Государево дело Оченков Иван

С первыми было всё понятно – донцы явились за жалованьем. Жизнь в тех краях полна опасностей и заниматься хозяйством совсем непросто. Того и гляди налетит враг, все пограбит, пожжет или поломает. К тому же, хлебопашество на Дону запрещено. И чтобы «Верное войско Донское» не протянуло ноги с голодухи, мое величество от щедрот своих подкидывает им муки, водки, свинца, порохового зелья[24] и ещё по мелочи. Не так много, кстати, я как-то прикидывал, сколько на рыло получается и пришел к выводу, что не зажиреешь. Оно и правильно. Донские казаки, на самом деле, – те ещё разбойники, и в недавней Смуте отметились так, что никаких врагов не надо. Однако они ещё и щит от набегов крымских татар или ногаев, так что подкармливать их надо. Остальное саблей добудут.

Общение с Черкасском – так называется столица донских казаков идет через Посольский приказ. Помимо всего прочего, это для того, чтобы в ответ на претензии из Бахчисарая или Стамбула на бесчинства «степных рыцарей» разводить руками и с честными глазами говорить, что знать их не знаем, и вообще они ни разу не наши подданные! И вообще, если вы их сами уймете, то мы будем только рады. Эта игра никого не обманывает, но нам на наши жалобы турки и татары отвечают ровно то же самое. Дескать, степь большая, кочевников там много – разве за всеми уследишь? Напали на ваши рубежи? Негодуем вместе с вами! Ловите подлецов – мы вам слова не скажем.

Ещё есть, так называемые, городовые казаки. В принципе, те же самые люди, но нанятые целыми станицами на «службу с городом». То есть, в гарнизонах на засечной черте; в волжских городках и крепостях на границе с Речью Посполитой. Ими заведует Казачий приказ, руководят которым стольник Иван Колтовский и дьяк Матвей Сомов. Оба во время Смуты пристали к воровским казакам, выдвинулись среди них организаторскими способностями, но сумели вовремя одуматься и присягнули мне. Теперь рулят бывшими подельниками, и, судя по докладам из Земского приказа, получают с них немалую мзду. Дело в том, что казаков много, а действительно хлебных мест с необременительной службой мало. Впрочем, дело это вполне обыденное. Кто куда поставлен на службу – тот тем и кормится.

Но с этими ладно, практически, свои люди, разберемся. А вот зачем прислал послов «самозваный гетман» Сагайдачный[25]?

Принимать казачьих послов в Грановитой палате вместе Боярской думой – много чести. Не говоря уж о том, чтобы вместе с Катариной. По-хорошему им вообще, разговоры с каким-нибудь окольничим не слишком знатным вести…

– Уж ты похлопочи, боярин, – с надеждой в голосе попросил царского вельможу атаман Зимовой станицы Епифан Родилов, а за нами дело не станет, отслужим Его Царскому Величеству.

– Я не боярин покуда, – прогудел в ответ Вельяминов, цепко всматриваясь в лица казаков.

Пришедший на встречу с посланниками Тихого Дона царский ближник вольготно расположился в кресле первого судьи. Стольник Колтовский пристроился за его плечом, а Сомов, скрипя пером, вёл записи. Чуть в стороне от главных переговорщиков держался молодой рейтарский офицер, с интересом поглядывавший на атамана и его спутников, но в разговор не вступавший.

– Мы казаки – люди темные, – пожал плечами Родилов, – только и у нас в Черкасске всем ведомо, что ты, господин, для государя всё равно, что брат названный! Сделай милость, договорись о встрече.

Пришедшие вместе с атаманом есаулы и казаки тут же закивали, подтверждая, мол, так и есть. Всем на Тихом Дону хорошо известно, какой важный человек Никита Вельяминов, тут и говорить не о чем! Одеты казачьи посланники были, как и положено людям их профессии, кто во что горазд. Русские кафтаны перемежались с польскими кунтушами, черкесскими чекменями, а так же татарскими или турецкими халатами, кто их там разберет нехристей.

Оружие у всех было богатым, изукрашенным золотой или серебряной насечкой и даже камнями, но видно было, что не своё.

Как я определил? Дело в том, что если богатый и знатный человек закажет себе парадное вооружение, то всё оно будет сделано в одном стиле. Шпага будет иметь одинаковую отделку с дагой, доспехи подходить к шлёму и так далее. А если польская корабела[26] прицеплена к персидскому наборному поясу, за который заткнуто два турецких пистоля, причем один с серебряной насечкой, а другой вовсе без украшений, то будьте уверены, что сие великолепие досталось нынешнему владельцу после дувана.[27]

Дело у казаков и впрямь было серьезное. Обозленные их набегами турки и татары засыпали Мертвый Донец – протоку, по которой донцы прорывались в Азовское и Черное моря, и ещё больше укрепили Азов, добавив к нему укрепления на острове Каланча. А затем развили планомерное наступление на казачьи городки, беря их штурмом и разоряя один за другим. Объединившись, казаки сумели отразить нападение в этом году, но было понятно, что крымцы и азовцы с ногаями от своего не отступят и следующей же весной повторят свою попытку.

– Ишь чего удумали, к государю! – громко усмехнулся рейтарский офицер. – Вроде у него дел других нет, как всяким татям помогать.

Родилов с неудовольствием зыркнул на наглого рейтара, но отвечать не стал, а обернулся к Вельяминову и его спутникам, в надежде, что те поддержат его просьбу. Прочие станичники также проигнорировали выпад, и лишь один молодой казак, тряхнув чубатой головой, горячо высказался в ответ:

– А разве не служили мы верой и правдой государю Ивану Федоровичу? Разве не водил о прошлом годе атаман Стародуб пять тысяч конных казаков на помощь царским ратям к Вязьме?

– Ты, казак, ври да не завирайся, – засмеялся в ответ офицер. – Едва ли две тысячи ратных у Гаврилы Стародуба было, а конных из них, хорошо если половина!

– Что поделаешь, государь, – ничуть не смутившись, отозвался молодец, – не соврёшь – не проживешь!

– Государь?! – изумились посланники, и, переглянувшись, дружно рухнули на колени.

– Ты откуда меня знаешь? – строго спросил я парня. – Или видел прежде?

– Приходилось, – приподняв голову, скупо улыбнулся тот и хотел назваться, но я перебил его.

– Погоди, сам вспомню! Ты – Мишка Татарчонок – джура[28] старого Лукьяна. Как он там, кстати?

– Нет уже дядьки Лукьяна, – покачал головой молодой казак. – Срубили нехристи ещё три лета назад.

– Бывает, – покачал я головой. – Но это дело такое, никого не минует, а живым надобно о живых побеспокоиться. Я про ваши беды, атаманы-молодцы, всё понял, кроме одного. Нахрена вы ко мне с ними приперлись? Турки на ваших глазах засыпали старое русло Донца, крепость выстроили, а вы сидели на жопе ровно, пока вам там не припекло. Теперь вот ко мне заявились, а зачем? Нешто у вас сабли затупились? Или перевелись в степи рыцари?

– Нет, государь, – не вставая с колен, заговорил атаман. – Есть у нас и сабли, есть и кому их в руках держать. Да только супротив пушек одними саблями много не навоюешь. В прежние времена, нам хоть изредка зелья порохового да свинца подкидывали из Москвы, так мы ещё держались, а теперь наги и босы.

– Уж я вижу, – ухмыльнулся, освобождая мне кресло, Вельяминов, намекая, очевидно, на богатые наряды послов.

– А ты не смотри, боярин, на наше убранство! – не смутился Родилов. – Всем войском собирали мы с кого сапоги целые, а с кого шаровары последние, чтобы перед светлыми царскими очами лицом в грязь не ударить. Сказано ведь, «с миру по нитке – голому рубаха»!

– Не прибедняйся, атаман, – прервал его, оторвавшийся от писания, Сомов. – Посылали вам в прошлом годе и свинца и зелья порохового, и хлеба изрядный запас.

– Да что же там посылали! – всплеснул руками Епифан. – Оно, конечно, нам по великой скудости и за то земной поклон, однако же, как ни крути, а после дележки каждому казаку досталось: свинца по пульке; пороху по жменьке; сукна по вершку; а хлеба так и вовсе – один сухарь на двоих!

– Я сейчас заплачу от бед ваших! – посулил я расходившемуся атаману. – Ладно, вставай с колен. Не люблю я этого. Лучше скажи, что делать будете, если жалованье получите? Стоит ли мне в расход входить, а то ведь казна не резиновая!

– Какая, государь? – выпучил глаза поднимающийся Родилов.

– Не бездонная, – пояснил я, чертыхнувшись про себя.

– Ага, понял, надежа! А на вопрос твой отвечу так: коли ты нас пожалуешь, то соберем силы, да и ударим по турку! Един, да другой, да третий! Обшарпаем[29] все берега в Крыму да туретчине, разорим все крепости, какие возьмем, побьём ратных людишек, хоть янычар, хоть кого иного.

– И сколько же вам надо?

Видимо ответ на этот вопрос был давно заготовлен у атамана, и тот, достав из-за пазухи грамотку, развернул её и стал бойко зачитывать казачьи нужды. Причем, тараторил так, что сразу стало понятно – заучил, шельмец! Потому что так быстро читать никакой дьяк не сможет.

– Жалованья денежного, каждому атаману по пяти рублей, а рядовому казаку по три. А всего пятнадцать тысяч восемьдесят рублей серебром!

– Разбойник! – охнул Сомов, услышав столь несуразную цифру.

– Сукна на зипуны хоть сотню поставов[30], зерна – тысячу четвертей, крупы – триста, сухарей тако же, – невозмутимо продолжал посланник Тихого Дона. – А свинца и пороха никак не менее чем по триста пудов, а без того, государь, службу тебе править не мочно!

– Губа не дура, – переглянувшись с Колтаковым, крякнул Вельяминов, и непонятно было, считают ли они расчеты казаков справедливыми или же наоборот.

Я некоторое время раздумывал над расчетами атамана, и никак не мог решить, куда его послать за наглость, на хрен или лучше сразу на дыбу? С другой стороны, этим летом турки начнут воевать с поляками, а значит, вместе с султаном в поход отправится и хан со своими беями…

– Азов возьмешь? – спросил я, пристально взглянув в глаза Родилову.

Тот глубоко вздохнул в ответ, после чего скомкал богатую шапку, которую до сих пор держал в руках и с отчаянным выражением на лице швырнул её себе под ноги.

– Возьму!

– Ой ли?

Дело было в том, что атаман Епифан был давним сторонником похода на Азов. Однако у казаков всё решает круг, а донцам не слишком-то хотелось лезть на крутые палисады турецкой твердыни, рискуя остаться под ними навсегда. Куда как выгоднее было протащить струги свежевыкопанным ериком и отправиться в набег на татарское и турецкое побережье. Конечно, сгинуть можно было и в этом случае, но всё же риску был куда меньше, а добыча в случае удачи, гораздо больше! Но если Родилову удастся получить царское жалованье, да ещё в таком объеме, то его укрепившегося авторитета хватит, чтобы продавить поход и тогда он войдет в историю, как величайший атаман. Только вот военное счастье переменчиво и что делать, если турки отобьют штурм? Скорее всего, казаки сместят неудачника, но это ещё полбеды. Что тогда скажет Иван Мекленбургский, насмешливо глядящий в глаза атаману? Ох и длинные руки у московского владыки и многие вожаки казачьей вольницы, рискнувшие встать на его пути, успели почувствовать на себе их крепость. Взять хоть Ваньку Заруцкого или Баловня…

– Пушек-то дашь, государь? – угрюмо спросил атаман.

– А ты пять тысяч казаков в поход соберешь? – вопросом на вопрос ответил я.

– Соберу.

– И я дам. И пушек и розмыслов, наученных крепости брать. И оружия подкину. Пятнадцать тысяч, правда, не обещаю, это ты загнул, но деньги будут. Но учти, кроме нас – тут собравшихся, об этом никто не знает, и знать не должен. Кто вздумает проболтаться – пусть лучше сразу сам себе язык отрежет. В Москве сейчас турецкий посол, а потому будьте готовы атаманы-молодцы, что вас для видимости из столицы поганой метлой погонят. Это понятно?

– Понятно, царь батюшка, – заулыбался атаман. – Хитрость на войне – первое дело!

– Ладно, ступайте покуда. Мне еще надо с полковником Одинцом встретится.

– Это тот, что Сагайдачный прислал? – насторожился Родилов.

– Ты его знаешь?

– Да казак известный, – скривился донец, – как и его гетман!

– И что ты о них думаешь?

– Да что тут думать! Бородавка и другие голутвенные казаки[31] отобрали у Петьки булаву, вот он и злобится. Будет просить помощи, чтобы опять верх взять и пановать дальше.

– Прямо как ты сейчас?

– Что ты, государь! – атаман сделал вид что оскорбился. – У нас на Тихом Дону такого отродясь не водилось.

– Ну-ну, – хмыкнул я вслед, уходящим казакам.

Судя по их довольным рожам, беседа получилась продуктивной. Во всяком случае, обещания мои их приободрили. Ничего, пусть порадуются. Обещать не значит жениться!

– Государь, – обеспокоенно спросил Никита, когда мы остались одни. – А чего это ты им пособить решил?

– С чем это?

– Так с Азовом!

– А, вон ты про что, – усмехнулся я. – Ну так с нехристями воевать – дело, по любому богоугодное.

– Оно так, – покачал головой Вельяминов. – Только ведь тогда мы с султаном поссоримся!

– Это ещё почему?

– Так ведь не поверит он, что донцы без нашей помощи управились!

– Пусть не верит. Ему все равно не до того будет.

– Это как?

– Да вот так! Он в следующем году собрался в Молдавии воевать, так?

– Так.

– И крымский хан туда своих нукеров поведет?

– Известное дело!

– Ну, вот и пусть воюет. А казачки тем временем ему с этой стороны подгадят. И тогда ему хоть разорвись!

– Оно так. Только нам, какая выгода?

– А вот об этом мы завтра поговорим. Сразу после того, как с посланниками Сагайдачного побеседуем.

Послов низложенного гетмана принимали с куда большим почетом. В Грановитой палате и в присутствии Боярской думы. Полковник Пётр Одинец – кривоногий крепыш в богатом жупане и лицом отъявленного головореза, пытался вести себя как настоящий шляхтич, то есть, гонор пёр через край! Составлявшие его свиту несколько казаков вполне соответствовали своему предводителю, имея вид лихой и придурковатый. Окинув горделивым взглядом толпящихся вдоль стен бояр и дворян, Одинец сдернул с головы богатую шапку и церемонно поклонился.

– Ясновельможный пан гетман всего Низового войска Запорожского, – витиевато начал он, – низко кланяется Вашей Царской Милости и просит разрешения послужить вам так же, как это прежде делали многие славные атаманы!

– Да уж, послужили, нечего сказать, – раздался ропот среди членов Думы, многие из которых воевали в обоих ополчениях, брали Смоленск, сражались под Можайском.

– Взять хоть достославного князя Вишневецкого немало послужившего Их Царскому Величеству Ивану Васильевичу, – нимало не смущаясь, продолжил посол, – всем ведомы его ратные подвигу во славу Христианской веры!

– Помолчал бы про веру, пёсий сын! – прогудел в ответ патриарх Филарет. – Ваше безбожное войско латинянам предалось и зорили Русь хуже поганых. Не щадили ни храмов Божьих, ни монастырей, ни святых старцев. С икон чудотворных не стеснялись оклады сдирать!

– Что было – то было, – развел руки в примиряющем жесте полковник. – Это дело военное и не бывает без крови и разорения. Мы честно и верно служили польскому королю, как и подобает славному запорожскому рыцарству. И если всемилостивейший царь Иван Мекленбургский пожелает того, то так же доблестно послужим и Его Величеству!

– Верно, говоришь? – ухмыльнулся князь Пожарский. – Это ты – полковник, видать про то, как ваши полки стояли у Калуги и ждали, чем дело под Вязьмой кончится? А когда королевич бит оказался, так гетман и ушел не солоно хлебавши.

– Кабы просто стояли! – злобно ощерился Лыков-Оболенский, у которого в Калуге погиб племянник – княжич Василий – служивший когда-то у меня в рындах.

Запорожцы тогда почти прорвались, захватив захаб[32], но вставший насмерть со своими холопами Лыков удерживал вторые ворота до тех пор, пока стрельцы, засевшие на стенах, не перестреляли казаков из пищалей. Город тогда отстояли, но один из сечевиков достал-таки княжича саблей.

– Я же говорю, ясновельможные паны, что на войне всякое случается! – повысил голос Одинец. – К тому же, помнится, многие из высокородных магнатов здесь присутствующих в свое время присягали королевичу Владиславу, не посмотрев на его веру…

Лучше бы он этого не говорил, поскольку слова его только подлили масла в огонь. Некоторые разъяренные думцы уже скидывали тяжеленые парадные ферязи и засучивали рукава, другие, не тратя времени даром, взялись за посохи. Ещё минута и случилось бы побоище, совершенно не входившее в мои планы.

– Унять лай! – коротко велел я Вельяминову.

– Тихо! – во всю мощь своих легких заорал окольничий, заставив расходившихся бояр опомниться.

Впрочем, некоторых, особо буйных, пришлось-таки оттаскивать. Но, к счастью, всё обошлось без вызова стражи и смертоубийства.

– Слушайте волю Государеву! – снова заорал Никита и вперед вышел думный дьяк Рюмин.

– Всемилостивейший государь, царь и Великий князь всея Руси Иван Федорович, – начал тот нараспев читать мой полный титул. – Благодарит за службу атамана Сагайдачного и Низовое войско Запорожское, однако же, объявляет всем свою волю, что желает жить со своими соседями в мире и братской любви, а потому никаких воинских людей брать к себе на службу, помимо тех, что уже есть, не изволит! Но пребывая в неизбывном расположении к атаману и его людям, жалует им от щедрот своих сто рублей серебром.

Думцы ошарашено переглянулись, после чего по их рядам поползли смешки. Пожалованная сумма была годовым окладом средней руки стольника и для человека, ставящего себя на одну доску с коронованными правителями, была просто унизительной. К тому же, Сагайдачного назвали не гетманом, а всего лишь атаманом. Лицо правильно всё понявшего Одинца потемнело, но он сумел сохранить самообладание. Отвесив ещё один поклон, полковник в сдержанных, но вместе с тем учтивых, предложениях поблагодарил меня за оказанную честь, и собрался было уходить, но один из его подручных – высокий статный казак, не смог сдержать темперамент.

– А что браты, – звонко спросил он у своих спутников, тряхнув чубатой головой, – посмели бы насмехаться над нами москали, когда бы стража не забрала наши сабли?

– Грицко, замолчи за ради Господа Бога! – зашипел на него полковник, но было поздно.

В Грановитой палате повисла зловещая тишина. Распоряжавшийся приемом Вельяминов сам был готов кинуться на нахала, не говоря уж о других присутствующих. Но тут вперед вышел недавно пожалованный в думные дворяне князь Дмитрий Щербатов и, без улыбки глядя в лицо казака, спросил:

– А ты – собачий сын, повторишь мне это в лицо, когда тебе вернут саблю?

– Тю! Та запросто! – ощерился запорожец.

– Вот тогда и поговорим…

– А ну-ка прекратить! – заорал вклинившийся между ними Вельяминов. – А то сей же час оба в железах окажетесь!

– Ваше Величество! – воззвал обескураженный Одинец. – Прошу напомнить вашим людям, что мы – посланники гетмана Сагайдачного!

– Прекратить свару! – впервые за время приема подал я голос. – Никто не упрекнет меня, что при моем дворе плохо обошлись с послами. Посему велю охранять их от всяких посягательств до тех пор, пока не покинут пределы царства нашего.

Все присутствующие одобрительно загудели, и только задиристый запорожец все никак не мог успокоиться, чем и решил свою судьбу.

– Живи покуда, – презрительно усмехнулся он в сторону Щербатова.

– Однако же полагая поединок делом рыцарским, не стану препятствовать ему, если нет иного способа разрешить конфликт без урона чести!

– Благодарю, государь, – поклонился большим обычаем князь.

Едва послы отправились восвояси, у меня собрался «ближний круг» чтобы обсудить создавшееся положение. Правда, на сей раз на этом совещании присутствовали два новых человека – Филарет и князь Пожарский. Первый принял приглашение как должное и, с достоинством усевшись в предложенное ему кресло, обвел строгим взглядом моих ближников. Иван Никитич Романов на взгляд брата обратил внимания не более, чем на настенную роспись, Вельяминов с фон Гершовым так же остались бесстрастными, а вот Рюмина и Михальского с Пушкаревым, похоже, проняло. Во всяком случае, сесть они так и не решились.

– Что скажете, господа хорошие? – поинтересовался я у собравшихся.

– Дозволь слово молвить, Государь, – поклонился Клим.

– Говори, если есть чего.

– Не изволь гневаться, а только крепко обидел ты, Сагайдачного. Будет теперь каверзы строить, а он на эти дела мастер!

– Нам с ним детей не крестить, – жестко усмехнулся Филарет.

– Оно так, Владыка, однако же зачем лишний раз ссориться там, где без того обойтись можно?

– На службу его все одно брать нельзя. Мы с османами и крымцами миру хотим, а он только из-под Перекопа вернулся. Я чаю в Стамбуле не возрадовались бы, коли его в Москве приветили. А уж про Бахчисарай и толковать нечего!

– Кстати, а до Кантакузена уже довели, что посланникам гетмана от ворот поворот дали? – поинтересовался я.

– Ещё нет, но за тем дело не станет.

– Вот и славно. Пусть турки без опаски идут в Валахию и Молдавию ляхов воевать. Я к ним на помощь не пойду.

– Не пойму я, государь, – прокашлявшись, спросил Пожарский. – А какая нам с того корысть?

– Хороший вопрос, Дмитрий Тимофеевич, – усмехнулся я. – Первая выгода в том, что пока ляхи с турками будут заняты, к нам они не полезут!

– Да они и без того бы не полезли, – пожал плечами князь.

– Верно. Только вместе с султаном на войну и крымский хан отправится, стало быть, и татары наши рубежи тревожить не будут. Это вторая выгода!

– А третья есть?

– Есть, князь, как не быть. Король Сигизмунд – союзник императору Рудольфу, и если Речь Посополитая потерпит поражение, просто вынужден будет вмешаться. Может быть тогда, этому узколобому фанатику дойдет, что христиане молящиеся чуть иначе чем он, все же лучше магометан?

– О вотчинах своих беспокоишься? – понятливо покивал головой князь.

– Не без этого, – не стал отрицать я очевидное.

– Единоверцев бывших защитить хочешь? – прищурил глаз Филарет.

– Хочу избежать ненужного кровопролития и разорения земли. Своей в том числе.

– Прошу прощения, мой кайзер, – вступил в разговор, помалкивающий до сих пор фон Гершов.

– Но, боюсь, вы заблуждаетесь на счет Габсбурга. Король Сигизмунд, конечно же, друг Императора Рудольфа, но вот Император Священной Римской Империи совсем не друг польскому королю. Цесарцы палец о палец не ударят, чтобы помочь полякам.

– Может быть и так, – не стал спорить я.

– А ежели турки совсем ляхов побьют? – озвучил общие опасения Вельяминов.

– Да и хрен бы с ними!

– А если следом на нас полезут? – не унимался окольничий.

– Это вряд ли.

– Отчего так думаешь, государь? – удивился, внимательно прислушивавшийся к нам Пожарский.

– Есть такая вещь, Дмитрий Тимофеевич, как «логистика» – усмехнулся я. – Не смогут турки до нас дойти большим войском, а малое мы побьём!

– Это почему же?

– Как бы тебе объяснить. Вот как султан войска собирает? Под рукой у него только пешцы-янычары, да пушкари-топчи, а войско в основном конное. И вот покуда он это войско соберет, пол лета пройдет. Пока дойдут до границы и вторая половина минует. А воевать когда?

Сильны ещё Османы, ой как сильны, но вот завоевывать им новые страны все труднее и труднее! Немало они ещё крови христианской выпьют, пока их обратно погонят. Могут и до Вены дойти, могут и половину Речи Посполитой откусить, но вот до нас не дойдут. Нам к ним идти придется!

– Это зачем же? – встревоженно спросил боярин Романов.

– А куда деваться, – пожал я плечами. – Рано или поздно этот нарыв гнойный, называемый Крымским ханством надо будет вскрывать!

– Крым воевать?! – изумились все присутствующие. – Да как же это, кормилец, при нашем-то сиротстве!

– Зачем же сразу воевать? – хитро усмехнулся я. – Ну-ка Клим, подай-ка нам чертеж.

Рюмин послушно вытащил откуда-то большой тубус, из которого извлек свернутую в рулон карту из толстой бумаги, которую с немалым грохотом расстелил на столе. Русь на ней была изображена достаточно подробно и, насколько я могу судить, достоверно. На счет Северного побережья Черного моря ничего сказать не могу, я его настолько подробно не помнил. Но, всё же, Дон и Днепр на ней были, очертания Крыма вполне угадывались, так что на первый случай и такой карты было достаточно. Но особенно бросалось в глаза большое белое пятно между нашими и крымскими владениями, на котором были пунктиром обозначены Изюмский и Муравский шляхи, по которым на Русь ходили в набеги крымцы и ногаи.

– Дикая Степь! – закусив губу, прошептал Филарет.

– Она самая Владыка, – согласился я.

– А это что? – ткнулся в чертеж палец Пожарского.

– А это, князь, засечная черта, которую нам надо построить пока татары будут заняты войной с поляками.

– Ох ты ж…! – первым не выдержал молчавший до сих пор Пушкарев, но тут же испугано посмотрел на патриарха.

Однако Филарет не обращая внимания на его богохульство, внимательно осматривал чертеж, явно пытаясь что-то для себя уяснить.

– Государь, – осторожно спросил он. – А ведь она куда далее той, что была при Иване Васильевиче построена?

– Верно, – согласился я, – гораздо южнее. И если мы её быстро поставим, то она куда большую территорию прикроет. И куда больше земли в оборот введет.

– Это же сколько крепостей возвести надобно, – сокрушенно покачал головой патриарх.

– Для начала, ровно двадцать одну! – охотно пояснил я. – В каждой разместится гарнизон в тысячу человек. Пятьсот казаков, двести стрельцов, двести драгун и сотню пушкарей, воротников и прочих. Это не считая посада и населения для окрестных деревень.

– Это где же такую прорвищу народа найти?! – задохнулся от удивления Вельяминов. – Одних ратных двадцать одна тысяча!

– И прочих не менее двухсот тысяч!

– Да ведь вся Русь разорена… ограблена… многие земли до сих пор впусте…

– И Бог с ними! Тут-то, на Юге земли куда как плодороднее. Если их в оборот ввести, втрое – вчетверо больше хлеба собрать можно будет!

– Это верно, да только где людей брать?

– Ну, во-первых, надо своих праздношатающихся людишек подсобрать и на эти пустующие земли посадить. Все больше польза будет. Во-вторых, кинуть клич в Литве и Поднепровье. Если кто похочет от притеснений ляшских спастись, кто желает веру отцов сохранить, пусть идут к нам. Ну и в-третьих, скоро из Чехии народ бежать начнет. Потому как война там начнется прежестокая! И если этих людей к себе переманить, то большая польза может быть царству нашему. Народ там мастеровитый и знающий. Найдутся и ремесленники искусные, и рудознатцы, и много ещё кого.

– Иноверцев к себе пустить? – нахмурился Филарет.

– Скажи Владыка, – вздохнул я. – Богоугодное ли это дело, впустить к себе в дом погорельца?

– Вполне, – ничуть не смутился тот. – Однако, что будет, если тот погорелец, в твоем доме свои порядки устанавливать начнет?

– А вы тогда на что? – удивился я. – Епископы, монахи да священники? Вот и покажите людям красоту и истинность Веры Православной! Бухтеть про «Третий Рим» много ума не надо, а вот убедить людей к Истине прийти, разве не достойнее стезя для истинного пастыря?

– Да, умеешь ты – царь православный, в искушение ввести, – покачал головой Филарет.

– Ну сам посуди, Владыка! – не ослаблял напор я. – Чехи они как и русские от одного славянского корня. Язык у нас схож, вера разная, но латинство одинаково неприемлем. По-первости будут, конечно, дичиться, не без этого. А вот вырастут у людей дети, да внуки и станет для них Русь домом, а они русскими.

– Ну, ладно-ладно, – сдался патриарх, – уговорил аки змей сладкоречивый! Ты мне только одно скажи, где на всё это денег взять? Тут ведь одного рижского леодра[33] не хватит!

– Эх, Федор Никитич, – покачал я головой, напомнив мирское имя патриарха. – И где тот миллион! Уж и полушки от него не осталось, всё в дело пошло…

Зачем я позвал на это совещание Филарета и Пожарского? Всё просто. Первый представитель старой московской знати, предки которой служили ещё сыновьям первого московского князя Даниила и их потомкам. Второй, напротив, представлял многочисленное худородное русское дворянство большинство из которых выдвинулись во время Смуты. Увлечь этих людей перспективами освоения земель Дикого поля дорогого стоило. После устройства засечной линии появится много свободных от владельцев и вместе с тем весьма плодородных земель, получить которые в поместье или ещё лучше в вотчину было очень заманчиво. Ради такого куша они горы свернут! И что самое главное, для достижения вожделенной цели, будут интриговать против друг друга, а не верховной власти. То есть меня.

Весть о том, что князь Щербатов будет биться на поединке с посланником гетмана Сагайдачного, вихрем разнеслась по Москве. Слишком памятны были столичным жителям, пережившим Смуту, бесчинства творимые запорожцами на службе у разного рода Самозванцев. Молодой же князь был своим, принадлежавшим к старому и известному всем роду. Так что казаку никто не сочувствовал, скорее все желали победы молодому дворянину. Хотя дуэли не были приняты в Русском государстве, существовала традиция судебных поединков, когда силой оружия решалось, на чьей стороне Бог, а кто сутяжничает по наущению Врага рода человеческого. Вот и эту схватку многие рассматривали как Суд Божий.

Разумеется, я тоже не мог пропустить такое событие. Во-первых, казак своей наглостью изрядно меня разозлил. Во-вторых, как ни стыдно это признавать, развлечений в Москве не так много и я откровенно скучал. В-третьих, я испытывал достаточно противоречивые чувства к молодому князю Щербатову. С одной стороны, он спас во время бунта от гибели маленькую Марту Лямке, а она, как не крути – моя дочь! С другой, проведенное дознание со всей отчетливостью показало, что Дмитрий замешан в бунте. И хотя прямых улик против него не было, в другое время и косвенных вполне хватило бы для допроса с пристрастием.

Распорядителем поединка вызвался быть фон Гершов. Он быстро договорился с полковником Одинцом и его людьми, что схватка будет до смерти, или пока одна из сторон не признает себя побежденной. Оружием дуэлянтов будут сабли. Драться им придется пешими и без доспехов. Если оружие сломается – его можно заменить, но кинжалы или любые другие ножи не допускаются. После этого, померанец деловито измерил длину клинков у обоих участников и, сделав вывод, что разница совершенно некритична, дал знак.

Пока князь с казаком готовились к схватке, я спросил у сидевшего от меня неподалеку Пожарского:

– Дмитрий Тимофеевич, а где твой Петька запропал? Что-то я его давно не видел!

– Недужен, – смущенно ответил князь.

– Это чем же? – ухмыльнулся я.

– Да так, – помялся бывший предводитель ополчения, – хворает…

– Может к вам лекаря прислать?

– Благодарю за милость твою, государь, а не стоит, – твердо отказался Пожарский. – Бог даст, поправится.

На самом деле, я прекрасно знал причину недуга княжича. Не так давно, сильно сдавший в последнее время Пожарский решил, что старшего сына пора женить и стал подыскивать ему невесту. Поскольку, Дмитрий Тимофеевич, был человеком домостроевских понятий, поинтересоваться мнением наследника ему и в голову не пришло. Будущую невестку он подобрал из довольно состоятельной семьи хорошего древнего рода и был уверен, что сделал все как нельзя лучше. Каково же было удивление старого воина, когда Пётр, вместо того чтобы на коленях благодарить отца за заботу, уперся рогом и заявил, что жениться теперь вовсе не желает. А на вопрос, какого ему ещё рожна надобно, отвечал, что суженая у него есть и ему без неё свет не мил, а если батюшка будет упрямиться, то он лучше без наследства останется, чем женится на нелюбимой! За подобную наглость, Петька был нещадно бит и посажен под замок на хлеб и воду. Последнее, впрочем, совершенно не помогло, и княжич продолжал стоять на своем.

– Стало быть, не хочет жениться? – усмехнулся я, внутренне потешаясь над попытками прямодушного князя скрыть свои мысли.

– Ты, я смотрю, и так всё знаешь! – с досадой пробурчал Пожарский.

– Не всё, князь, – засмеялся я. – К примеру, совсем не знаю, кому же так повезло?

Тут начался поединок и мы, прекратив посторонние разговоры, впились глазами в участников. Григорий был шустрым малым с дерзким и по-своему красивым лицом. Про таких говорят – девкам нравятся. Саблей он владел, как продолжением руки, выписывая на потеху собравшимся разнообразные кунштюки, и насмешливо при этом улыбаясь.

Дмитрий, напротив, был довольно высок ростом, неплохо сложен. Лицо его было не слишком выразительным, и на противника он смотрел спокойно и с легким недоумением, как будто, не понимая, что вокруг происходит. Клинок он держал опущенным острием вниз, никаких пируэтов им не выделывал и вообще, держался совершенно невозмутимо.

Первым в атаку ринулся казак, обрушив на своего противника град ударов, постоянно меняя их направление и силу. Князь пока только оборонялся, то отбивая их, то уворачиваясь от наседавшего противника. Так длилось довольно долго, и казалось, что ещё немного и запорожец дожмет своего врага, но тут Щербатов перешел в контратаку и лезвие его сабли легко чиркнуло соперника по предплечью.

– Корнилий, ты его учил? – спросил я у телохранителя.

– Нет, Ваше Величество, – сдержано ответил Михальский.

– Странно, это удар был вполне в твоем стиле.

– Нет, государь, – скупо улыбнулся он, – если бы это был я, казак уже остался бы без руки.

– Если бы это был ты, он бы и не подумал задираться, – пробурчал я в ответ. – Твое мастерство всем хорошо известно. Но всё же я уверен, что без твоих уроков не обошлось.

– Я когда-то учил Панина, – пожал плечами литвин, а князь начинал службу в его полку.

– Ну, конечно!

Между тем, поединок подходил к своей кульминации. Казак, почувствовав, что теряет силы, бросился в последнюю атаку, рассчитывая пробить оборону противника, но тот продолжал действовать наверняка и отбивал удар за ударом. Всё же в какой-то момент запорожцу почти повезло, клинок его оружия дотянулся до тела врага и прочертил на белой рубахе красную линию, но эта удача стала последней. Ответным ударом Щербатов разрубил ему бок и тут же отскочил в сторону, как будто, не желая испачкаться хлынувшей из раны кровью. Ноги его противника подкосились, и он опустился на колени. Сабля с жалобным звоном ударилась оземь, и её хозяин тут же последовал за ней.

– Сдавайся! – крикнул поверженному противнику князь.

– Чего ждешь, рубай! – хрипло отозвался тот, с ненавистью посмотрев на победителя.

– Отставить! – громко велел я, расходившимся соперникам и повернулся к Одинцу. – Полковник, я полагаю, исход поединка очевиден?

– Разумеется, Ваше Величество, – с поклоном отвечал посол.

– И у вас нет претензий?

– Нет, государь, – покачал головой запорожец. – Грицко сам нарвался.