Сад костей Герритсен Тесс
Только позволив Уилсону достигнуть последнего особняка, они двинулись следом. У Капитолия Уилсон свернул к западу и начал углубляться в лабиринт улиц на Маячном холме.
Норрис и Роза шагали следом, минуя роскошные кирпичные дома и по-зимнему голые липы. Здесь было тихо, даже слишком тихо, только иногда мимо с грохотом проезжал случайный экипаж. Преследуемый ничем не обнаруживал осведомленности, что за ним следят, и шел не торопясь, когда красивые дома Каштановой улицы остались позади, он направился в более скромные кварталы — в такие места нечасто забредают джентльмены из богатых особняков Парковой улицы.
Когда Уилсон внезапно свернул на узенькую Желудевую улицу, Норрис засомневался: а вдруг мужчина понял, что за ним идут? Зачем еще Уилсону сворачивать в закоулок, где живут одни возницы и слуги? В тусклом свете сумерек адвокат, идущий по мрачной тененной дороге, казался почти невидимым. Он остановился у какой-то двери и постучал. Через некоторое время дверь открылась, и мужской голос воскликнул:
— Господин Уилсон! Как я рад, что после стольких месяцев вы снова оказались в Бостоне.
— Другие уже прибыли?
— Не все, но скоро прибудут. Это чудовищное дело потревожило нас всех.
Уилсон вошел в дом, и дверь за ним захлопнулась. Следующий шаг сделала именно Роза — она отважно двинулась по переулку с таким видом, будто ходила здесь ежедневно. Вслед за ней Норрис подошел ко входу в дом и тоже принялся рассматривать здание. Они не заметили в нем ничего особенного или пышного — всего лишь один из безликих кирпичных домов. Над дверью виднелась массивная перемычка, в угасающем свете дня Норрис с трудом различал высеченные в граните символы.
— Еще кто-то идет, — прошептала Роза.
Она быстро взяла его под руку, и они двинулись прочь, прижавшись друг к другу, словно возлюбленные, обратившись спинами к человеку, который только что появился в переулке позади них. Затем до них донесся стук в дверь.
Голос, который до этого приветствовал Гарета Уилсона, произнес:
— А мы все гадали, придете вы или нет.
— Прошу прощения за свой внешний вид, но я только что от постели больного.
Потрясенный Норрис резко остановился, не в силах идти дальше. И медленно обернулся. Пусть во мраке он не смог разглядеть лица этого человека, зато различил знакомый силуэт — широкие плечи, объятые внушитель ным пальто. Даже после того как мужчина зашел в дом и за ним захлопнулась дверь, Норрис не смог двинуться с места. «Этого не может быть! Не может быть!» — повторял он про себя.
— Норрис! — Роза потянула его за руку. — Что такое? Юноша бродил взгляд в переулок, на дверь, за которой исчез очередной посетитель.
— Я знаю этого человека, — проговорил он.
* * *
Полоумный Билли — подходящее имя для мальчишки, который тащится по переулку, ссутулив спину и вытянув шею, словно аист, и смотрит на землю так, будто разыскивает утерянное сокровище — возможно, пенни или завалявшийся кусочек олова, словом, вещицу, на которую никто другой и не взглянул бы. Но Билли Пиггот и не похож ни на кого другого, во всяком случае, со слов Джека Берка. Бесполезный дурень — так Берк назвал бездомного парнишку, постоянно блуждающего по улицам в поисках дармовой еды, такого лее бродягу, как и черный кутенок, что частенько бегает за ним по пятам. Дурень-то дурень, но, по мнению Эбена, вовсе не такой бесполезный.
Он поможет найти Розу Коннелли.
До недавнего времени Билли вместе с Розой жил в какой-то берлоге в Рыбацком переулке. Мальчишка должен знать, где ее найти.
И сегодня Полоумный Билли почти наверняка расскажет об этом.
Внезапно остановившись, парнишка вскидывает голову. Каким-то образом он чувствует, что не один в переулке, и теперь пытается разглядеть лицо прохожего.
— Кто здесь? — восклицает он.
Но его внимание приковано не к тени, возникшей у двери, а к дальнему концу переулка, где только что на фоне света, падающего от фонаря, появился чей-то силуэт.
— Билли! — кричит прохожий.
Обернувшись к незваному гостю, парнишка замирает.
— Что вам от меня нужно?
— Просто хочу поговорить с тобой.
— О чем, господин Тейт?
— О Розе. — Эбен подходит ближе. — Где она, мальчик мой?
— Не знаю.
— Ну же, Билли. Ты ведь знаешь.
— Нет, не знаю! И ни за что не скажу вам!
— Она мне родня. Я хочу поговорить с ней.
— Вы ударите ее. Вы гадко с ней обращаетесь.
— Это она тебе сказала? И ты ей поверил?
— Мне она всегда говорит правду.
— Так значит, вот в чем она тебя убедила. — Голос Эбена становится мягким и вкрадчивым: — Если ты поможешь мне найти ее, я тебе заплачу. А еще больше ты получишь, если поможешь мне отыскать малышку.
— Она говорит, если я расскажу, Мегги убьют,
— Значит, ты знаешь, где она.
— Она всего лишь дитя, а дети не умеют защищаться.
— Билли, младенцы нуждаются в молоке. B ласке и защите. Я могу оплатить все это.
Билли пятится назад. Пусть идиотик, но неискренность и голосе Эбена Тейта он чувствует.
— Я не буду с вами разговаривать.
— Где Роза? — продолжает наступать Эбен. — Вернись немедленно!
Но мальчик, словно краб, быстро уползает прочь. Эбен, отчаянно рванувшись вперед, спотыкается во тьме. Он падает на мостовую ничком, а Билли продолжает убегать — его шаги постепенно стихают во мраке.
— Маленький мерзавец! Погоди, я тебе покажу! — рычит Эбен, вставая на колени.
Он все еще стоит на четвереньках, когда его взгляд падает на укутанную тенью дверь прямо возле него. На два блестящих кожаных ботинка, возникших у него перед носом.
— Что? Кто?
Эбен с трудом поднимается на ноги, а из дверного проема выходит фигура в черном плаще, полы которого скользят по обледенелым камням.
— Добрый вечер, сэр.
Эбен смущенно бормочет и выпрямляется, вновь обретая горделивую осанку.
— Ну и ну! Я далее не предполагал, что здесь можно встретить… Воткнувшись, лезвие ножа оказывается так глубоко, что достает до позвоночника, а сила удара отдает в кость — болезненное и волнующее ощущение бесконечной власти. Ошеломленный Эбен выпучивает глаза, судорожно вздыхает, напрягается всем телом. Он не кричит и вообще не издает никаких звуков. Первый удар потрясенная жертва почти всегда встречает молча.
Следующий надрез, быстрый и умелый, выпускает наружу комок кишок. Упав на колени, Эбен прижимает руки к ране, словно пытается сдержать выплеск внутренностей, но они все равно выскальзывают из живота и остановят его при попытке бегства. При попытке сделать хоть один шаг.
Потрошитель и не предполагал, что нынче ночью будет смотреть в лицо Эбена, но таковы капризы провидения.
Пусть кровь, текущая к канаве, кровь, струящаяся между булыжниками, и не принадлежит Билли, нынешняя охота не бесполезна. От всякой смерти, как и от всякой жизни, есть выгода.
Осталось нанести еще одну рану. Какую часть взять на этот раз, какой кусок плоти?
Ах, тут и выбирать нечего. Сердце Эбена уже не бьется. Лишь небольшая струйка крови вытекает из раны, когда лезвие ножа, сделав круговой надрез, начинает снимать кожу.
27
— Это чрезвычайно опасные обвинения, — заметил доктор Гренвилл. — Джентльмены, я советую вам обдумать возможные последствия, прежде чем высказать их кому-нибудь еще.
— И Норрис, и я — вчера вечером мы оба видели, как он выходил из дома на Желудевой улице, — настаивал
Венделл. — Это и вправду был доктор Сьюэлл. В этот дом пришли также другие люди, которых мы узнали.
— И что с того? Сборище джентльменов — это событие вряд ли можно ясно назвать необычным. — Гренвилл жестом обвел комнату, в которой они сидели. — Сейчас, например, мы втроем собрались в моем кабинете. Разве нашу встречу можно счесть подозрительной?
— Подумайте о том, кто эти люди, — возразил Норрис. — Один из них — Гарет Уилсон, недавно вернувшийся из Лондона. Чрезвычайно загадочная личность, у него не так уж много друзей в городе.
— Вы наводите справки о делах господина Уилсона лишь из-за рассказа той глупой девицы? Девицы, которую я в глаза не видел?
— Нам обоим Роза Коннелли кажется вполне надежным свидетелем, — заметил Венделл.
— Я не могу судить о надежности девушки, которую ни разу не видел. И не могу позволить вам опорочить такого уважаемого человека, как доктор Сьюэлл. Боже правый, я прекрасно знаю, какой у него характер!
— Знаете, сэр? — тихо спросил Венделл.
Поднявшись с кресла, Гренвилл нервно прошагал к очагу. Там он остановился и, не оборачиваясь к молодым людям, стал смотреть на пламя. Утонув в ночи, Маячная улица стихла за окном, и теперь можно было слышать только потрескивание огня, а иногда — скрип половиц под ногами у слуг. Вот чьи-то шаги приблизились к гостиной, затем раздался тихий стук в дверь. На пороге появилась горничная, несущая поднос с пирожными.
— Простите за вторжение, сэр, — извинилась она. — Но госпожа Лакауэй попросила меня отнести это молодым джентльменам.
— Оставьте. И закройте за собой дверь, — резко ответил хозяин, не оборачиваясь и не отрывая взгляда от огня.
Девушка опустила поднос на приставной столик и быстро вышла. Только когда ее шаги стихли в конце коридора, Гренвилл заговорил снова:
— Доктор Сьюэлл спас моему племяннику жизнь. Я обязан ему счастьем своей сестры и отказываюсь верить в то, что он как-либо причастен к этим убийствам. — Профессор повернулся к Норрису: — Вы как никто другой понимаете, что значит быть жертвой слухов. Если верить всем сказкам, которые рассказывают, у вас на голове рога, а на ногах — раздвоенные копыта. Думаете, мне было легко вас защищать? Отстаивать ваше место в колледже? Но я сделал это, потому что не захотел поддаваться злобным сплетням. И скажу вам вот что: чтобы вызвать мои подозрения, нужно сделать нечто более страшное.
— Сэр, — не унимался Венделл, — вы ведь не слышали имена других участников собрания.
Гренвилл обернулся к юноше:
— А вы и за ними шпионили?
— Мы просто обратили внимание на тех, кто приходил па Желудевую улицу и уходил оттуда. Там был еще один джентльмен, который показался мне знакомым. Я шел за ним до дома номер двенадцать на Почтовой площади.
— И?
— Это был господин Уильям Ллойд Гаррисон. Я узнал его, так как прошлым летом слышал его выступление в церкви на Парковой улице.
— Господин Гаррисон? Аболиционист? Вы полагаете, выступать за отмену рабства — преступно?
— Вовсе нет. Я считаю эту точку зрения весьма благородной. Гренвилл взглянул на Норриса.
— А вы?
— Я полностью согласен с доводами аболиционистов, — заверил Норрис. — Однако о господине Гаррисоне говорят нечто настораживающее. Владелец одной лавки сказал нам…
— Владелец лавки? Вот уж действительно надежный источник!
— Он сказал, что господин Гаррисон часто появляется на улице поздно вечером и украдкой передвигается по
Маячному холму.
— А ведь я тоже частенько выхожу на улицу поздно вечером, когда во мне нуждаются пациенты. Возможно, кто-то считает, что и я передвигаюсь украдкой.
— Но господин Гаррисон не врач. По какой причине он выходит на улицу в такое позднее время? Похоже, на
Желудевую улицу нечасто заглядывают обитатели ближайших кварталов. Говорят, по ночам оттуда доносится зловещее пение, а в прошлом месяце там на мостовой обнаружили кровавые пятна. Все это глубоко взволновало окрестных жителей, однако, когда те пожаловались Ночной страже, констебль Лайонс воздержался от дознания.
Что особенно странно, он отдал Ночной страже приказ и вовсе избегать Желудевой улицы.
— Кто вам это рассказал?
— Владелец лавки.
— Господин Маршалл, подумайте о том, кому вы верите.
— Мы бы сомневались гораздо больше, — вмешался Венделл, — однако из дома вышел еще один очень знакомый человек. Сам констебль Лайонс.
Впервые за всю беседу потрясенный доктор Гренвилл замолчал. Он изумленно уставился на молодых людей.
— Этому дому и тому, что в нем происходит, покровительствуют очень влиятельные люди, — заметил Норрис.
Вдруг Гренвилл рассмеялся:
— Господин Маршалл, а вы понимаете, что только благодаря констеблю Лайонсу вы не оказались под стражей?
