Девочка из снов Резник Юлия

Глава 20

Сана

Я смотрю не перед собой, а под ноги. Поэтому когда мы сталкиваемся, начинаю извиняться еще до того, как понимаю, кто передо мной.

— Извините, пожалуй-ста, — запинаюсь, в конечном счете.

Жене Акая за шестьдесят, но она выглядит гораздо моложе. У нее безупречно гладкая кожа, модно уложенные волосы и уместный в это время суток макияж. Все же азиатки красиво стареют, да… А во мне, хоть и есть часть азиатской крови, верх берет все же кавказская. Мы совершенно разные — она и я. Хотя обычно мужчины предпочитают женщин одного типажа. Впрочем, все объясняет то, что брак Акая с Идой был устроен их родителями. Акай жену уважал, но никогда не любил. Вся его любовь мне досталась.

Ида мажет карим взглядом по моему лицу, и меня будто с ног сшибает волной исходящей от нее ненависти. Нет, конечно, я в курсе, что она все про нас знает — Акай даже не пытается скрыть наши отношения, но мы ведь и раньше с ней пересекались. И когда это случалось, она просто меня игнорировала. А тут, видимо, не смогла обуздать свои эмоции. Или не захотела. Вон, как брезгливо отряхивает рукав, которого я коснулась.

Ну, и похрен. Мне все равно. Я никогда не пыталась влезть в их семью. Моя совесть чиста. А то, что она меня здесь увидела… Так это вообще не моя вина. Я бы разозлилась на Акая за то, что он поставил нас обеих в неловкое положение, если бы на это остались силы. Но прямо сейчас мне действительно до этого нет никакого дела. Наша встреча — его проблемы. Пусть сам с ней объясняется, если до этого дойдет.

Отворачиваюсь и, ни разу не оглянувшись, иду себе дальше. Из-за двери палаты Акая доносится его раскатистый голос, отчитывающий за что-то медсестру. Надо бы вмешаться, но… Мне похрен, даже если он вцепится этой милой женщине в глотку. Моя апатия каким-то чудодейственным образом отступает лишь рядом с Исой. Но когда тот уходит, обрушивается на меня с новой силой.

Захожу в палату. Складываю руки на груди, дожидаясь, когда меня заметят. Бледный и осунувшийся Акай все равно не утратил своей хищной ауры.

— Оставьте нас, — командует бедной женщине. Та безропотно подчиняется. Забирает утку — наверняка предмет их горячего спора, проходит мимо меня и, недовольно поджав и без того тонкие губы, захлопывает за собой дверь.

— Долго же ты не приходила.

— Здесь была твоя жена. Не могла же я вот так явиться… Кстати, тебе следовало предупредить меня, что она все еще здесь.

— Зачем? — сощуривается Акай.

— Чтобы пощадить ее чувства.

— Чтобы пощадить свои чувства, ей не следовало приходить. Тем более, будучи в курсе моих планов с ней развестись.

Такая долгая речь утомляет. Под конец Акай закашливается и закрывает глаза, а потому не видит моей реакции.

— Ч-чего? Ты хочешь развестись?

Я преодолеваю несколько метров до больничной койки и, тяжело дыша, замираю у него в изголовье. Он не мог — убеждаю себя. Он не мог. Не мог, и все тут.

Акай обнажает клыки в улыбке и медленно открывает глаза. Жестом руки требует, чтобы я наклонилась. А когда я подчиняюсь, утыкается лицом мне в шею и делает шумный глубокий вдох.

— Хочу. Чтобы потом сразу же на тебе жениться. Не хочу больше без тебя. Терять время. Моя девочка. Как я соскучился… — огромная рука накрывает затылок, проходится по спине, смещается на грудь и удавкой обхватывает шею. — Было дело, решил, что не выкарабкаюсь. А потом понял, что нет — ни черта. Там же тебя нет. А как я без тебя, девочка? И ты… Ты ведь тоже без меня не можешь. Спасла… Ты меня спасла. Я все знаю. Мне рассказали.

Наверное, он ждет от меня какого-то ответа. Но язык не слушается. Тело как будто в трансе. Мне следует ему возразить. Но… какого черта? Он не услышит меня. Он никогда не слышал. Каждый мой поступок Акай интерпретирует на свой извращенный лад. А потом удивляется, когда я срываюсь.

Давая мне отсрочку, звонит телефон.

— Это из реабилитационного центра, — выдавливаю из себя и прикладываю трубку к уху: — Да?

— Сана Шакаевна, это Артур Семенович беспокоит. Вы не могли бы подъехать?

— Что-то случилось?

— Вам лучше приехать, — уклончиво замечает заведующий.

Приехать… А ведь я вчера была у Богдана! И все было хорошо.

— Буду через полчаса, — зажмуриваюсь, безвольно опускаю руку с зажатым в ней телефоном. — Мне нужно идти. Что-то с Богданом…

— Я поеду с тобой.

— Нет. Лучше поправляйся. Я буду держать тебя в курсе событий.

Решение дается Акаю нелегко. Но здравый смысл в конечно счете берет свое. Правильно оценив свои силы, он нехотя соглашается. А я, не задерживаясь больше ни на секунду, мчусь к своему мальчику.

Успеваю в центр до того, как Богдана забирает скорая.

— Ч-что случилось? — интересуюсь я, семеня за каталкой. Та противно гремит, подскакивая на стыках тротуарной плитки.

— Пока трудно судить. Он впал в кому около часа назад. Я сразу же с вами связался.

— Сопровождающие будут? — прерывая наш разговор, кричит везущий каталку мужчина.

— Да. Будут. Я — мать.

— У мальчика есть другие близкие родственники? Может, отец? Бабушки-дедушки? — спрашивают у меня, когда мы отъезжаем: — Я тридцать лет уже на скорой работаю. Навидался всякого. Вам нужно готовиться к тому, что он уйдет. Вы меня понимаете?

С моих губ срывается истерический смех. Это же мне говорили пятнадцать лет назад, когда я очнулась в больнице. Метель утихла. И вертолет санавиации, наконец, прилетел. Нас с новорожденным сыном спасло чудо — так говорили врачи, бросая опасливые взгляды на Акая.

В этот же раз чуда не случилось.

Сердце моего мальчика останавливается ровно через час после поступления в реанимацию. Мне разрешают немного побыть с ним. На его лице, наконец, покой. А вот скрюченные вечной судорогой ручки такими навсегда и остались. Мне не жаль, нет. Ведь жалость — это тоже чувство. А все мои чувства мертвы. Тепло покидает меня капля за каплей, обхватываю себя руками, в надежде заткнуть образовавшуюся в груди дыру. Кто-то звонит — я даже не сбрасываю, хотя в реанимации такие громкие звуки наверняка не уместны. Не могу… Открыть сумочку, вынуть телефон — все это требует слишком больших усилий. Меня же охватывает знакомое оцепенение.

— Эй! Женщина! Женщина, вы меня слышите?!

Нет. Оставьте меня в покое. Резко сбрасываю с себя чужие руки. Любые касания невыносимы.

— Да она помешалась от горя…

Это все, что я успеваю запомнить, перед тем как меня окончательно накрывает. В себя прихожу в полутемной плохо пахнущей комнате. Меня будят громкие голоса. Единственный источник света здесь — знакомое окошко в двери. Знакомое… окошко… в двери.

— Акай Аматович, вам нельзя… Пожалуйста, присядьте…

Даже сквозь туман в голове до меня доходит, где я оказалась. Поэтому, когда дверь распахивается, и Акай заходит в палату, я, громко подвывая, смеюсь. Ну, разве это не ирония?

— Сана, девочка… Я только узнал. Сейчас все хорошо будет. Кирилл Вениаминович уже летит. Я…

— Что? Опять заберешь меня отсюда?

— Ну, да… — Акай сощуривается, сканируя мое лицо.

— А если я не хочу? Если я теперь не хочу? Что ты сделаешь?

— Тише-тише, ты сама не понимаешь, что говоришь… — он тяжело опускается на мою кровать. Панцирная сетка продавливается, и я невольно скатываюсь, соприкасаясь телом с его. И это касание, и то, что он тянет ко мне свои медвежьи лапы — невыносимо.

— Не трогай меня! Не смей… Меня сейчас стошнит… Меня от тебя тошнит, понимаешь?!

Наверное, так нельзя. Он ведь после тяжелейшей изнурительной операции. С критической потерей крови и всем остальным бла-бла… Но я не могу остановиться и луплю его куда придется. Пока подоспевшие санитары не скручивают меня в бараний рог.

В следующий раз я просыпаюсь уже совсем в другом месте. Я… дома. У моей кровати горит ночник. И в его свете я отчетливо вижу сидящего в кресле мужчину.

— Сана! Ну, наконец-то… Добрый вечер, что ли? — мягко улыбается мой личный психиатр.

— Он здесь? — напрягаюсь мгновенно.

— Акай Аматович? Нет. Кажется, он вместе с сыном поехал в поселок. С Янаром, по-моему, так его зовут, — быстро уточняет доктор, осознав, как двусмысленно могли прозвучать его слова для меня.

Киваю. Растерянно осматриваюсь по сторонам. Замечаю лежащие на столе таблетки… Подтягиваюсь гусеницей на постели. Поворачиваю коробочку к себе, чтобы хотя бы знать, чем меня на этот раз пичкают. Кирилл Вениаминович с интересом следит за моими действиями.

— Как вы себя чувствуете? — задает он стандартный вопрос.

— Как мать, потерявшая сына. Кстати, мне, наверное, нужно распорядиться насчет похорон… — растерянно провожу по грязным слипшимся волосам пальцами. Апатия никуда не делась, нет. Я чувствую ее каждой клеточкой тела. Наверное, поэтому все мои движения выходят будто заторможенными. А речь — плавной и совершенно невнятной.

— Акай Аматович уже обо всем позаботился. На этот счет можете не переживать.

— Что ж. Тогда не о чем и беспокоиться.

— Почему же? Мы очень беспокоимся о вас.

— Это понятно, — раздвигаю губы в улыбке.

— Что вам понятно, Сана?

— Акай не хочет лишиться своей игрушки, а вы, надо полагать, платы за ее обслуживание и поддержание в рабочем состоянии. Я права?

— Нет. И я, и Акай Аматович, хотим для вас только добра.

— Если бы он хотел мне добра, уже давно отпустил бы, — устало замечаю я. На самом деле сейчас, когда я потеряла сына, все остальное кажется таким неважным, даже наши отношения с Акаем, что я не совсем понимаю, зачем вообще этот разговор.

— А вы просили?

— Ч-что?

— Вы просили Акая Аматовича вас отпустить? — ошарашивает меня вопросом Кирилл Вениаминович. — Он вообще в курсе, как вы воспринимаете ваши отношения?

— Ну, конечно. Ведь вы ему все докладываете, не так ли? — надавливаю пальцами на глазницы. Сынок… мой сынок… Как же так?

— Господь с вами, Сана. Я врач. И все, что касается наших консультаций, между нами же и остается.

Сказать, что я потрясена — ничего не сказать. Все это время я считала Самойлова шестеркой Акая и пребывала в твердой уверенности, что тот докладывал ему о каждой нашей беседе. И вдруг оказывается, что это не так?

Нет… Нет! Не может быть, чтобы Акай не понимал, что со мной делает. Это просто невозможно. Он — маньяк. Сто процентов. Ему просто безразличны мои чувства. Как до меня были безразличны чувства Елены. Ту он вообще изнасиловал. Она даже заявление на него писала. Потом, правда, забрала, но все в округе знают, что не по доброй воле. Знают. И молчат… в лучшем случае. А в худшем — находят множество оправданий случившемуся. Мол, Ленка сама виновата. Нечего было перед женатым мужиком хвостом вертеть. И на свидание соглашаться. И так они бедняжку затюкали, заклевали, что она даже на время уехала из поселка. Все почему-то решили, что в город. И только я знаю, что все это время она жила в заброшенном охотничьем домике неподалеку от нашего с дедом.

Я зажмуриваюсь, но картинка перед глазами никуда и не думает исчезать. Я чувствую аромат трав и дыма. Вижу скрюченную мужскую фигуру, склонившуюся над лежащей на перепачканных кровью простынях женщиной. Слышу её вой… И гортанный голос деда. Мне всего два года. Происходящее пугает меня до слез. Я реву до икоты, до сорванного горла. А потом так же неожиданно замолкаю. Когда замечаю в руках у деда маленького сморщенного, покрытого какой-то неведомой мне субстанцией младенца.

— Это мальчик, Елена. Вот, возьми…

— Не хочу! Уберите его… Уберите сейчас же!

— Сана! Сана! Вы в порядке?

Господи боже. Нет! Потрясенная, я опускаюсь на подушки. Это же… не может быть правдой, так ведь? Я не могу помнить событий тридцатидвухлетней давности? Или…

— Когда в Акая стреляли, ко мне вернулись голоса, — выпаливаю я в полной уверенности, что окончательно свихнулась.

— Как тогда, когда вы лечили мальчика? Те… голоса?

— Да, доктор, да, так что… Какие бы вы мне ни давали лекарства, их явно недостаточно. Господи… — прячу лицо в ладонях. — Я сумасшедшая. Ну, точно. Наверняка.

Глава 21

Иса

— Ну, что у тебя?

— Ничего. Я прогнал списки всех потенциальных стрелков через специальную программу, сверяя с данными авиакомпаний…

— Думаешь, нанятый киллер прилетел к месту преступления, купив билет на самолет? — кривлю губы в невеселой улыбке. То, что мне самому не стать наемным убийцей, я понял, когда спас Акая. Оказывается, было довольно глупо рассчитывать, что однажды перейдя на светлую сторону, я смогу с легкостью переметнуться. Не то чтобы я всерьез об этом задумывался…

— Нет. Я вообще не знаю, какого хрена мы решили, что действовал профессионал.

— Потому что выстрел был точным?

— Да здесь в каждом дворе — охотник и следопыт! — Родион закрывает глаза и откидывается на прохладную неоштукатуренную стенку.

— Ну, а рейдерский захват тогда что? Тоже кто-то из местных срежиссировал? Брось. На это нужны мозги и деньги. К тому же этих ребят я отработал первыми. Алиби есть у всех.

— Точно. — Родион стучит пальцами по полу. — Кстати, забыл сказать. Наши люди уже нашли человека, на которого оформлена фирма в офшоре.

— Не прошло и года, — фыркаю я.

— Ну, а что ты хочешь? Там бабулечка — божий одуванчик. Собрала манатки и к дочке с внуками на другую сторону острова рванула. Покуда ее нашли…

— И что говорит бабулечка?

— Ничего нового. Стандартная схема. Отсыпали бабке денег за регистрацию фирмы, и все. Реального владельца активов та в глаза не видела. Фирме, кстати, пара месяцев.

— Свеженькая.

Родион ведёт плечом, и на несколько минут мы замолкаем.

— Бесит то, что ни черта не сходится. Может быть, дело в нас?

— Что ты имеешь в виду?

— То самое. С этим делом должны разбираться толковые следаки, а не разведчики. Вполне возможно, мы упускаем что-то важное. Или роем не там. Сам посуди. На чем мы сосредоточились? На версии о конкурентах, так? В эту же сторону и менты роют. Но в этой теории куча нестыковок. Например, почему первым делом отжать хотели бизнес Саны?

— Проверить на нем — сработает ли? Или, как вариант, чтобы выявить всех тех, кто потребует свой кусок от Акаевского пирога.

— Ну, допустим, помимо прочего, у Акая есть два прямых наследника. Жена и сын. Сыну, понятное дело, уже ничего не надо. А вот у жены даже мотив имеется.

Родион ведет рукой по стриженой практически под ноль голове. Понятно, что он намекает на измену Акая. Я и сам уже думал на эту тему, но…

— Все равно не сходится. Сана с Акаем вместе почти полжизни. Если его жена хотела отомстить, почему ждала столько времени?

— Хрен его знает, что у этих баб на уме. Может, на старости лет озверела? Вот скажи, какая нормальная мать прекратит общение с сыном, даже если тот трансвестит?

— Ну, мы над этим тоже работаем, так? Думаю, если это дело рук Иды, правда скоро всплывет наружу.

— Главное, чтобы не было поздно.

Рассеянно киваю и поворачиваю к себе экран телефона. Моя душа уже давно не на месте, но с тех пор, как я узнал о смерти Богдана…

— Не звонит?

— Нет.

Ч-черт. Конечно, я понимаю, что Сане сейчас вообще не до меня. Но неужели так трудно бросить хотя бы коротенькую sms-ку? Чтобы я не переживал так сильно о том, как она справляется? Это невыносимо, мать его. Жить и не иметь возможности ей помочь. И почему? Да потому что возле нее сейчас другой мужчина. Отец ребенка. У которого гораздо больше, как ни крути, прав разделить с ней эту боль? Каким бы он ни был уродом.

— Знаешь, я, наверное, пойду, пройдусь. Голова закипает.

— Угу. Давай. А я еще немного поковыряюсь…

Останавливаюсь у двери, медлю, прежде чем обернуться. Мне известно, что у Родиона нет ни единой причины тусоваться в этой дыре, кроме желания помочь. Он, наверное, самый башковитый парень из Теней. И если все другие, после роспуска группы, не сразу нашли себе применение, Родион не растерялся и вплотную занялся доработкой какого-то уникального софта, который он же и создал ранее, в свободное от работы время. Разработка вышла настолько крутой, что ей не на шутку заинтересовались в оборонке, в общем… Прямо сейчас Родион мог чилить на яхте где-нибудь в Монте-Карло в гораздо лучшей компании, чем я.

— Спасибо тебе.

— Проехали, — хмурится тот.

— Может, тебе хоть берлогу получше найти?

— Вали уже. Берлога как берлога.

Смеюсь и закрываю за собой дверь. В поселке заняться особенно нечем. Иду в местный бар. Цены там, конечно, кусачие, ориентированные на то, чтобы побольше стрясти с лопуха-туриста. Но другого в округе нет. А мне действительно надо выпить.

Достаю телефон. Набираю «Привет. Как ты?», но, подумав, стираю. Не потому, что боюсь гнева Акая, если телефон Саны попадет в его лапы. Мне похрен на его ревность. Но я прекрасно понимаю, что прямо сейчас это не похрен ей. Вряд ли Сане хватит сил пережить разборки с Акаем. Пусть немного отойдет, после похорон. А там… Я заберу ее. Просто заберу. Потому что она моя. Моя девочка из снов. Моя женщина. Моя половинка, с которой нас вот уже сколько раз сталкивала судьба. Я не могу ошибаться. О, нет… Все сходится. И этот шепот… Я его ни с чем не спутаю. Это была она. Всегда она. Моя девочка. Знает ли она, что моя? Помнит ли?

Засовываю телефон в карман, поднимаю взгляд и натыкаюсь… Да ну на хрен! Акай сидит ко мне лицом в компании Янара. Или, правильнее сказать, Моники. Потому как на той — парик, макияж и женская одежда. Колготки там, юбка, все дела. Не знаю, кто из них выглядит хуже — отец или сын. Акай такой зеленый, что, может, ему бы тоже не помешал макияж.

Какого черта он здесь? Почему не с Саной? Соскальзываю взглядом ниже. Ну, собственно, похоже, старый хрен решил залить горе водкой. И компанию какую выбрал… Надо же.

— Иса! Сукин сын… — закашливается Акай. — Наконец ты мне подвернулся. Ну, что застыл? Давай, греби сюда.

Туристы за соседними столиками бросают на меня полные любопытства взгляды и, тут же потеряв всякий интерес, возвращаются к Монике. Ну, собственно, я даже не спорю, что она гораздо более интересный объект для наблюдений.

— Привет, красотка.

И что теперь? Пожать ей руку, как мужику? Я не знаю правил этикета, принятых среди трансвеститов, и не хочу никого обидеть. Пока я размышляю, как быть, из-за стола тяжело поднимается Акай. Хватает мою руку и ставшим уже привычным движением прижимает к своей медвежьей груди.

— Ты знаешь, что это он спас мою задницу? Знаешь? — обращается Акай к Монике. — Ну, чертяка… Сначала Петьку, потом меня.

Его благодарности вызывают во мне довольно противоречивые чувства. Да и какого хрена? Они мне не нужны! Сажусь на предложенный стул и перевожу тему в надежде хоть что-то узнать о Сане.

— Слышал, у вас горе? Примите мои соболезнования.

Акай отрывисто кивает и добавляет, явно не желая обсуждать эту тему:

— Пойду отлить. Заказывай, чего хочешь. Таня, я сегодня плачу! — кричит он тонкой девице, стоящей за барной стойкой. А проходя мимо, касается плеча Моники ладонью. Все интереснее и интереснее…

— Помирились? — киваю в сторону его удаляющейся фигуры.

— Черт его знает. Он тут на днях спросил, чего бы мне хотелось. Ну, знаешь, вроде как перед смертью? — Моника отпивает пиво, оставляя на бокале след от помады.

— А ты что?

— А мне уже так херово по большей части, что вообще ничего не хочется. Но я возьми да и ляпни — хочу, мол, принарядиться как следует и культурно где-нибудь посидеть. Чтобы как нормальный человек, знаешь? Просто посидеть… Вон, пива выпить. Поржать. Может быть, что-то из детства вспомнить. У меня счастливое детство было. Черт, зачем я тебе это рассказываю? — усмехается она.

— Затем, что я сам напросился на откровенность?

— Угу. Так и есть, — уже не сдерживаясь, смеется Моника и поправляет кудри на плечах. — Ты, небось, как и все, охренел, что мы вот так с ним сидим? Да я и сама охренела. Смотри, вон, синяк. Это я себя щипала, чтобы убедиться в том, что не сплю.

— Наверное, закономерно, что похоронив одного сына, Акай смягчился по отношению к другому.

Моника сводит прорисованные брови. Задумчиво кивает. Ведет пальцами по краю бокала.

— Наверное. Вот только похорон еще не было.

— Нет? Сколько уже дней прошло?

— Достаточно. Но, как я понял, там Сана…

— Что? — холодею.

— Не в форме для церемонии. Отец ждет, когда ей станет получше.

Твою мать! Я ведь чувствовал, что с ней что-то не так. К столу возвращается Акай, и я не успеваю расспросить Монику подробнее.

— Чего сидим? Наливайте. За здравие.

— Может, не надо?

— Почему?

— Да вы же оба… обе, тьфу ты, черт, на таблетках?

— Поверь, хуже мне уже не будет, — смеется Моника. Акай хмурится и, не поморщившись, отправляет в рот содержимое рюмки.

— Ты только в говно не нажирайся. А то будет как на выпускном, — ворчит он, вытерев губы.

— Я тогда заблевал отцу всю машину.

Если Моника, хотела «просто посидеть», поржать и пивка выпить, Акай исполнил ее желание в лучшем виде. Может быть, и впрямь на него так повлияла смерть Богдана. А может, он что-то понял, когда сам чуть было не отправился за черту. Впрочем, прямо сейчас меня это меньше всего волнует. Нащупываю пальцами телефон.

— Я на пару минут…

Выхожу из душного бара на улицу. Набираю на память выученный номер. Один вызов, второй… Третий.

— Алло… — звучит слабый голос. Медленно выдыхаю. — Я сейчас не могу говорить.

— Да, я понимаю. Этого и не требуется. Просто хочу, чтобы ты знала — я рядом. Слышишь, Сана? Я…

— Хорошо.

— Ладно… Ты только скажи, когда захочешь меня увидеть. Или поговорить. Пообещай мне.

— Обещаю.

— Я люблю тебя, малышка. Что бы ни случилось, помни, что я тебя люблю.

Она отключается, ничего не ответив мне на это признание. Что делать дальше — я просто не знаю. Все, что я могу — это сатанеть, не имея никакой реальной возможности оградить её от боли. С ней она должна справиться сама, но это так неправильно. Это так чертовски неправильно…

— Эй, ты только посмотри на этого петуха! — доносится до меня чей-то пьяный голос. Оборачиваюсь на звук. Моника курит, подпирая тощим задом стену, а вокруг нее кружат незнакомые мужики. Кажется, одного или двух из них я видел у бара.

