Ты у меня под кожей Резник Юлия
Качаю головой. Спорить с папой бессмысленно.
— Я читала предъявленные тебе обвинения и консультировалась с…
— Я не просил тебя в это лезть.
— А что, об этом разве нужно просить? Я думала, что как дочь имею на это право по умолчанию.
Отец хмурит кустистые брови. Так и не сев, исподлобья озирается по сторонам. Ах, да! Здесь же наверняка установлены камеры и… Интересно, Ринат смотрит на меня прямо сейчас? А если да, о чем думает? Вспоминает ли то, что произошло в номере отеля, или я для него уже пройденный этап? А для меня? Останется ли это в прошлом хоть когда-нибудь? Пока не похоже, что такое может случиться. Я до сих пор ощущаю вкус его ярости. Как будто это её Орлов выплеснул мне в рот, а не…
— Послушай меня, Саша!
— Да? — трясу головой и плотнее сжимаю бедра.
— Ты в это дело лезть не станешь.
— Но…
— Разве я непонятно выразился?
— Учитывая то, что ты ни черта мне не объяснил — да, непонятно! — невольно срываюсь на крик. Я вовсе не тихоня и, если приспичит, запросто могу показать зубы. Мы с отцом застываем, буравя друг друга взглядами, полными упрямства.
— Я со всем разберусь сам. И никаких инициатив от тебя не потерплю. Это не просьба. Это — приказ.
Пытливо всматриваюсь в его глаза. Что-то не сходится. И от того, что я никак не могу уловить, что конкретно, меня охватывает тревога.
— Я твоя дочь — ты не можешь мне приказывать.
— Именно потому, что ты моя дочь — я прошу тебя оставаться в стороне! Хоть раз в жизни ты можешь поступить так, как тебя просят?
Такой невинный, казалось бы, вопрос, а у меня внутри расцветает огненный цветок боли. Я всхлипываю. Вскидываю руку и касаюсь горла, будто не в силах поверить, что это я издала этот звук.
— Да твою ж мать, Саша! Я не это имел в виду…
Самое сложное в механизме психологической травмы то, что ты никогда не знаешь, когда тебя вновь настигнут ее последствия. Иной раз кажется, что ты все преодолел, и что прошлое больше над тобой не властно. Ты живешь обычной жизнью, строишь ее по кирпичику, радуешься, а потом чье-то неосторожное слово или поступок — и все… ты снова в аду. На той дискотеке, где все началось, и после которой моя жизнь разделилась на «до» и «после».
Сколько бы я ни прорабатывала эту проблему, я до сих пор не могу избавиться от мысли, что сама виновата в случившемся. И это больнее всего. Отец тысячу раз предупреждал меня об опасности. Но кто слушает родителей в шестнадцать лет? На ту злосчастную дискотеку в город я сбежала из части, наплевав на строжайший запрет. А приключения меня нашли сами. Когда я поняла, в какую попала опасность — было уже слишком поздно.
— Пожалуйста, пожалуйста… я не хочу…
— А зачем ты тогда как шлюха вырядилась? — чужие руки проникают под юбку, сжимают до боли кожу, царапают её и мнут. — Эй, мужики, слышь, че говорит? Не хочет!
— Да эта шлюшка еще добавки будет просить! — кто-то заходит за спину.
Их смех. Звуки рвущейся одежды, оглушающе громкий звон пряжек. Моя боль и страх, от которого мутится сознание… В плену меня продержали тринадцать дней. Это я уже потом узнала, когда меня, полуживую, каким-то чудом нашли менты. После они, конечно, просили описать насильников. Но я так и не смогла вспомнить их лиц. Может быть, похитители были в масках, или же было слишком темно. Но скорее всего мое потрясение было таким сильным, что мозг просто стер их из памяти.
— Саша!
Отчаянно трясу головой:
— Да, пап. Я слушаю.
— Ты же знаешь, что ни в чем не виновата, и я вообще не о том, да?
Да. Знаю. И своей головой я это как никто другой понимаю. Еще бы! Я же, мать его так, психолог. Я по полочкам могу разложить все свои реакции, я знаю, откуда они исходят. Чего я не могу — так это избавиться от мысли, что будь моя юбочка в тот день подлиннее, а майка хоть немного скромнее, со мной ни за что бы не случилось беды. Несмотря на все свои знания и прочее заумное дерьмо.
— Пап, перестань. Прошла тысяча лет, я уже и не вспоминаю о том, что было.
Замолкаем. Отец ведет ладонью ото лба к макушке, ероша по-армейски короткий ежик волос. Сколько я его помню — он всегда носил эту незамысловатую прическу.
— Время свидания окончено, — напоминает нам невысокий плюгавенький мужчина в штатском. Ну, вот! А я даже ни о чем толком расспросить не успела.
— Что я могу для тебя сделать, папа?
— Ты можешь не мешать. У меня все под контролем.
Это как? Я чего-то не знаю? О каком контроле речь, когда даже адвокат признает, что наши дела плохи? Наверное, мне не мешает все это хорошенько обдумать. Может быть, в следующий свой визит мне удастся разговорить отца чуть больше?
— Хорошо, — вздыхаю. — Но хоть приходить к тебе можно?
— Только не части. Живи своей обычной жизнью. Если что — позвоню. Мне тут телефон обещали выдать.
Киваю. Наверняка такой щедрости поспособствовал Ринат. А значит, мне нужно поблагодарить его. От мысли, что мы скоро снова увидимся, меня бросает то в жар, то в холод. Нам ведь так и не удалось поговорить. Я совершенно не представляю, чего мне ждать. От него… От судьбы. От этой ужасной ситуации, в которой мы оказались.
— На выход!
Первым из комнаты выводят отца. Слава богу, на этот раз обходится без наручников. Армейская выправка дает о себе знать. Можно позавидовать тому, как прямо папа держит спину, а вот в его походке что-то неуловимо меняется. Будто тяжелей становится шаг.
— Мне велено вас проводить.
Вздрагиваю. Киваю вернувшемуся за мной мужичку и безропотно иду следом. А у выхода понимаю, что проводить-то меня велено вовсе не к Ринату, как я почему-то решила.
— Постойте, мне нужно увидеться с Орловым, — возражаю я.
— Ринат Ильич уехал.
— Вот как…
А дальше что? Ну, не просить же этого постороннего незнакомого мне мужика передать Ринату спасибо? Нет, пожалуй, до такого я еще не докатилась. Поэтому, равнодушно кивнув, я безропотно вставляю свой временный пропуск в слот, дожидаюсь, пока откроется турникет, и выхожу в душные сентябрьские объятия. Такси приезжает быстро. Забрасываю сумку с пожитками на заднее сиденье, усаживаюсь сама. Машина трогается с места, минует стоянку, и тут я замечаю припаркованный Мерседес Рината. Никуда Орлов не уехал. Он просто не захотел меня видеть. Вот и все. Побрезговал. Неужели дошло, кто я есть?! Неужели понял, что я его просто не стою…
«Так! Стоп!» — резко торможу себя. Прикладываю к ноющим вискам пальцы. Нет, это даже поразительно — то, с какой легкостью я готова в очередной раз макнуть себя в грязь. Выходит, Наташа права? Выходит… я себя снова наказываю? Почему спустя столько лет мне нужно так мало, чтобы меня накрыло? Когда я открываю сумку, чтобы достать телефон, мои руки легонько подрагивают.
— Наташа!
— Ну, слава богу! Я в последнее время только и делаю, что тебя теряю. Как ты? Как все прошло?
— Ты можешь ко мне приехать?
— Насколько ты не в порядке? — осторожно спрашивает подруга.
— Нет-нет. Все не так плохо. Мне просто нужно…
— Проговорить это вслух?
— Да, наверное. Я действительно в норме и подожду столько, сколько нужно.
— У меня еще две встречи. Одну могу отменить.
— Нет! Не стоит.
— Точно?
— Сто процентов.
Отбиваю вызов, пока Наташка еще чего-нибудь не придумала, и отворачиваюсь к окну. Мне душно, несмотря на работающий в салоне кондиционер. Прислоняюсь лбом к раскаленному стеклу. Что он там у меня спросил?
— Ты же этого хотела, правда? Теперь тебя все устраивает? Теперь… все так, как… ты хочешь?! Мы разговариваем на понятном тебе языке?
Да, наверное. Так действительно было понятнее. На самом деле гораздо труднее мне было осознать, почему он так сильно на мне зациклился. Это ведь ненормально, правда? Ну, какой мужчина его уровня и возможностей стал бы пятнадцать лет добиваться бабу? И нет, дело не в том, что я себя недооцениваю. Просто… это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Так не бывает.
Но чего я добилась в итоге? Вряд ли мы теперь станем любовниками. Скорее всего, он просто раз и навсегда вычеркнет меня из своей жизни, поставив галочку «done». А я… Я наконец избавлюсь от своих иллюзий, которые, я только теперь это понимаю, заняли слишком много места в моем разодранном сердце за те три дня, что я провела с ним. И это такое облегчение! Потому что иллюзии опасны. Потому что разбитые иллюзии — боль.
Так какого черта я плачу?
Тебе понравилось, как он за тобой ухаживал — признай! Ты потому и поспешила все испортить.
Голоса в голове становятся навязчивей, громче. Я затыкаю уши и со стороны, наверное, выгляжу как безумная. Таксист пялится на меня в зеркало заднего вида, его губы шевелятся. Он спрашивает, в порядке ли я… Так мило.
— Просто тяжелый день.
К счастью, мой дом совсем близко. Выскакиваю из машины, взлетаю на свой этаж. Мечусь по квартире, не находя себе места. Я уже почти жалею, что все испортила. Может быть, стоило… Что? Продлить агонию? Он бы все равно ушел. Рано или поздно. Ты все сделала правильно, Быстрова, сработала на опережение. Сама подумай! Ни один мужик не вынес бы твоих тараканов, Быстрова, но…
Он ведь даже на меня не спорил! А только эта мысль давала мне нужную злость, чтобы держать его на расстоянии. Когда злость стихала, я сознательно принималась накручивать себя, но теперь не могу сделать даже этого!
Откуда же ты взялся — такой идеальный?! Ненавижу! Его. Себя. Ненавижу уродов, которые сломали мне жизнь. Ненавижу то, что они, безнаказанные до сих пор, где-то живут и радуются жизни, тогда как я — спустя столько лет, не живу… не дышу, а только обманываю и себя, и других, делая вид, что в порядке. О, это так просто! Я мастерски овладела искусством имитации. Рядом с тем же Ждановым мне чудо как хорошо удается отыгрывать свою роль. А вот Орлов… Я в нем как в зеркале вижу все свои сколы.
Глава 11
Ринат
— Рассказывай. Что у тебя случилось?
— Случилось? У меня? — отвожу взгляд от плавающих в бокале кубиков льда, над которыми медитирую вот уже добрых полчаса, и перевожу на своего младшего брата Тёму. Разница у нас небольшая, мы погодки, и поэтому очень близки.
— Ну, не у меня же, — закатывает глаза Артем.
— Да ничего… — пожимаю плечами. — С чего ты взял?
— С того, что ты третий раз за эту неделю приезжаешь ко мне с вискарем.
Кошусь на бутылку старого доброго Джека Дениелса. Действительно? Вот это я дал. Скрывая собственное замешательство за ухмылкой, бросаю:
— Пользуюсь моментом, знаешь ли. Тебя нечасто теперь поймаешь в городе. Как там, кстати, твой интернат?
К удивлению для всех, после развода Артем ударился в благотворительность. Взял на обеспечение расположенный в области реабилитационный центр для людей, отстающих в развитии, и теперь безвылазно там торчит, обучая бедолаг ремеслу краснодеревщика. Вот такой парадокс — его приглашают на мастер-классы в Токио, Лондон, Нью-Йорк и Париж, а он сидит в своем Зажопинске и, кажется, даже счастлив. Зря мы только переживали. Если бы я знал, что это поможет Тёме справиться с депрессией — сам бы сослал его в деревню. А так только нервы мотал, наблюдая за тем, как он мучается.
— Приезжай, посмотри, если тебе это так интересно.
— А вот возьму и приеду.
— Приезжай, — повторяет. — Там такая красота… Даже дышится легче. Я решил туда перебраться с концами.
— Серьезно?
— Угу. Дом взялся ставить. Место выбрал классное. В излучине реки. Там вид — озвереть просто. Обрывистый берег, древняя крепость, храмы, купола…
— Звучит по-стариковски.
Артем улыбается, толкает меня в плечо и отправляет в рот напиленный кое-как сыр.
— Попробуй, овечий. Ему восемь лет. У нас в деревне такие деликатесы! М-м-м. У вас таких нет.
Послушно беру кусочек, чтобы уважить брата, и даже делаю вид, что мне понравилось. Хотя я не чувствую вкуса. Ни сыра вкуса, ни жизни… не чувствую. Только виски — и то лишь потому, что оно обжигает горло. Беру стакан и махом осушаю. Подхожу к окну. Сую руки в карманы.
— Так, ну вот опять начинается.
— А?
— Бэ! Рассказывай, говорю. У тебя на работе что-то не ладится?
Вздергиваю бровь. О моей работе с домашними мы не говорим. За столько лет они научились не задавать вопросов. Нет, конечно, и мать, и братья имеют очень отдаленное представление о том, чем я занимаюсь, но вряд ли на самом деле до конца осознают весь масштаб. Оно им и не надо. Так безопаснее. Да и спокойней.
— Нет. На работе все тихо, — максимум того, что я могу сказать.
— Тогда дело в бабе…
— Какой такой бабе?
— Да ладно тебе. Я все знаю.
— Что знаешь? — недоуменно приподнимаю брови.
— О том, что у тебя появилась женщина. Мне Миха рассказал.
Ах, Миха… Который увидел у меня в коридоре женскую сумочку и что-то там себе уже насочинял. Может, это семейное? Выдумывать то, чего нет. На ровном месте начинаю злиться. Впрочем, злость — это хорошо. Это очень хорошо. Злость — топливо, на котором я держусь все это время. Не будь во мне этой злости, я бы уже пришел к Сашке. Наплевав на гордость и здравый смысл. А так вот уже пять дней прошло, и я — кремень. И лишь в мои сны врываются воспоминания. Она на коленях… Предательские постыдные сны. Я, просыпаясь, втрахивая себя в матрас. И с каждым днем все сильней себя ненавижу. За то, что подобрал с ее стола объедки. За то, что с такой жадностью их поглощал, и мне казалось, будто я ничего вкусней в этой жизни не пробовал. За то, что вот уже пять дней я испытываю физическую ломку. И мне так хочется новой дозы, что я держусь на волоске. На воле, которая у меня вроде как необычайно крепка. На той воле, от которой почти ничего не осталось.
— Не надо, Артем. Я не хочу об этом говорить, не сейчас, ладно?
Тёма смотрит на меня долго. Присвистывает и ведет по голове рукой.
— Хотел бы я посмотреть на ту бабу, которая умудрилась сделать это с тобой.
Что «это» — даже не хочу уточнять. Наливаю себе еще.
— Слушай, а чего мы тут как сычи сидим?
— А что ты предлагаешь?
— Поедем куда-нибудь, развеемся.
— Восемь часов, — с сомнением говорю я.
— Ну, и что? Самое время. Чего смотришь? Выручай брата, я, между прочим, почти два месяца как нетраханный.
А что? Может, это выход? Забыться. В ком угодно. К бабке не ходи — это будет брюнетка. Они всегда брюнетки — бабы, лиц которых я даже не помню, потому что на их месте всегда представляю её… Всегда её.
Это ненормально. Я знаю. Я даже как-то пытался избавиться от этого своего заеба, попробовав блондинку. У меня не встал, несмотря на то, что девочка, в общем-то, была красивая и очень старалась меня расшевелить.
— Ну, поедем, если тебе так приспичило, — бормочу я, хотя прекрасно понимаю, что Артем это все затеял отнюдь не для себя. Он видит, что мне не по себе, и пытается найти способ вывести меня из этого состояния. Хрен он, конечно, сработает, но я не могу не попытаться и не подыграть ему. Не хочу, чтобы Тёма переживал. Ему и так хватает поводов для беспокойства. А я… я брат, у которого все всегда хорошо. Вот пусть он и дальше так думает.
В клубе я в последний раз был тысячу лет назад. Зал переполнен, но столик для нас находится. В отдалении от танцпола, где более-менее тихо. Заказываем выпивку, закуски. Обсуждаем прошлую выставку Артема в Нью-Йорке, которая прошла с грандиозным успехом. Мы такие разные — Артем, я и Миша, толку, что родные братья. Один — краснодеревщик, другой — врач, а я — кто я? У моей профессии нет даже названия. Я есть, есть моя работа, какие-то важные процессы в государстве и за его пределами, которые я один отслеживаю и держу на контроле, но копни глубже — и меня нет. И после меня ничего не останется. Другое дело Артем — он своими руками создает из дерева настоящие произведения искусства. Или Миша — сколько жизней он спас, Машку вон родил, опять же! А я… я, может, тоже спас. Ценой других жизней. Дерьмо. В самоанализ меня затаскивает редко, но крепко. Терпеть этого не могу.
— Знакомый мужик. Где-то я его видел.
Делаю вид, что тянусь за боулом с тунцом, а сам исподлобья озираюсь по сторонам. И… твою же мать! Жданов. А с ним — я не хочу смотреть, не хочу, впрочем, мне это даже не надо, я кожей чувствую, что рядом с ним — она. Су-у-ука. Стакан в руке лопается, как будто он не из стекла сделан. Артем вскидывает на меня обалдевший взгляд.
— Эй, у тебя кровь! Ты че творишь-то?
Похер. Я глаз от нее не могу отвести. Сашка для Жданова принарядилась. Платье вроде скромное, но на ней сидит так, что все мужики вокруг облизывают её голодными взглядами. А может, на них так действует волнами исходящий от нее секс. Он ведь во всем. В каждом движении и жесте. В том, как она поправляет волосы, как складывает ярко накрашенные губы, когда говорит. В движении пальцев по краю бокала, и в томном прищуре глаз.
— Ринат! Твою мать, брат, возьми салфетку.
На секунду отвлекаюсь, красное перед глазами рассеивается, и я, наконец, замечаю кровь. Боли в руке не чувствую, хотя порез глубокий.
— Спасибо, — сиплю.
— Ты мне объяснишь, какого черта вообще происходит? Ты знаешь этого хрена?
— Я знаю их обоих.
Артем смотрит то на них, то на меня. В его глазах — недоверие и понимание, как ни странно.
— Твоя баба?
Что тут скажешь? Я молчу и только плотнее сжимаю челюсти, а лучше бы, конечно, зубы на глотке Жданова, который что-то говорит Сашке. Та улыбается и кивает. А потом встает со своего места, берет сумочку и, просканировав помещение взглядом, шагает в толпу.
— Тём, не жди меня.
— Послушай, я не думаю, что это хорошая идея…
Но я ухожу прежде, чем брат успевает обосновать. Чужие лица, разгоряченные алкоголем и танцем тела. Рев басов может поспорить с ревом в моей голове. Я то теряю Сашку в толпе, то вновь выхватываю ее макушку. Она идет к туалетам. Я замираю в тени у двери. Инстинктивно уходя из-под наблюдения камеры, чей зоркий глаз замечаю в углу под потолком. Считаю до ста, потом до трехсот. На счете четыреста восемьдесят семь Сашка выходит. Хватаю ее за руку. Дергаю на себя. Застываем нос к носу. Ее глаза удивленно расширяются, а дыхание сбивается враз.
— Сейчас ты пойдешь со мной.
— Но я…
— По доброй воле, или нет — выбирать тебе.
На самом деле выбора я ей не оставляю, когда, сжав руку на ее запястье, начинаю тащить к выходу. Я шагаю размашисто, меня подгоняет ярость. Чтобы за мной поспевать, Сашке приходится едва ли не бежать на своих каблучищах.
— Постой! Что ты делаешь?! Я не могу взять и уйти так…
— Ты уже ушла.
Машу рукой, но такси проезжает мимо. Еще не решив до конца, что буду делать дальше, достаю телефон из кармана. Свалить-то отсюда надо в любом случае. И желательно подальше. Зажмуриваюсь, чтобы дождаться, когда очередная волна ярости пойдет на спад и я смогу рассмотреть на экране гребаный значок приложения Убера.
— Ч-что ты делаешь?
— Вызываю такси.
Удивительно, как спокойно звучит мой голос. Но почем-то мой размеренный тон не успокаивает Сашку, а скорее напротив. Я чувствую дрожь страха, которая проносится ее телом.
— З-зачем?
— Чтобы отсюда уехать.
— Я на машине.
— Что?
Незначительная деталь, но она напрочь рушит ту картинку действительности, что я выстроил у себя в голове. Ни одна баба не станет брать свою машину, если у нее по плану продолжение вечера с мужиком. Или она думала забрать тачку со стоянки после?
— Ты с ним трахалась?
— Ч-что? — Сашка растерянно моргает.
— Ты трахалась со Ждановым, после меня?
Она пялится на меня во все глаза, и я буквально вижу, как страх в них гаснет, уступая место совершенно другому чувству. Чувству неприкрытой необузданной ярости.
— Нет, только перед, — усмехается она и с силой выдергивает руку. А я не позволяю. В ответ со всей дури дергаю ее на себя. Так что она врезается в мою грудь, и даже клацают зубы. Никогда не бил женщину, но сейчас прямо хочется.
— Зачем? Просто скажи… Зачем ты… после… Я же…
Все, что я сейчас ни скажу, прозвучит глупо и по-бабски. Я же… что? Я же сдохну за тебя, если понадобится? О, какая патетика! До слез, сука… чтоб его все. Потому и молчу. Глотаю, жру слова из своей гребаной речи. А они, застревая в горе, вспарывают мне глотку.
— А как еще?! Ты забыл, что сделал с моим отцом?! Забыл, где он находится? Что ты мне предлагаешь? Просто сидеть и смотреть на это? Сложа руки сидеть?! — она орет и, все же каким-то образом освободившись, обеими руками бьет меня в грудь, толкает. — Я его пять дней не видела. Пять… гребаных дней! Я ничего о нем толком не слышала.
— Кто ж тебе мешал? — ору в ответ. Сашка замирает. И только глазами хлопает. Раз, другой. Её кулаки разжимаются, и руки плетьми падают вдоль тела.
— Что ты хочешь сказать?
— Кто тебе мешал прийти его навестить?
Она устремляет взгляд в пол и проводит двумя ладонями по волосам, приглаживая их к ушам. Облизывает губы, снова трет… на этот раз шею.
— То есть ты хочешь сказать, что я… Я могла прийти… — с шумом дышит носом, — и меня бы вот так запросто взяли и впустили?
— Вот так запросто взяли бы и впустили.
Она снова отворачивается. В сумраке стоянки не сразу замечаю, что она начинает дрожать. Ночи в начале сентября довольно прохладны, но от раскаленного за день асфальта парковки волнами исходит жар. Ее дрожь не от холода. В ней снова что-то рушится и ломается. Наверное, ложные представления о жизни в целом. И в частности — обо мне.
— Ключи…
— Что?
— Говорю, дай ключи. В таком состоянии ты не поведешь. Это самоубийство.
Саша колеблется, но когда я протягиваю руку, послушно достает из сумочки брелок и вкладывает в мою ладонь.
— Послушай, ты после не позвонил… Я решила, что…
— Что пора переключаться на Жданова. Я понял, — сам пугаюсь от того, как буднично звучит мой голос. Ведь с какой стороны ни посмотри, ситуация — хуже некуда. Любой уважающий себя мужик бежал бы от нее со всех ног. Но мне почему-то кажется, если я выстою, моя награда в виде любви этой женщины с головой окупит все мои усилия.
Я завожу мотор. Сашка сглатывает:
— П-прости.
Она тоже понимает, что ситуация ненормальная. Просто ничего не может изменить. Киваю.
— Что касается твоего отца…
— Да?
— В пределах разумного, там, где это не будет мешать интересам следствия, я сделаю для вас все, что в моих силах. Надеюсь, ты понимаешь, что у меня в руках сосредоточена вся полнота власти и другие…
— Я понимаю, — перебивает она. Хорошо. Хорошо, что мне не нужно это договаривать. Потому что, мать его так, это унизительно. А у меня еще осталось какое-никакое достоинство.
— Тогда, надеюсь, ты понимаешь и то, что пока мы вместе, никаких других в непосредственной близости от тебя я не потерплю.
Сашка отчаянно трясет головой. Мы надолго замолкаем. Только мотор ее БМВ урчит. Не дело, что я сажусь за руль после выпитого. Да только, если я и был пьян, события вечера здорово меня отрезвили.
— У меня никого не было. Я ни с кем… Я…
— Я понял. Спасибо, что сказала.
Глава 12
Саша
Это немыслимо, но очень похоже на то, что Ринат меня на самом деле ревнует. Об этом свидетельствует исходящая от него ярость. И то, с каким трудом он ее обуздывает. Его сильные плечи напряжены, всегда плавные движения непривычно резки. Он даже дышит будто бы через раз. И смотреть на то, как этот сильный мужчина мучается, просто невыносимо. Но еще больше невыносима моя глупая вера в то, что мне это все не чудится. С моих губ невольно срывается путанное:
— У меня никого не было. Я ни с кем… Я…
— Я понял. Спасибо, что сказала.
Хорошо, что он меня перебил. Я просто не знаю, как это закончить. Все слова, что приходят на ум, вызывают внутри лишь чувство гадливости. Чувство, которым мне с ним совершенно не хочется делиться.
Как он сказал?
— Тогда, надеюсь, ты понимаешь и то, что пока мы вместе, никаких других в непосредственной близости от тебя я не потерплю.
Пока мы вместе… Это даже звучит, как что-то невероятное. Я зажмуриваюсь. Тайком перекатываю на языке эти его слова. Словно пробую их на вкус. Мне страшно просто до дрожи. Я и дрожу, отчего замысловатые сережки в ушах начинают едва слышно позвякивать. Ринат отвлекается от дороги. Бросает на меня долгий взгляд. Мне совсем не весело, но я улыбаюсь в ответ онемевшими бескровными губами. А когда он вновь сосредотачивается на дороге, медленно-медленно выдыхаю. Это так невыносимо — вдруг осознать, что, несмотря на заполонивший тело ужас, во мне полным-полно и других чувств. Предвкушения… Шальной, неправильной какой-то радости, в причине которой мне даже самой себе страшно признаться.
Пока мы вместе…
А что потом?
Трясу головой, отгоняя ненужные мысли. Но они все равно навязчиво лезут в голову. Я вновь слышу голоса — «Насколько тебя хватит, Быстрова? Когда ты все испортишь? Неделя? Месяц? Два? Господа хорошие, принимайте ставки!».
Я вдавливаю пальцы в кожаную обивку сиденья.
— Куда мы едем?
— Ко мне.
Закрываю глаза. Два слова, его неподражаемые интонации… Я завожусь в мгновение. Вспыхиваю, как спичка.
— Понятно, — облизываю губы. Молчание сплетает вокруг нас двоих плотный кокон, и мне так хорошо в нем. А потом телефон в сумочке оживает, и все рушится. Ринат приподнимает бровь. Его цепкий взгляд вновь наполняется холодом. Проходит по мне. Наверняка он понимает, что на том конце связи Жданов, оттого и бесится.
— Не хочешь ответить? — улыбается слишком цинично.
— Нет. Это Юра. Если возьму трубку — придется ему соврать.
— Зачем же врать? Скажи, что между вами все кончено. — Взгляд Орлова жжет. — Ну, чего молчишь? Возьми трубку!
— Мы с ним давно расстались, — шепчу я. — Жданова я послала еще до отцовского ареста. За несколько недель до него.
— Вот как? — его голос звучит недоверчиво. И это странным образом меня обижает.
— Что бы ты обо мне ни думал, но я не стала бы с тобой спать, если бы у меня с кем-то другим было что-то серьезное.
— А сегодня…
— А сегодня он предложил встретиться. Говорил, что хочет помочь. Вот я и согласилась. На самом деле эта встреча меня ни к чему не обязывала. Впрочем, я, наверное, все же напишу ему, что мне стало нехорошо.
Быстро набираю сообщение в Телеграм, отправляю под все тем же колючим взглядом Орлова и перевожу телефон в авиарежим.
— Ну вот, больше нам никто не помешает, — отгоняю обиду прочь и улыбаюсь.
Читать бесплатно другие книги:
