Ренегаты Волков Сергей

База Западного погранотряда, на которую нас привел патруль, живет своей обычной жизнью – за окном строится очередной наряд, на вышке торчит дозорный с биноклем, у забора мускулистый хлопец в трениках с отвисшими коленками колет дрова. Все бы ничего, но командует базой наш общий старый знакомец, ныне уже майор Николай Свяченко, он же Коля Свеча. Лично мне встречаться с этим человеком хотелось бы меньше всего. Думаю, Костылю тоже.

Попали мы, чего уж. Как куры в ощип. Как говаривал Жора Апрятин: «Таков печальный итог».

– Та-ак… – Свеча смотрит на лежащий на столе контейнер, достает десантный нож, стучит кончиком по обшарпанному металлу, поддевает все еще болтающуюся сургучную печать, уцелевшую даже во время плавания по Долгому озеру. – Что тут?

Я хочу сказать, что это вообще не наше, но Костыль опережает меня.

– Образцы осадочных горных пород с нефтеносного горизонта левого берега реки Дармы, – говорит он. Спокойненько так говорит. – Несем заказчику в Сурган с Ржавых болот. Конкуренты пытались перехватить, мы отрывались – и вот оказались здесь.

Ухмыльнувшись, Свеча перерезает шнур, поддевает защелки запоров и открывает контейнер. Несколько секунд смотрит на его содержимое, потом переводит взгляд на нас. Ухмылки на его лице – как не бывало.

– Это что?.. – сипло спрашивает Свеча и темнеет лицом.

– Образцы, – невозмутимо говорит Костыль. – Я же сказал.

– Это что?! – орет Свеча, выхватывает из контейнера камень величиной с голову годовалого младенца и запускает в Костыля. Тот уклоняется, пожимает плечами. Камень с гулким стуком катится по полу. Я вытягиваю шею, заглядываю в контейнер. Там – действительно одни камни. Грязные куски известняка. Никакого РПГ-2 нет и в помине.

Ай да Костыль, ай да сукин сын! Я ведь чуть не утонул из-за этих булыганов… С трудом сдерживаюсь, чтобы сохранить спокойствие. Очень хочется дать тихушнику Костылю в рожу. Интересно, когда и где он подменил содержимое контейнера?

Костыль тем временем закидывает ногу на ногу, складывает руки на груди и говорит:

– Не понимаю – а что ты хотел там увидеть? Гранатомет, что ли?

Пихаю Костыля ногой под стулом. Не нужно перегибать палку, со Свечой это опасно, он псих и садист. Но Костыль, похоже, знает, что делает.

* * *

Камера, в которую нас закинули, большая, даже можно сказать, комфортабельная – двойные нары, окошко под потолком, лампочка над дверью. Дверь, правда, не глухая, а решетчатая, как в американских тюрьмах, а по коридору бродит вертухай с «помпухой».

Сажусь на нары, смотрю на прутья решетки на окне. Они основательные, чуть не в руку толщиной, намертво вмурованы в бетон. Такие даже «болгаркой» пилить заманаешься. «Сижу за решеткой в темнице сырой».

Очень хочется спросить про РПГ и камни, но я догадываюсь, что в камере может быть прослушка, и поэтому задаю нейтральный вопрос:

– Как думаешь, надолго мы здесь?

Костыль садится рядом, пожимает плечами.

– Хэ-зэ. Сейчас они будут со Штабом связываться, выяснять, что к чему. Там тоже репу чесать начнут. Пока допрут, что мы – это те, кого они ловили, пока свяжутся с Сурганом… В общем, день-ночь посидим точно.

Встаю, иду к окну. Хватаюсь за прутья, подтягиваюсь и выглядываю наружу. Взгляду открывается пейзаж из серии «изнасилованная земля» – забор, пустырь, ржавая рама локомобиля, редкие кустики местной полыни. Сыплется мелкий дождик. Вечереет. Тоска.

Костыль заваливается на нары, натягивает на лицо воротник камуфляжки.

– Я – спать.

Вот ведь гад, воспользовался тем, что я поднялся, и занял нижнее место. Делать нечего, лезу наверх. Нары на стальной раме, не скрипят, не шатаются. Жестковато, правда, – вместо матраса соломенный тюфяк, пахнущий мышами, но это ничего, терпимо. «Нам бы ночь простоять да день продержаться».

Разуваюсь, устраиваюсь поудобнее, закрываю глаза. События прошедшего дня кружатся в голове, как картинки в калейдоскопе. Я еще пытаюсь что-то анализировать, прикидывать, но мозг уже отключается, и я соскальзываю в сонный омут.

Просыпаюсь от странного ощущения нереальности происходящего. Вначале вижу серый бетонный потолок над головой, тусклую лампочку в стороне, над дверью, а потом понимаю, что меня встревожило.

Тишина.

Невероятная, абсолютная, неживая тишина. Не слышно ни далеких голосов пограничников, ни звуков шагов, а главное – я не слышу дыхания Костыля.

Свешиваюсь с нар, спрашиваю:

– Э, ты что, помер?..

– Тш-ш! – шипит Костыль, приложив палец к губам, потом кивает на окно.

Перевожу взгляд – и вздрагиваю. Оттуда, из темноты, на меня смотрит… кто-то. Узкое темное лицо – или морда? – и на ней огромные фосфоресцирующие глаза, выпуклые, безжизненные.

Они именно фосфоресцируют, а не светятся отраженным светом, как у кошек или волков. Так светится плесень в пещерах или гнилушки на кладбище. Мерзкий такой зеленоватый свет, про него еще говорят «призрачный».

– Что это? – спрашиваю почему-то шепотом, хотя вроде никаких оснований для этого нет.

– Тлинкл, – коротко и непонятно отвечает Костыль. Помолчав, снисходит до объяснений: – Разведчик-наблюдатель боевой группы инсектоидов.

– Кончай пуржить. – Я недоверчиво качаю головой. – Инсектоиды – это же сказки. Легенды и тосты.

– Это такие сказки, что за всех, кто с ними встречался, теперь поднимают тосты, но не чокаются, – шипит Костыль. – Делать чего?

Обычно он никогда не задает подобный вопрос. Потому что обычно знает, что делать. Но, видимо, ситуация и в самом деле аховая.

– Погоди, погоди… – Я спрыгиваю вниз, натягиваю берцы. – Этот чудик…

– К окну не подходи! – Костыль дергает меня за руку. – Надо погранцов звать. Давай долби в решетку, я послежу за ним.

Я пинаю по каркасу двери, и в этот момент раздается громкий скребущий звук, а за ним – еще один и еще.

– Это что такое? – Я поворачиваюсь к Костылю. – Как будто мыши…

– Ага, мыши. – Он отступает спиной к двери. – Мыши величиной со слона…

Звуки усиливаются. Я чувствую, как бетонный пол под ногами слегка подрагивает. Костыль отталкивает меня, трясет решетку, кричит в темноту коридора:

– Эй, часовой! Подъем! Тревога!

А потом на полу под окном появляется дырочка, маленькая, величиной с пятирублевую монетку.

Я сжимаю пальцами холодную решетку двери и почему-то осипшим голосом спрашиваю:

– Что… это?

– Сейчас сам увидишь, – отзывается Костыль и с новой силой принимается орать: – Тревога! На помощь! Пожар! Горим!

Про пожар – это он хорошо придумал, люди в массе своей инстинктивно боятся огня и всегда реагируют на слова «пожар» и «горим».

Дырочка в полу под аккомпанемент скребущихся звуков становится все больше и больше. Вот она уже размером с блюдце, а вот – с суповую тарелку. И теперь я вижу, что в ней, в глубине, ворочается что-то блестящее, похожее на сделанную из обливной керамики лопатку, усеянную по краю короткими и толстыми черными коготками. Лопатка двигается вверх-вниз, вверх-вниз, и с каждым движением коготки отламывают, отскребают кусочки бетона, причем с такой легкостью, как будто это пенопласт.

– Они что, сдохли все, что ли? – оборачивается ко мне Костыль. Я отчетливо слышу в его голосе истерические нотки. Это новость – мне всегда казалось, что у Костыля в принципе нет страха ни перед чем, да он раньше никогда и не позволял себе проявить страх, показать, что чего-то боится.

А вот сейчас он боится, и боится сильно. Его уже буквально трясет, даже в тусклом свете лампочки видно, как он побледнел.

Лопатка в ямке все скребет, дыра стала такой, что пролезет человеческая голова. Время от времени там еще появляются какие-то усики, что-то поблескивает, похрустывает, и от этого похрустывания сердце уходит в пятки. Тлинкл все так же торчит в окне, и его мерзкие глазища смотрят на нас с безучастностью видеокамеры.

– Чё орете? – наконец-то доносится из глубины коридора недовольный голос. Следом слышится шарканье подошв, и на пороге появляется заспанный охранник с помповым ружьем в руках. – Ну и какой тут у вас пожар? – почесываясь, спрашивает он. – Чё, не спится? Я вот сейчас выключу…

Он осекается на полуслове и смотрит на тлинкла, потом сразу севшим голосом произносит:

– Э, мужики, это чё такое?!

– Потом объясним, – машет рукой Костыль. – Открывай скорее, иначе… видишь? – Он указывает на дыру в полу, из которой уже лезет что-то суставчатое, покрытое щетинками, поскрипывающее при движении…

– Твою мать! – Охранник мотает нечесаной головой, сует между прутьями решетки ствол своей помпухи и палит по пролезающему в камеру существу. От грохота выстрела закладывает уши, картечь с сочным визгом рикошетит от бетона.

– Дверь! – почти рыдает Костыль, тряся решетку. – Открой дверь, падла!! Стрелок херов!!

Охранник звенит ключами, никак не может попасть в замочную скважину. Я смотрю на то, что выбирается из дыры. Выстрел никак не повредил этому… этой… очень сложно подобрать правильное местоимение, когда не знаешь, с кем или с чем имеешь дело. Больше всего оно похоже на помесь паука или краба со средневековым рыцарем. Сейчас этот «рыцарь» уже наполовину выбрался из дыры, и весь десяток его многосуставчатых конечностей тянется к нам, щелкая клешнями и скребя когтями бетон.

Наконец дверь со скрипом открывается. Тлинкл в окне неожиданно исчезает, словно его и не было вовсе. Костыль, оттолкнув охранника, первым выскакивает в коридор, я – следом.

– Закрывай! – орет Костыль.

Охранник трясущимися руками поворачивает ключ, и в этот момент из плоской керамической башки «рыцаря» вылетает длинная белая… я даже не знаю, как это назвать – кишка? – и вонзается в голову пограничника. Он начинает биться в судорогах, во все стороны летят брызги крови. Звякает упавший дробовик. Я хватаю оружие, навожу ствол на «рыцаря», жму на спусковой крючок. Гремит выстрел.

– Дурак! – орет Костыль, хватает меня за шею и тянет прочь. – Этой пукалкой ты их не остановишь! Бежим!

Мы ломимся по коридору, а навстречу нам бухает сапогами дежурная смена погранцов. Костыль поднимает руки, бросает мне на ходу:

– Ствол брось!

Это логично, я роняю дробовик, выставляю на всеобщее обозрение ладони – мол, мы пришли с миром. В коридоре царит полумрак, его освещает единственная лампочка, под которой мы сейчас и находимся. Думаю, охранники должны разглядеть, что мы без оружия.

– Стоять! – рявкает чей-то уверенный голос. – Лицом к стене.

– В камере ворф! – кричит Костыль. – Это штурмовая группа инсектоидов! Поднимайте заставу!

– Ты пьяный, что ли? – удивленно спрашивает пограничник, появляясь в круге света. – Какие еще инсек… А где Кузьмин?

– Нету Кузьмина… – говорю я ему. – Там правда инсектоиды. Поторопитесь, мужики…

Меня перебивает дикий, истошный визг. Он буравом вворачивается в уши.

– На пол! – командует пограничник и начинает стрелять.

Грохочут выстрелы. Мы с Костылем ползем под ногами охранников, на нас падают стреляные гильзы. Хлопает подствольник, гулко бухает взрыв. Коридор заволакивает дымом.

– Отходим! – кричит кто-то. Нас подхватывают под руки, тащат, как мешки с картошкой, волоком. Через несколько мгновений мы уже во дворе. Тут царит хаос – горят факелы, повсюду заспанные люди с оружием. В здании тюрьмы раздается еще один взрыв, железная крыша вспучивается горбом, через дыры видны языки пламени, валит белесый дым.

– Боровиков, заходите справа! – кричит Свеча, размахивая автоматом. Командир базы в одних штанах, на его руке я вижу татуировку – летучая мышь держит в лапах АКМ, сзади парашют, внизу буквы «ОБрСпН» и какие-то цифры. Кажется, это означает, что он служил в отдельной бригаде специального назначения.

Как происходил дальнейший бой, для нас осталось, что называется, за кадром – по приказу Свечи нас заперли в медицинском изоляторе. Условия здесь не сильно отличались от тюремных: голые стены, железная дверь, решетки на окнах, разве что вместо жестких нар обычные кровати с панцирными сетками. Завалившись на них, мы некоторое время вслушиваемся в звуки стрельбы. Постепенно все стихает.

– Отбились? – интересуюсь я у Костыля.

– Похоже, – кивает он, переворачивается на бок, скрипя сеткой. – Хотел бы я знать, кто отправил по наши души инсектоидов.

– А что это за твари? Я слыхал, что вроде как есть где-то мир разумных насекомых, но думал, это такая же легенда, как Умножитель…

Костыль зыркает на меня зло и недовольно.

– Легенда… – цедит он. – Эта легенда полчаса назад чуть не прикончила нас.

– Да расскажи ты толком! – Я сажусь на кровати, требовательно смотрю на него.

– Не хрен тут рассказывать. Инсектоиды сами не могут проникнуть в Центрум, но есть проводник, который умеет открывать Порталы в их мир. Хозяин Муравьев. Он приводит оттуда самар – так называется штурмовая группа этих существ, и заставляет служить себе.

– Как заставляет?

– Это тайна. Я так думаю – он использует какие-то вещества, типа наркотиков. Деньги и драгоценности инсектоидам без надобности. Вот и все. А теперь давай спать – вроде спасли нас погранцы-благодетели.

– Успеем спать, – не соглашаюсь я с Костылем. – Нас чуть не убили, а ты – спать!

– Ладно, слушай. Самар – поисково-штурмовая группа инсектоидов, – скучным голосом объясняет Костыль, – обычно состоит из пяти-семи особей. Тлинкл-разведчик, два-три ворфа, это особи-уничтожители, одного ты видел, пара бауэров, что-то вроде маленьких живых танков, и капестанг, командир группы. На самом деле полноценным мыслящим существом является только он, все остальные – это его оружие.

– И что, их так сложно остановить? Инсектоиды – это же значит насекомые? Ну, хитин там, жвалы, педипальпы всякие…

– Инсектоидами их прозвали за внешнее сходство с насекомыми, – поясняет Костыль. – На самом деле это совершенно иная форма жизни, они вообще не белковые существа.

– В смысле? А какие?

– Ты что, биолог? Разбираешься в сортах небелковых форм жизни? Какая, на хрен, разница, что у них внутри? Живой остался – и радуйся…

Я пожимаю плечами. Костыль еще явно не отошел после всей этой ночной заварушки.

В замке гремит ключ, открывается дверь. Заходит мрачный пограничник, ставит на пол у двери медный кувшин с водой.

– Твари, – бросает он.

– Да вообще, – поддерживаю я разговор. – Дрянь такая…

– Вы – твари, – цедит пограничник. – Из-за вас шесть пацанов полегло…

– А эти?..

– Иди на хер!

Дверь с грохотом закрывается. За окном темно. Я вспоминаю мертвый взгляд тлинкла, и меня передергивает от отвращения.

* * *

Свеча зол как черт. На его небритой щеке красуется запекшаяся царапина, волосы на голове обожжены.

– Через час прилетит самолет из Марине, – говорит он, глядя на нас. Взгляд такой тяжелый, что пригибает к земле. – Я не знаю, что вы сделали, на кого работаете и какая у вас цель, но если бы не приказ из Штаба, я бы это обязательно узнал. Поняли, утырки?

Мы молчим – а что тут скажешь? Пока нас вели из изолятора в административное здание, мы успели увидеть, что тюрьма практически полностью разрушена, забор с той стороны сгорел, а на плацу лежат шесть накрытых брезентом трупов. Поодаль, тоже накрытый, глыбится мертвый инсектоид – из-под брезента торчит жуткая закопченная клешня.

– И еще, – продолжает Свеча. – Не дай Боже вам когда-нибудь попасться мне и моим парням – на ленточки порежем! Это не угроза, это приговор. Считайте, что он уже приведен в исполнение, просто отсрочен. Лучше вам, козлы тихушные, вешаться самостоятельно – и на Земле достанем! Григ!

Появляется здоровенный парняга в дорогом пустынном камуфляже.

– Эвэй! Мит юр хед! – с чудовищным акцентом приказывает Свеча.

– Донт ворри, сэр! – зловеще кивает Григ и, схватив нас за руки, выволакивает в коридор, по дороге награждая увесистыми пинками.

– Сука цэрэушная! – ругается Костыль, получает мощную затрещину и затыкается.

Взлетно-посадочная полоса расположена в сотне метров от базы. Это обычная луговина, на которой скошена вся трава, собранная в такие привычные русскому взору стога, что у меня на мгновение сердце екает – ну прямо Калужская область!

Конвой у нас – как у Че Гевары, человек тридцать. Погранцы идут с автоматами наготове, поодаль едет отчаянно тарахтящий броневичок, распространяющий вокруг едкий спиртовой выхлоп. Такие тарантайки я не раз видел в Хеленгаре и здесь, в Клондале. Скорость у них приличная, а вот грузоподъемность плевая, локомобили в этом плане куда лучше, но погранцы почему-то предпочитают спиртоходы. Полторыпятки утверждает, что все дело, конечно же, в спирте – топливо на заставах делают самостоятельно, его никто не учитывает, и у пограничников, таким образом, всегда есть доступ к халявной выпивке.

Григ, возглавляющий шествие с ручным пулеметом наперевес, поднимает руку. Мы останавливаемся, и я понимаю, что из-за тарахтения броневика не услышал звук самолетных двигателей. В разрывах среди низких облаков мелькает темный силуэт, а минутой спустя самолет уже бежит, подпрыгивая, по взлетке.

Это самый странный летательный аппарат, который я видел в своей жизни. У него два крыла, соединенных фюзеляжем. Одно находится спереди и внизу, второе, снабженное вертикальными килями в виде шайб, – на хвосте, и оно выше. Таким образом, самолет напоминает формой букву «Н» с сильно вытянутой горизонтальной палочкой. Насколько я знаю, ничего подобного на Земле никогда не делали, это местная, центрумовская разработка – или технологии из какого-то другого мира.

– Тандемное крыло, – говорит Костыль, замечая мое удивление. – Не видел таких?

– Даже во сне.

– Такая схема удобна при взлете и посадке на коротких площадках. Летает тоже неплохо, а вот с маневренностью – беда. Что-то там с тангажем происходит на каких-то углах атаки. Что смотришь, как коза на новые ворота? Я в авиации ни бельмеса, просто слыхал кое-что. – Костыль сплевывает.

У самолета два толкающих винта, большие неубирающиеся шасси навроде велосипедных и застекленная кабина на носу. По сравнению с пограничными бипланами Южного Центрума это просто летающий гигант – он имеет метров пятнадцать в длину и примерно такой же размах крыльев. Наши транспортные Ан-26, пожалуй, поменьше будут.

Судя по вырывающимся из хвостовой части струям пара и характерному частому стуку шатунов, пропеллеры крутит паровая машина. Я в Интернете читал, что на Земле были паровые самолеты, в США в тридцатые годы они даже работали на пассажирских линиях, так что тут как раз ничего удивительного нет, но вот во всем остальном прилетевший за нами борт – это нечто.

Когда самолет останавливается, подходим ближе. Посреди фюзеляжа откидывается дверца, вниз спускается решетчатый трап с поручнями. Затянутый в кожу пилот – или механик? – приветливо машет нам рукой. Григ салютует ему по-американски, отдав честь с отмахом, и кричит:

– Флай нау?

– Ес, – кивает летун. – Шип зе годс!

Мне, несмотря на весь драматизм ситуации, становится смешно. Полиглоты, ядрена мать!

– Летс гоу! – Григ указывает стволом пулемета на трап. Нас подталкивают в спину.

– Быстрее, быстрее! – торопит механик уже по-русски. – К Долгому озеру фронт подходит!

– Уот ис зе «фронт»? – не понимает Григ.

– Атмосфера, – машет руками летун. – Рейн, рейн, гоу уэйн!

– А, райен! – кивает пограничник. – Андестенд. Я понимайт. Гуд лак!

Мы с Костылем друг за другом поднимаемся внутрь, не оглядываясь на провожатых. В гулком пространстве фюзеляжа пусто – несколько длинных откидных сидений, какие-то растяжки, видимо, для крепления груза, и все. Через похожие на бойницы маленькие иллюминаторы видно траву и пограничников, ожидающих взлета. В хвосте и в носу – железные двери.

– Садитесь. – Механик кивает на скамьи. – Туалета нет, терпите. Испоганите самолет – зубы в глотку повбиваю. Часа через три, если погода позволит, будем в Марине.

Он уходит, заперев за собой носовую дверь, ведущую, судя по всему, в пилотскую кабину. Паровая машина в хвосте грохочет так, что закладывает уши. Самолет трогается с места, мы видим, как уплывают назад стога сена и погранцы. Длинный разбег, тряска, от которой у меня начинает все ныть внутри, – и мы взлетаем. Пилот сразу закладывает крутой вираж, разворачиваясь над аэродромом.

– Земля, прощай. В добрый путь, – зло бормочет Костыль.

Глава пятая

Сотников проснулся от тихого, но требовательного стука в дверь. Он откинул одеяло, сел, протер слипающиеся глаза и обнаружил, что Эль Гарро уже на ногах. Капитан подошел к двери, расстегнул кобуру «маузера» и требовательно спросил:

– Ну?

– Это я, – раздался из-за двери знакомый фальцет.

Звякнула щеколда, Эль Гарро отступил на шаг, пропуская Хозяина Муравьев в комнату. Тот был мокрым – на улице шел дождь.

– Эта… – Рыжий весело оскалился. – Все на мази, на! Самар нашел ваших, у Свечи на базе погранцов у Долгого озера сидели. Попробовали взять – погранцы отбились, на. Сейчас ваших в Марине на самолете повезут. Если поторопитесь – успеете перехватить, понял-нет?

– Ясно, – кивнул Эль Гарро и повернулся к Олегу. – Одевайся, мы уходим.

– Э-э-э… Не спеши, дорогой. – Хозяин Муравьев опять оскалил мелкие зубы. – Тут вот чего… Ворф у нас погиб, на. Непредвиденные расходы. Нового растить – это три месяца, считай, понял-нет?

– И что? – набычился Эль Гарро.

– Сорок золотых, – объявил рыжий. – Иначе…

– Не грози! – Капитан положил руку на рукоять «маузера». – Уговор дороже денег.

– Я сказал… – Улыбка исчезла с лица Хозяина Муравьев. – Сорок монет, на.

– Да это грабеж! – возмутился Эль Гарро. – Со мной такие штуки делать не надо.

– А мне по хрену, понял-нет? – Рыжий оглянулся на открытую дверь. – Или платите, или…

Он не договорил – в мокрый выпуклый лоб уткнулся ствол «маузера». Сотников подхватил с табурета автомат, взвел затвор и тоже прицелился в Хозяина Муравьев.

– Мужики! – Рыжий расплылся в настолько мерзкой улыбке, что Олега передернуло. – Я же на связи, на. Ща вякну – и вас на ленточки порвут, понял-нет? Давайте без кипежа. Ваши пукалки против моих паучков, сами знаете, – как зубочистки против танков, на. Так что шементом – волыны на пол, понял-нет?

– Мне плевать на твои связи, – набычился Эль Гарро. – Поворачивайся и веди нас к воротам. Если попробуешь что-то сделать – ты знаешь, как я стреляю. Вперед!

– Ну, с-сука, ты у меня ща обделаешься. – Улыбка на лице рыжего превратилась в звериный оскал. – Сами напросились, на!

Он резко присел, колобком выкатился из дверей и бросился под дождь. Светало, все вокруг казалось выкрашенным серой краской. Сотников смотрел на качающуюся спину Хозяина – и не знал, что делать.

– Авада Кедавра! – рявкнул Эль Гарро, и «маузер» в его руке звонко гавкнул. По половицам застучала вылетевшая гильза.

Хозяин Муравьев всплеснул руками, хватаясь за воздух, остановился, сделал шаг и рухнул в лужу, подняв фонтан брызг.

– Уходим! Быстро! – распорядился Эль Гарро. – Смотри в оба!

Сотников, у которого от волнения зуб на зуб не попадал, кивнул и устремился следом за капитаном. Они бежали к воротам, оскальзываясь на мокрой глине, и Олегу казалось, что со всех сторон в рассветных сумерках за ними мчатся, быстро-быстро переставляя суставчатые лапы, десятки инсектоидов.

Когда впереди замаячила стена частокола, он немного успокоился, но как выяснилось через мгновение, напрасно – прямо у ворот застыли в угрожающих позах два ворфа, а между ними сидел белесый, напоминающий трехметрового богомола инсектоид с большой вытянутой головой, увенчанной десятком кривых рогов.

– Это капестанг, – прохрипел Эль Гарро, останавливаясь. – Амиго, не шевелись…

Люди и нелюди замерли друг напротив друга. Из-за дальней горы, оттуда, где ветер разорвал тучи, брызнули лучи восходящего солнца, засверкав на мокрых панцирях инсектоидов. Эль Гарро медленно и осторожно потянул из кобуры «маузер».

– Не надо! – страшным голосом прошептал Сотников. Он сделал шаг вперед – клешни ворфов угрожающе поднялись, – упал на колени в лужу и принялся быстро лепить из мокрой глины по памяти те «инсталляционные объекты», которые показывал профессор. Пятиногая женщина была готова через минуту, с вратарем пришлось повозиться.

– Э, амиго, да ты спятил! – сказал Эль Гарро.

– Молчи! – процедил сквозь зубы Олег. – Молчи и… и слушай.

Он выставил перед собой на небольшой бугорок фигурки и с надеждой поднял глаза на капестанга. Богомол, медленно перебирая шипастыми лапами, приблизился и наклонил уродливую голову. Олегу показалось, что он осматривает фигурки, но из узкой щели на конце морды инсектоида высунулись похожие на белых червей усики и быстро ощупали творения Сотникова.

Дождь закончился, солнце поднялось выше, и все вокруг – мокрая земля, частокол, ветки деревьев – засверкало, будто покрытое лаком.

– Что дальше, амиго? – тихо спросил Эль Гарро.

– Не знаю, – так же тихо ответил Олег. У него затекли ноги, но он никак не мог решиться пошевелиться.

И вдруг на него накатила волна головокружения. Мир вокруг померк, он словно бы очутился в темноте, из которой возник образ профессора. Старик улыбался и вопросительно кивал – мол, что вы хотели, молодой человек?

Сотников по наитию представил распахнутые ворота и дорогу, по которой уходят два человека. Тьма рассеялась, Олег завалился на бок, его трясло.

– Амиго, они ушли… – потрясенно пробасил Эль Гарро. Он подхватил обессилевшего Сотникова, взвалил на плечо и грузно зашагал к воротам.

* * *

– Ну? – спрашивает Костыль, когда самолет набирает высоту и внизу расстилается ковер из облаков. – Что делать будем, гражданин узник совести?

– А какие есть предложения? – отвечаю не очень вежливо, вопросом на вопрос, но, в конце концов, разговор начал не я.

– У нас единственный шанс – попытаться захватить самолет, – чеканит Костыль. – В Марине мы превратимся в обычное подследственное мясо, причем без вариантов. Кто бы нас ни допрашивал – особисты из Штаба или «Вайбер», – финал будет один…

– Самолет – это ты лихо! – улыбаюсь через силу. – Что будем делать, скажем, что у нас в трусах бомба?

– А что ты предлагаешь?

Я вздыхаю – вот и пошел диалог в стиле одесских анекдотов про двух евреев.

– Предлагаю отдать им этот чертов ствол – может, хоть живыми останемся.

Костыль задумчиво смотрит на меня.

– Гонец, а ведь ты был на войне, знаешь, что это такое, когда горят дома, когда трупы, могилы вдоль дорог.

– С чего ты взял, что я это знаю?

Он разводит руками, говорит коротко:

– Я читал твое досье.

– Что еще за досье?

– Обыкновенное, электронное. Имя, фамилия, отчество, год и место рождения. Родители, школа, военное училище. Отличник боевой и политической, комсорг курсантской роты. Потом служба, учения, благодарность в личном деле. Командировка «за речку», участие в операции «Тайфун». Что ты там делал на Саланге, лавины спускал на перевалы, чтобы духи не вышли к тоннелю, по которому выводили войска, так?

Молчу. В памяти встает палатка на заснеженном склоне горы, обшитая для маскировки простынями и наволочками, иней на брезентовом потолке, вечно мокрые ноги, ящики со взрывчаткой, резь в глазах от нестерпимого сияния снега и льда. От него не спасали даже темные очки, приходилось завязывать глаза черными тряпками и смотреть сквозь материю. Еще вспоминаю гляциологов-лавинщиков, они указывали места, куда нужно закладывать заряды. Диверсионные группы духов так и не прошли к тоннелю, сороковая армия вышла из Афганистана почти без потерь.

– А потом тебя перевели служить в городок Бендеры, – продолжает Костыль. – Двадцатое июня, вечер, мост через Днестр. Помнишь, как горели молдавские пушки на той стороне? Вы встали на сторону ополченцев, хотя не имели права этого делать…

– Молдавские военные убивали мирный жителей. – Я произношу эту фразу тихо, но Костыль слышит и ухмыляется.

– Да, конечно, убивали. А вы убивали их. Ты тогда выбрал, на чьей ты стороне, – почему?

– Да пошел ты! – Я вскакиваю со скамьи, отхожу в сторону. Самолет чуть покачивается, приходится широко расставлять ноги, чтобы не потерять равновесие. – Какой там выбор, когда на твоих глазах расстреливают автобус с женщинами? Они ехали со смены на хлопковой фабрике, а их…

– Здесь будет то же самое! – перебивает меня Костыль. – Как в Приднестровье. Как в Карабахе. Как…

– Я не был в Карабахе.

– Я знаю, – кивает он. – Но ты был в Бамуте. Высота 444,4, «Лысая гора», да? Они год готовили Бамут к обороне, нарыли блиндажей, наставили дотов. Ваша сто шестьдесят шестая мотострелковая бригада зашла с тыла… Позывной «Гадюка», да?

Вдруг я успокаиваюсь. Ну знает он это, и что с того? Ничего такого за мной нет, воевал как все – не хуже, не лучше. В сентябре девяносто шестого, после Хасавюрта, написал рапорт на увольнение. Так многие тогда сделали, так что я опять же не уникум.

В самом конце девяностых – я тогда охранником в фирме одной работал – случайно понял, что умею открывать Портал в Центрум. Так все и пошло.

Зато теперь примерно понятно, какой «масти» Костыль. И понятно, на чьей он стороне. Такую полную информацию обо мне может собрать только одна организация, и что-то мне подсказывает, что она «работает» по всем тем, кто ходит в Центрум. Стало быть, мы все – и погранцы, и контра, и «туристы» – под колпаком. Что ж, понятно. И вообще многое становится понятно во всей этой мутной заварушке.

Непонятно только одно – я тут при чем? Я давно уже гражданский человек, законов не нарушаю, мне войной в морду тыкать не надо и на жалость давить тоже.

– Ты же знаешь, кто сейчас у власти в Сургане! – Костыль почти кричит. – Ты же знаешь, как они готовятся! Представляешь, что они сделают с Центрумом, когда получат приказ?

– Приказ? От кого?

– Ну, сложи два и два, не тупи! – Кажется, Костыль завелся по-взрослому. – Почему Центрум оказался в этой паровой жопе?

– Высокомолекулярная чума…

– А откуда она, по-твоему, взялась? Самозародилась от пыльных тряпок, как мыши? Это была диверсия, Гонец! Центрум слишком сильно рванул по пути научно-технического прогресса, а заодно осеменил этим прогрессом еще с десяток миров, и наш – в том числе.

Костыль прав насчет «осеменения» – действительно, корни нашего, земного прогресса здесь, это многие знают. Технологии экспортировались буквально во всех отраслях – металлургия, химия, термодинамика, энергетика, связь, даже фармацевтика. А потом – хлоп! – и Центрум вышибло из седла. А мы, земляне, поскакали дальше. «По нехоженым тропам протопали лошади-лошади, неизвестно к какому концу унося седоков…»

– Ты слышал об Очаге? – спрашивает тем временем Костыль.

Молчу. Снова не отвечаю, потому что еще вчера я был уверен, что Очаг – такой же миф, как, например, инсектоиды. Но теперь, после всего случившегося на базе погранотряда, я лучше промолчу.

Страницы: «« « ... 7891011121314 » »»