— Сам ты петух, мудило, — довольно бесстрашно фыркает Моника и бычкует сигарету тупым, по последней моде, носком туфли неженственного сорок пятого размера.

— Че ты сказал?

— У тебя плохо со слухом? Греби, говорю, отсюда, покуда перья целы.

— Походу она нарывается, пацаны.

— Пацаны, — презрительно хмыкает Моника. — Ну, вот откуда вы, блядь, такие клоуны? Носит же вас земля…

Я уже на всех парах несусь вперед, понимая, что сейчас будет месиво. Когда один из мужиков шипит:

— Бей пидораса! — и заносит руку. Но как раз в этот момент из бара вываливается Акай.

— Это мой сын, мудило! — рычит он, обрушиваясь на беднягу всей своей мощью. — Он трансвестит. Сечешь разницу? Или это слишком сложная умственная конструкция для такого дебила, как ты? — добавляет между ударами.

Боевой дух покидает наших противников очень скоро. Мне знакомы такие шакалы, которые убегают, поджав хвост, получив малейший отпор. Даже жаль… Я бы еще размялся. Боль в теле усмиряет другую… Не имеющую отношения к физической. Подползаю к развалившейся на земле Монике.

— Эй, ты как, братишка?

— Зашибись, — диковато, но так счастливо улыбается тот разбитыми в кровь губами. — Видал, какой у меня батя?

Перевожу взгляд на Акая. Тот тоже хреново выглядит. Но тут скорей виной всему последствия операции, чем что-то еще. Сглатываю и возвращаюсь к Монике.

— Да… Да, батя молодец.

— Он за меня заступился. Заступился. Понимаешь?

На вызывающе длинных накладных ресницах, прилепленных к векам взрослого мужика, повисают мутные слезы. Я не знаю, что сказать, горло перехватывает удавкой. Вряд ли я могу оценить, как много это для него значит.

— У тебя херово поставлен удар правой, — комментирует Акай, с трудом поднимаясь на ноги. Моника усмехается. Трясет, соглашаясь с ним, головой. Слезы все-таки срываются вниз и текут по ее запавшим щекам.

— Я поработаю над этим, папа.

— Ага. Ты уж давай…

Глава 22

Сана

Я решаю не устраивать традиционного прощания. Зачем? Не вижу никакого смысла в этой показухе. Из близких родственников у Богдана — я и Акай. А друзей, как вы понимаете, у него никогда не было. Так что… Если бы кто и пришел с ним проститься, то лишь для того, чтобы заодно поглазеть и потом в разговоре с кем-то, кому «повезло» чуть меньше, небрежно бросить, мол, был у Темекаевского младшенького на похоронах, Сана-то совсем помешалась от горя.

Удивительно, но когда я прошу Акая отменить церемонию, тот нехотя соглашается.

— Ты уверена, что готова? — буравит меня взглядом с прищуром.

— Да. Уж поверь, на тебя бросаться больше не стану.

— Ты была расстроена. Я все понимаю.

Закусываю губы. И непонятно, отчего осмелев, может, потому что уже нет сил бояться, да и повода нет, бросаю:

— Не думаю.

Акай хмурится еще сильней.

— Обсудим это позже. Сейчас нужно выдвигаться.

Лето в разгаре. С высоты птичьего полета открывается невозможная красота. Я довольно часто летаю с Акаем и уже, наверное, должна привыкнуть к этой захватывающей дух картинке, но нет. Каждый раз я вижу ее, как впервые. Удивляюсь смешению красок и величию замысла матушки-природы. Я, та, что так сильно стремилась отсюда вырваться, вдруг понимаю, что вряд ли смогу жить где-то еще. На контрасте с бескрайними изумрудными просторами леса и город, и серое здание крематория кажутся еще более тесными.

Акай позаботился. Кроме нас здесь никого нет. Я опускаюсь на стул возле гроба.

— Прости, сынок, что я так долго не приходила.

Акай сжимает пальцы у меня на плече. Я запрокидываю голову, без всякого усилия читая написанные на его лице эмоции. Он недоволен тем, что я извиняюсь. Плевать… Уже плевать, да.