Его коллега, этот болван господин Пратт уже готов был арестовать вас, но Лайонс помешал ему. Даже несмотря на все слухи и наушничество, направленные против вас, Лайонс оставался на вашей стороне.
— Вы это верно знаете?
— Он сам сказал мне. На него давят со всех сторон — публика, пресса… Все вопят, что нужен арест, нужно взять под стражу хоть кого-нибудь. Он прекрасно знает, что господин Пратт жаждет получить его должность, но Лайонс не станет торопиться. Во всяком случае, без доказательств.
— Я об этом не подозревал, сэр, — тихо признался Н0ррис.
— Если хотите оставаться на свободе, не советую восстанавливать против себя собственных защитников.
— Но, доктор Гренвилл, — снова вмешался Венделл, — очень много вопросов остается без ответов. Почему они встречаются в таком скромном месте? Зачем людям столь разных занятий собираться вместе в столь поздний час?
И наконец, здание само по себе вызывает интерес, или, скорее, одна из его частей.
Венделл взглянул на Норриса, и тот вынул из кармана сложенный лист бумаги.
— Что это? — спросил Гренвилл.
— Эти символы высечены в гранитной перемычке над дверью, — сообщил Норрис. Он передал листок Гренвиллу.
— Я вернулся к дому нынче утром, чтобы рассмотреть их при свете дня. Вы видите двух глядящих друг на друга пеликанов. А между ними — крест.
— В нашем городе на многих домах можно обнаружить кресты.
— Это необычный крест, — возразил Венделл. — В центре креста — роза. Это не папистский символ. Это крест розенкрейцеров.
Гренвилл неожиданно смял листок.
— Глупости. Вы охотитесь на призраков.
— Розенкрейцеры существуют в действительности. Это общество окружено такой тайной что его члены никому не известны. И у нас, и в Вашингтоне поговаривают, что они приобретают все больше влияния. Что они увлекаются жертвоприношением. И что среди их жертв были дети, чья невинная кровь проливалась во время таинственных ритуалов. Похоже, в центре этой загадочной истории — ребенок, которого оберегает Роза Коннелли. Мы полагали, что малышку разыскивает ее отец. А теперь стали свидетелями тайного сборища на Желудевой улице. И слышали разговоры о кровавых следах на мостовой. А потому задумались — что, если в данном случае действует совсем другой мотив?
— Принесение в жертву ребенка? — Гренвилл бросил рисунок в огонь. — В самом деле, господин Маршалл, это неубедительное доказательство. После Рождества, когда я встречусь с опекунами, для вашей защиты мне понадобится нечто более основательное. Как отстоять ваше учение в колледже, если мой единственный довод — нелепая теория о заговоре, выдуманная девицей, которую я ни разу не видел? Девицы, которая отказывается встречаться со мной?
— Сэр, она доверяет очень немногим. А теперь, когда мы видели констебля Лайонса на Желудевой улице, и вовсе никому не верит.
— Где она? Кто ее укрывает?
Норрис медлил — он смущался признаться в постыдном обстоятельстве, что он, неженатый мужчина, позволил девице спать всего лишь в метре от его собственной постели. А потому был рад учтивому вмешательству
Венделла:
— Сэр, мы нашли для нее жилье. Уверяю вас, она в надежном месте.
— А младенец? Если ребенок оказался в такой опасности, можете ли вы гарантировать его защиту?
Норрис и Венделл обменялись взглядами. Благополучие малышки Мегги и в самом деле сильно беспокоило их обоих.
— Она тоже надежно спрятана, сэр, — ответил Венделл.
— И в каких условиях она находится?
— Признаю, они далеки от совершенства. Она сыта, и о ней заботятся, но место там достаточно грязное.
— Тогда, джентльмены, приносите ее сюда. Мне бы хотелось взглянуть на ребенка, к которому все так настойчиво стремятся. Уверяю вас, здесь, в семье, которая больше всех печется о здоровье, она будет в безопасности.
Норрис и Венделл снова переглянулись. Разве можно сомневаться в том, что здесь Мегги будет куда лучше, чем и грязной лачуге Хепзибы?
— Роза никогда не простит, если мы примем такое решение без нее, — проговорил Норрис. — Она больше всех тревожится о ребенке. Ей и решать.
— Вы наделяете семнадцатилетнюю девушку слишком большой властью.
— Пусть ей всего семнадцать, сэр, но она заслуживает уважения. Ведь, несмотря на все трудности, Роза выжила сама и сумела поддержать племянницу.
— Вы станете рисковать жизнью ребенка, доверяя ее суждениям?
— Да. Стану.
— Тогда, господни Маршалл, ваша собственная рассудительность вызывает у меня сомнения. Нельзя доверять простой девице, когда дело касается такой серьезной ответственности!
Стук в дверь заставил всех троих обернуться. В комнату вошла обеспокоенная Элиза Лакауэй.
— Олдос, у вас ничего не случилось?
— Heт, нет. — Гренвилл тяжело вздохнул. — Просто у нас завязался горячий спор.
— Тебя слышно наверху, именно поэтому я и спустилась. Чарлз проснулся и будет очень счастлив увидеть друзей. — Она взглянула на Венделла и Норриса. — Он хотел убедиться, что вы не уйдете, не поговорив с ним.
— У нас и в мыслях такого не было, — возразил Венделл. — Мы очень надеялись, что ему захочется увидеть гостей.
— Он отчаянно нуждается в гостях.
— Идите. — Гренвилл бесцеремонно махнул рукой, выпроваживая молодых людей из комнаты. — Наша беседа окончена.
Грубое прощание брата с гостями заставило Элизу поморщиться, но, провожая Норриса и Венделла из гостиной на лестницу, она воздержалась от пояснений. Вместо этого Элиза стала говорить о Чарлзе.
— Он хотел спуститься вниз, чтобы увидеть вас, — сообщила госпожа Лакауэй, — но я настояла на том, что он должен остаться в постели, поскольку еще плохо держится на ногах. Чарлз едва начал выздоравливать и еще слишком слаб.
Они добрались до самой верхней ступеньки, и Норрис в очередной раз взглянул на портреты Гренвиллов, висевшие в коридоре второго этажа, окинул взором галерею картин, изображавших людей как молодых, так и старых, как мужчин, так и женщин. На одном из полотен он узнал Чарлза — юноша стоял у письменного стола в щеголеватом костюме. Его левый локоть с небрежным изяществом опирался на стопку книг, а кисть руки, та самая кисть, которой больше нет, спадала на кожаные корешки.
— А вот и твои друзья, мой дорогой, — объявила Элиза.
Они увидели, что Чарлз очень бледен, но, несмотря на это, лицо его расплылось в улыбке. Культю левого запястья он осмотрительно спрятал под одеялом.
— Раскаты дядюшкиного голоса были слышны даже здесь, — заметил Чарлз. — Похоже, внизу состоялся чрезвычайно оживленный спор.
Пододвинув стул, Венделл уселся возле постели:
— Знай мы, что ты уже проснулся, поднялись бы к тебе раньше. Чарлз попытался сесть на кровати, но его мать возразила:
— Не надо, Чарлз. Тебе нужно полежать.
— Матушка, я лежу вот уже несколько дней, и это мне опостылело. В конце концов мне все равно придется подняться.
Элиза быстро подперла его спину подушками, когда Чарлз с болезненной гримасой подался вперед.
— Так как ты себя чувствуешь, дружище? — осведомился Венделл. — Болит все так же сильно?
— Только когда морфий перестает действовать. Но я стараюсь не допускать этого. — Чарлз с трудом выдавил усталую улыбку. — И все же мне лучше. Можно взглянуть на дело с другой стороны. Теперь мне уже не придется извиняться, что я не выучился играть на фортепиано!
— В этом нет ничего смешного, дорогой мой, — вздохнула Элиза.
— Матушка, вы не станете возражать, если я немного побуду наедине с друзьями? Мне кажется, я не видал их целую вечность.
— Будем считать, что это признак твоего выздоровления. — Элиза поднялась. — Джентльмены, прошу вас, не утомляйте его. Я проведаю тебя чуть позже, дорогой.
Чарлз подождал, пока матушка выйдет из комнаты, а затем раздраженно вздохнул.
— Боже, она меня подавляет!
— Тебе и вправду лучше? — спросил Норрис.
— Дядюшка говорит, симптомы хорошие. Со вторника у меня ни разу не было лихорадки. Нынче утром меня осматривал доктор Сьюэлл и остался доволен раной. — Взглянув на перевязанное запястье, Чарлз добавил: — Он спас мне жизнь.
При упоминании имени доктора Сьюэлла ни Венделл, ни Норрис не произнесли ни слова.
— Ну а теперь расскажите мне последние новости, — попросил Чарлз, радостно глядя на друзей. — Что там происходит?
— Нам не хватает тебя на занятиях, — проговорил Норрис.
— Обморочного Чарли? Неудивительно, что по мне скучают. На меня всегда можно положиться — рядом со мной любой будет выглядеть умником.
— Время лежания в постели можно потратить на учение, — предложил Венделл. — Когда вернешься на занятия, будешь самым большим умником из всех нас.
— Ты ведь знаешь, что я не вернусь.
— Конечно, вернешься.
— Венделл, — спокойно обратился к другу Норрис, — человечнее будет сказать правду, ты так не считаешь?
— По правде говоря, все это к лучшему, — заметил Чарлз. — Я в любом случае не смог бы стать доктором. И это всем известно. Я никогда не проявлял ни таланта, ни интереса к медицине. Все дело было в дядюшкиных чаяниях, дядюшкиных надеждах. Я не похож на вас. Счастливчики, вы всегда знали, кем хотите стать.
— А кем хочешь стать ты? — поинтересовался Норрис.
— Спроси у Венделла. Он знает. — Чарлз указал на своего друга детства. — Мы оба состояли в Литературном клубе Андовера[8]. Ведь не только его одолевают всплески поэтического вдохновения.
Норрис издал удивленный смешок:
— Ты хочешь стать поэтом?
— Дядюшка не смог смириться с этим раньше, зато теперь ему придется. И почему я не вправе выбрать литературную жизнь? Посмотрите на Джонни Гринлифа Уиттиера[9]. Некоторые его стихи уже снискали успех. А этот малый, писатель из Салема, господин Готорн[10]. Он всего на несколько лет старше меня, но я готов побиться об заклад — Натаниэл очень скоро сделает себе имя. Почему бы не заняться тем, чем пылко увлечен? — Чарлз бросил взгляд на Венделла: — Как ты это назвал однажды? Тягой к перу?
— Пьянящей радостью авторства.
— Да, верно! Пьянящая радость! — Чарлз вздохнул. — Но при таком занятии вряд ли можно сколотить состояние.
— Я почему-то сомневаюсь, что тебе есть нужда беспокоиться об этом, — сухо возразил Венделл, окидывая взглядом хорошо обставленную спальню.
— Трудность в том, что дядюшка считает, будто стихи и романы — просто легкомысленное развлечение, не имеющее особого смысла.
Венделл сочувственно кивнул.
— Мой отец тоже сказал бы нечто подобное.
— И у тебя ни разу не возник соблазн пренебречь его мнением? Наперекор ему выбрать жизнь литератора?
— Но у меня нет богатого дядюшки. К тому же мне вполне нравится медицина. Она меня устраивает.
— Ну а меня она никогда не устраивала. И теперь дядюшке придется с этим смириться. — Чарлз бросил взгляд на свою культю. — Нет ничего бесполезнее однорукого хирурга.
— Эх, зато однорукий поэт! Из тебя получится невероятно романтическая фигура.
— И какая женщина прельстится мною? — горестно проговорил Чарлз. — Теперь, когда я лишился кисти?
Протянув руку Венделл сжал плечо друга:
— Чарли, послушай меня. Любая женщина, заслуживающая твоего знакомства, стоящая твоей любви, не обратит ни малейшего внимания на то, что у тебя нет кисти.
Скрип половиц возвестил о возвращении Элизы.
— Джентльмены, — проговорила она, — думаю, ему пора отдохнуть.
— Матушка, мы просто разговариваем.
— Доктор Сьюэлл не велел тебе напрягаться.
— Пока я напрягаю только один орган — свой язык. Венделл поднялся:
— В любом случае нам пора идти.
— Подождите. Вы так и не сказали, зачем приходили к дядюшке.
— О, без особой причины. По поводу этой вестэндской истории.
— Ты говоришь о Потрошителе? — Чарлз снова оживился. — Я слышал, что нашли тело доктора Берри.
— Кто это тебе сказал? — вмешалась Элиза.
— Горничные разговаривали между собой.
— Они не должны были говорить об этом. Я не хочу, чтобы ты огорчался.
— Так я и не огорчаюсь. Я просто очень хочу услышать новости.
— Не сегодня, — возразила Элиза, резко обрывая беседу молодых людей. — А сейчас я провожу твоих друзей.
Вместе с Венделлом и Норрисом она спустилась по лестнице и остановилась у парадной двери.
Читать бесплатно другие книги:
