пауков и не умеют сдаваться, то они не более чем безмозглые насекомые. Их воины смышлены, искусны и агрессивны. Кто успел выстрелить первым, тот и умней – это универсальный закон. Не факт, что при встрече с жуком-воином ты его опередишь.

Сжигаешь ему ногу, другую, третью – а он знай несется на тебя. Если спалить четыре ноги с одного боку, он завалится, но стрелять не прекратит. Надо целить в нервный узел… и коль повезет, жук просеменит мимо, паля в никуда. Так и будет бежать, пока не упрется в препятствие.

Операция с самого начала не задалась. Наша эскадра из пятидесяти кораблей должна была перейти с черенковской тяги на реактивную, сохраняя при этом идеальную координацию, чтобы дружно встать на орбиту и выбросить нас четким строем точно над намеченным плацдармом до того, как противник успеет принять оборонительные меры. То есть не сделав даже одного витка по орбите. В том, что это весьма и весьма непростая задача, я убедился на собственной шкуре. Флот дал маху, а расплачиваться пришлось мобильной пехоте.

Вообще-то, нам здорово повезло. «Вэлли-Фордж» со всем экипажем погиб еще до того, как десант достиг поверхности планеты. Движение в плотном строю с орбитальной скоростью четыре целых семь десятых мили в секунду – это не прогулка. Наш корабль столкнулся с «Ипром», и оба очень быстро разрушились. Хорошо, что мы успели выскочить из труб (те, кто успел), – даже протараненный, «Вэлли-Фордж» выстреливал капсулы. А я даже не догадывался о катастрофе – сидя в своем коконе, я летел вниз. Ротный, выбросившийся первым, наверное, узнал о гибели корабля и половины его «диких котов», когда вдруг исчезла связь с постом управления. Но ротный уже ничего не расскажет, он не вернулся из боя. Все, чем я располагал, – это постепенно крепнущее подозрение: что-то неладно.

А впереди было восемнадцать часов кошмара. Не возьмусь подробно рассказать о том сражении, память запечатлела лишь фрагменты, разрозненные ужасные стоп-кадры.

Пауки мне никогда не нравились, даже неядовитые. Обыкновенный домовой паучишко, забравшийся на мою койку, внушал ледяной страх. А уж как бы я пережил встречу с тарантулом, даже воображать не хочется. Я не ел омаров, крабов и прочих ракообразных – просто не мог себя заставить. Когда я впервые увидел жука, разум с паническими воплями выпрыгнул из моего черепа. Лишь через несколько секунд до меня дошло, что тварь мертва, и я прекратил огонь.

Вероятно, попался рабочий. Не в той я был форме, чтобы справиться с воином.

Но куда тяжелее пришлось нашим кинологам. Их должны были высадить на периферии плацдарма, к тому времени уже благополучно занятого нами. Задача неопсов – выдвинуться и провести тактическую разведку в интересах отрядов, которым поручалась изоляция поля боя.

Разумеется, у наших помощников не было оружия, кроме зубов. Неопсу полагается слушать, смотреть, нюхать и сообщать партнеру о своих находках. У каждой собаки имелась рация и взрывное устройство, при тяжелом ранении или угрозе плена подрываемое либо ею самой, либо напарником. Эти бедные существа не ждали, когда их схватят. Судя по всему, большинство из них самоликвидировались при первом же соприкосновении с противником. Жуков они боялись едва ли не больше, чем я.

В нынешние времена неопсов со щенячьего возраста приучают отступать или прятаться, завидев или почуяв жука, чтобы не разносить себе череп. А раньше четвероногие разведчики не береглись.

Добро бы это было единственной нашей проблемой в том бою. Неприятности сыпались градом. Конечно, я не видел всей картины. Я лишь старался не отставать от Голландца, расстреливал и сжигал все, что шевелится, а заметив нору, швырял туда гранату. Вскоре наловчился убивать жуков, не расходуя напрасно боеприпасы и топливо. Правда, отличать безвредных от вредных я тогда не умел. Воин у них примерно один из пятидесяти, зато он стоит остальных сорока девяти. Личное оружие у противника не тяжелее нашего, но убойной силой не уступает. Есть лучемет, дырявящий доспех и режущий плоть, как крутое яйцо, и управляется с этой штуковиной жук до завидного ловко. Это потому, что мозг, напряженно думающий за целый взвод, надежно укрыт в какой-нибудь норе.

Нам с Голландцем довольно долго везло. Мы обработали площадь примерно в квадратную милю: завалили взрывами входы в норы, перебили всех, кто встретился на поверхности. Прыгали мало – топливо могло пригодиться при обострении ситуации. Замысел командования состоял в том, чтобы зачистить территорию и обеспечить высадку живой силы и техники при минимальном сопротивлении противника. Повторяю, это был не рейд, а захват плацдарма. Спрыгнули, закрепились, ждем основных сил для завоевания или умиротворения планеты.

Гладко было на бумаге…

У моей секции поначалу дела шли неплохо. Приземлились мы не в своей точке и не получили локтевого соприкосновения с другой секцией – взводный и его заместитель уже погибли, перестроиться нам не удалось. Но мы «застолбили участок», наша группа усиления оборудовала опорный пункт – осталось только дождаться подкрепления.

Ожидание было напрасным. Мы даже не увидели этих парней – они высадились в том месте, где полагалось находиться нам, и им хватило собственных проблем с недружелюбными туземцами. Так что мы удерживали занятую позицию, время от времени теряли бойца и при любой возможности наносили урон неприятелю. Запас боеприпасов и топлива таял; какие уж тут прыжки – энергии скафандров едва хватало на простые перемещения. И продолжалось это, кажется, пару тысячелетий.

Группа усиления позвала на помощь, и мы с Голландцем поскакали к ее позиции. Вдруг перед моим напарником разверзлась земля и оттуда выскочил жук.

Голландец рухнул, а я полил жука огнем и завалил вход в нору взрывом гранаты. Потом занялся товарищем. Он был без сознания, но вроде не ранен. Взводный сержант дистанционно отслеживал жизненные показатели своих подчиненных и отделял погибших от живых, но выбывших по той или иной причине из строя и нуждающихся в эвакуации. Однако можно и проще выяснить, в каком состоянии пехотинец, – для этого у него на поясе есть специальный пульт.