Ренегаты Волков Сергей

Олег с трудом заставил себя оторваться от чтения и последовал за капитаном, сжимая свернутую «Памятку…» в кулаке.

На кухне было пусто – мартыши сложили грязную посуду в мойку, убрали со стола остатки вчерашней трапезы Сотникова и спрятались в каморке.

Олег сел на стул, развернул «Памятку…», но тут Эль Гарро вдруг сгреб его за шиворот и развернул лицом к окну.

– Это что такое? – сурово спросил он, указывая серебряным ножом на рисунок на стене. – Ты что, бозишвили, видел Нию?!

– Ее зовут Ния? – спросил Сотников и расплылся в довольной улыбке. Прекрасная незнакомка обрела имя, и какое!

Ни-ия… Это было как капелька росы, повисшая на краю травинки летним утром – чистая и искрящаяся под лучами утреннего солнца.

– Ния… – повторил Олег.

– Заткнись! – заорал Эль Гарро. – Скотина, сволочь! Я тебя убью…

Он начал лапать кобуру на боку, но Олег ловко высвободился и нырнул под стол.

Грохнул выстрел, затем второй, третий. Запахло порохом и гарью. Эль Гарро палил в столешницу, но девятимиллиметровые пули застревали в толстых брусьях, из которых она была сработана.

– Выслушайте меня! – крикнул Сотников в перерыве между выстрелами. – Вы же взрослый человек!

Бах! Бах!

– Вы же тоже любили!

Бах!

– Я люблю ее! – крикнул Олег в очередной раз. – Я все для нее сделаю!

– Да не любишь, не любишь! – застонал Эль Гарро и рухнул на жалобно заскрипевший под его весом стул. – Ты что, не дочитал до пятнадцатого пункта? Все, кто в первый раз прибывает в Центрум, получают… «особые способности к овладению какими-либо навыками», так, кажется. Ты можешь выучить другой язык за три дня, стать кузнецом или стеклодувом, научиться метко стрелять или драться, как Брюс Ли. А ты… увидел мою Ниичку – и научился любить ее, понял, ты, дурной бозишвили?

– А что в этом плохого? – с вызовом поинтересовался из-под стола Сотников, который на самом деле ничего не понял.

– Может, и ничего… – пьяно вздохнул Эль Гарро. – Однажды что-то подобное все равно должно было случиться… Красивая дочь – беда для отца. Вылезай, амиго. Давай выпьем. Как там тебя зовут?

– Олег, – сказал Сотников, выбираясь из своего убежища. К его удивлению, на столе уже стояла та самая бутылка зеленого стекла, стаканчики и тарелка с сыром. В дверях замерли два вездесущих мартыша.

– Ты что, и правда художник? – спросил Эль Гарро, разливая остро пахнущий напиток.

– Да, – коротко ответил Олег и в свою очередь поинтересовался: – Это что, самогон?

– Это чача! – В глазах капитана блеснула гордость. – Настоящая, мне из Марнеули привозят. Это около Тбилиси, там такие виноградники – вах!

– Как – привозят? – опешил Сотников. – Вы же сами сказали – это другая планета?

– Это долгая история, амиго! – Эль Гарро толкнул к Сотникову стакан. – Пей.

– Да какой там «пей», нам же Нию нужно спасать! – взвился Олег.

– Сейчас мы ее не спасем, – сказал капитан, выдохнул – и вылил содержимое своего стакана в рот. Шумно задышав, он округлил глаза, заел чачу куском сыра и прохрипел перехваченным горлом: – Без образца… а-ах… они ее… не отдадут, у-уф…

– Что еще за образец? – опасливо принюхиваясь к чаче, спросил Олег.

– Я же говорю, – развел руками Эль Гарро. – Это долгая история, амиго… Ты хорошо рисуешь, красиво.

– Да плохо я рисую, бездарно, – отмахнулся Олег. – Просто ваша дочь очень… красивая. А что за образец? Говорите, я для Нии луну с неба достану!

– Луну не нужно. Ния, девочка моя… – Эль Гарро уткнулся лицом в ладони и снова завыл, словно брошенный пес под осенним дождем.

Сотников разозлился – больше от неведения, чем от беспомощности. Украдкой он вытащил из-под локтя Эль Гарро «маузер», убрал его за спину, выпил обжигающей чачи – градусов в ней было никак не меньше семидесяти – и крикнул так, что стекла звякнули:

– Хватит!!!

Эль Гарро медленно поднял заплаканное лицо – слезы висели на кончиках усов.

– Хватит реветь! Ты же мужчина! – размахивая «маузером», Олег выскочил на свободное пространство у окна. – У него дочь украли, а он тут бухает, вместо того чтобы ее спасать! Давай поднимай задницу – и полетели! Вставай, я сказал, а то…

– А то что? – тихо и даже как-то благоговейно спросил Эль Гарро. – Стрелять будешь? Давай, биджо[5], правильно. Стреляй в глупого старого грузина. Вот сюда, прямо в лоб. – Он показал куда. – Только не промахнись. А потом выстрели себе в лоб, потому что без меня ты никогда не сумеешь выбраться отсюда. И не сможешь помочь Ние.

Олег почувствовал себя глупо – весь его порыв куда-то улетучился, на смену злости пришел стыд. В самом деле, что он разорался в чужом доме?

– Но надо же что-то делать? – растерянно сказал он.

– Надо, – кивнул Эль Гарро и разлил чачу по стаканам. – Но сначала нужно дождаться телеграммы. В ней будут инструкции и указания. Она придет завтра утром. Отдай пистолет, амиго.

Положив «маузер» на стол, Сотников взялся за стакан.

– Раз у нас так много времени – может быть, тогда ты… вы…

– Говори «ты», – махнул рукой Эль Гарро.

– Может быть, ты расскажешь, кто похитил Нию? И вообще – что тут происходит?

Высморкавшись, Эль Гарро залпом выпил чачу, поставил локти на стол и тихо, практически трезвым голосом, сказал:

– Нас было два друга. Я и Леван Гергадзе. Мы выросли в одном тбилисском дворе, наши бабушки дружили, а наши родители занимали друг у друга деньги до зарплаты. Это было странное время, небогатое, но очень светлое. Помню, как просыпаюсь утром, выхожу во двор, он у нас маленький был, между нашим домом и домом Левана. Во дворе тень лежит, густая, синяя почти, а небо наверху как будто из стекла, а через проход… через арку, которая ведет во двор, бьет солнце так, что асфальт кажется покрашен желтой краской.

– Красиво, – улыбнулся Сотников. – Прямо как на картинах Тамаза Гоголадзе.

– Такого не знаю, – отрезал Эль Гарро. – У нас свои картины были. Маслом, зеленью, бараниной, ха-ха. Мы с Леваном промышляли на Авлабарском рынке. Благородные разбойники, ха-ха. Сухопутные пираты. Его звали Леопард Грей, а меня – Эль Гарро.

– Почему Леопард?

– Ты что, амиго, не читал «Наследника из Калькутты»? – удивился Эль Гарро. – Мы даже испанский язык начали учить. Потом мне это помогло поступить в Тбилисский университет. Но дальше так получилось, что Союз развалился, а Леван завлек меня в «Мхедриони».

– Куда?

– Ты что, совсем темный? «Мхедриони» – это… Ну, Джаба Иоселиани! Авторитетный был человек. Как он красиво сказал: «Демократия – это вам не лобио кушать!» Дело было в начале девяносто первого года. Грузия в этот момент занималась тем, что «брала суверенитета столько, сколько может». В нашем, грузинском варианте это означало – весь.

Эль Гарро налил себе еще чачи, плеснул Сотникову и продолжил свой рассказ.

Олег, глотнув обжигающего напитка, слушал капитана. Он ничего не знал о событиях в Грузии, и слова Эль Гарро стали для него откровением.

Поначалу очень сложно было понять, почему, например, доктор филологических наук, писатель и диссидент Звиад Гамсахурдиа, став первым президентом независимой Грузии, не нашел ничего лучше, чем взять на вооружение откровенно нацистскую доктрину: «Грузия – для грузин!». В Южной Осетии и Абхазии тут же начались столкновения. Дело запахло войной. Это не укладывалось в голове Олега, но и Эль Гарро не мог объяснить, почему это произошло.

– При Союзе мы жили мирно, – сказал он. – А тут все словно взбесились. Никто ничего не понимал, но все бегали на проспект Руставели и орали: «Грузия! Грузия! Гамсахурдиа!»

Вот в этой мутной водице, изрядно подкрашенной кровью, и всплыл криминальный авторитет Джаба Иоселиани, автор знаменитого афоризма, первую часть которого – про лобио – привел Эль Гарро. Полностью эта фраза звучала так: «Демократия – это вам не лобио кушать! Всех врагов демократии будем расстреливать на месте!»

Иоселиани в одночасье превратился из вора в законе в видного государственного деятеля. Он возглавил националистическую организацию «Мхедриони» и первым делом повел своих боевиков вооружаться. Начались нападения на военнослужащих, милицию, даже на военные городки.

В окрестностях Тбилиси была расквартирована мотострелковая дивизия, которой командовал генерал Рохлин, тот самый, что собирался спустя восемь лет совершить государственный переворот, но в итоге погиб у себя на даче при очень странных обстоятельствах.

В Тбилиси людям в форме стало опасно появляться на улицах. Одного из прапорщиков дивизии, которой командовал Рохлин, ударили в метро топором по голове; было несколько случаев угона военного транспорта. В городке Зестафони бойцы «Мхедриони» разоружили местную милицию, захватили технику и боеприпасы. Над Грузией встал призрак анархии и бандитизма.

– Леван, он крутой был, водил дружбу с людьми из «Мхедриони», – откинувшись на спинку стула, рассказывал Эль Гарро. – Они называли себя «рыцари»…

– Почему? – удивился захмелевший Олег.

– «Мхедриони» так переводится, – объяснил Эль Гарро. – Хотя рыцарского в их поведении было немного, особенно если учесть, что там было множество уголовников, выпущенных Гамсахурдиа из тюрем. Одевались они как гангстеры из голливудских боевиков: джинсы, пиджаки и темные очки, которые не снимали даже в помещениях. Представляешь – приезжает на рынок десять белых «Волг» с тонированными стеклами, оттуда выходят люди, все одеты одинаково и все в темных очках. Впереди идет самый молодой, Левон, и несет сумку, а торговцы складывают в нее деньги.

– Так у нас в Москве то же самое было, – махнул рукой Олег. – Бандюки, рэкетиры. Лихие девяностые.

Эль Гарро покачал головой:

– Нет, амиго, у вас все было по-другому. Слушай дальше…

По мере того как влияние «Мхедриони» росло, Комитет государственной безопасности Грузии выпустил ситуацию из-под контроля, потеряв и влияние, и свою агентурную сеть. Опереться было не на кого. Дивизия Рохлина, по сути дела, оказалась на осадном положении. В этой ситуации генерал проявил те качества, которые потом прославили его в Чечне: решительность и умение брать ответственность на себя.

Комдив не стал ждать, когда в Москве примут какое-то решение, не стал взывать ко все больше впадавшему в националистический раж Гамсахурдиа. Он поступил так, как, собственно, и должен был поступить командир некогда могучей и победоносной Советской армии.

По приказу Рохлина был создан сводный разведывательный батальон, который занялся сбором и обработкой информации о противнике. Это было очень трудно – армейских разведчиков готовили к боевым действиям в тылу вероятного противника, и таковым была, конечно же, вовсе не мирная Грузия, которая вдруг ополчилась на советских солдат и офицеров.

Добыв оружие, люди Иоселиани начали потихоньку прибирать власть в регионах Грузии, мародерствовать, а то и в открытую грабить население, особенно если оно не было «этнически чистым». Когда стало ясно, что, если не остановить «Мхедриони», все закончится резней и войной «всех против всех», Рохлин собрал офицеров дивизии и поставил задачу – захватить штаб группировки и оружейные склады, где «рыцари» оккупировали санаторно-оздоровительный городок ЦК ВЛКСМ.

Пять прекрасных жилых корпусов, столовая, спорткомплекс, подсобные помещения – здесь «Мхедриони» чувствовал себя вольготно. Отсюда боевики совершали вылазки и нападения, сюда привозили пленных и награбленное. Уничтожить это волчье логово означало свернуть шею «рыцарям».

При этом комдив отлично понимал, что проводить полномасштабную военную операцию в огромном городе нельзя – могут пострадать мирные жители. Он вместе с начальником штаба и командиром разведбата разработал план операции, который утвердили в штабе Закавказского военного округа. Группами разведчиков были собраны все необходимые данные о системе обороны городка, о силах боевиков и их вооружении.

Счет времени пошел на часы – в любой момент могла произойти утечка информации, и тогда «Мхедриони» обязательно попытался бы нанести упреждающий удар. Рохлин буквально жил в штабе дивизии, готовя операцию.

В ночь на девятнадцатое февраля несколько бронегрупп при поддержке разведчиков и снайперов выдвинулись на задание. Поначалу все шло гладко – офицеры-разведчики сняли часовых, и бойцы Рохлина начали занимать территорию городка, но тут очнулся один из оглушенных «рыцарей» и поднял дикий крик.

Полупьяные боевики схватились за оружие, кто-то попытался отстреливаться из окон, но было поздно. Военные взяли городок под контроль и быстро подавили сопротивление. Погибших в ходе операции не было. Ранение получил только один офицер – командир разведбата, прикрывший собой солдата-срочника.

Потом газеты писали, что эта во всех отношениях виртуозная операция могла обернуться кровавым кошмаром с многочисленными жертвами – один из «рыцарей» выстрелил из подствольного гранатомета в припаркованный рядом с третьим корпусом «КамАЗ». По счастливой случайности граната не взорвалась. Утром выяснилось, что в кузове машины лежало почти шестьсот килограммов взрывчатки. Если бы произошел взрыв, на городок обрушилась бы нависающая над ним скала, и тысячи тонн камня похоронили бы под собой и военных, и боевиков.

Армейская служба в некотором роде всегда связана с риском, но тут риск был просто невероятный. Впрочем, как известно, поговорка «Кто не рискует, тот не пьет шампанского!» тоже была придумана военными.

– Из подствольника стрелял Левон, – грустно сказал Эль Гарро. На его носу висела мутная капля, усы поникли, словно у украинского чумака. – А я был рядом с ним.

После захвата главной базы «Мхедриони» на какой-то срок вынужден был уйти в подполье. Почти тысяча машин с избежавшими ареста боевиками в ту же ночь покинула столицу Грузии. Иоселиани понял, что, поддерживая Гамсахурдиа, он обрекает себя на политическую, а возможно, и физическую смерть, и сменил вектор, поддержав оппонента грузинского президента Эдуарда Шеварднадзе.

Погромы и мародерство «рыцарей» закончились. И главная заслуга в этом была генерала Рохлина.

– А что было дальше? – заинтересовался Олег.

– Все сбежали, а мы с Левоном спрятались между скалами рядом с городком. Если бы нас нашли солдаты, то убили бы. Наверное…

– Почему?

– Я же сказал: из подствольника стрелял Левон. Он один решился воевать. Мы просидели среди камней весь день, а утром попробовали уйти дальше в горы. И Левон наступил на змею… Она укусила его, он закричал, испугался – и случайно открыл Портал. Это называется «адреналиновый проводник». Портал открыл он, а шагнул в него я – тоже случайно, там было непонятно, что происходит, я просто хотел помочь Левону. Вот так я и оказался в Центруме.

Олег повертел в руках пустой стаканчик, спросил:

– И что, вы потом ни разу не возвращались на Землю?

– Ни разу, – с непонятной гордостью сказал Эль Гарро. – Сам я не умею открывать Порталы, вернее, не нашел способа. Да и зачем было возвращаться, амиго? Чтобы меня арестовали и посадили в тюрьму?

– А родители?

– Что родители? Они не пропадут. У меня две сестры и брат, там есть кому позаботиться об отце и матери.

– Я бы так не смог… – протянул Сотников.

– А я вот смог, амиго! – грохнул кулаком по столу Эль Гарро. – У меня был выбор – найти способ вернуться или жить в новом мире, удивительном и… Пойми, амиго: Центрум – это не просто континент, населенный людьми и нелюдями. Это Врата миров, перекресток Вселенной. Отсюда можно попасть куда угодно. Ну или туда, куда сумеешь открыть Портал.

– И что, там другие планеты? – Сотников на мгновение забыл даже о Ние, а в голове его с калейдоскопической быстротой возникали и гасли пейзажи один другого фантастичнее.

– Там разное… – уклончиво ответил Эль Гарро. – Есть миры, похожие на наши, ну, на Землю, на Центрум. Есть совсем плохие, не подходящие для жизни. Есть странные, необъяснимые, с иными законами физики.

– И ты там бывал?

– Нет, амиго, – покачал головой Эль Гарро, и усы его смешно закачались в такт движениям. – Я пытался, но безрезультатно. И, наверное, это к лучшему…

– Почему?

– Если бы я стал проводником, то скорее всего не встретил бы Мастера. Но мне очень повезло, амиго, – случай свел нас с эрре Осса, и он взял меня к себе. Ему нужен был ученик, а мне – учитель. Наверное, звезды на небе так сошлись, что мы встретились.

– А потом?

Капитан усмехнулся.

– Ты очень любопытен, амиго. Впрочем, я понимаю, какой у тебя интерес. Хорошо, слушай: с матерью Нии мы познакомились в Венальде, на весеннем балу в честь Великой Матери. Это было почти двадцать лет назад… Да, амиго, время летит, мы стареем, дети растут, но… ничего не меняется.

– Мать Нии… – начал было Сотников, но Эль Гарро перебил его:

– Мы расстались. Ей было скучно в Орлином Гнезде, а я слишком ревнив, чтобы оставлять ее надолго среди всей этой аристократической шушеры. Ние, наоборот, тут нравится, но временами она начинает скучать по матери и просит отвезти ее в дом родителей ее дэда[6]. Они хорошие люди, я их люблю как своих, но очень старые и не смогли помешать…

Неожиданно Эль Гарро встрепенулся, сделал Олегу знак – молчи! – и прислушался. В глубине скального дома зажужжал зуммер.

– Пришла телеграмма, – сообщил капитан, поднимаясь. Он уже не казался пьяным, движения стали точными и быстрыми. – Пойдем, амиго, посмотрим, что нам прислали эти сурганские мгелиэб[7]…

* * *

– Что это за люди? – спросил Олег, когда капитан перевел ему текст короткой телеграммы, отстуканный похожим на гипертрофированную печатную машинку радиотелеграфом. – И где мы их будем искать?

– Кто – без понятия, амиго, – пожал плечами Эль Гарро. – Зачем-то они нужны сурганцам, но это не нашего ума дело.

– А эти сурганцы – они ничего не сделают Ние? – дрогнувшим голосом поинтересовался Олег.

Эль Гарро при упоминании имени дочери тяжело засопел, недовольно посмотрел на Сотникова, но распространяться на затронутую тему не стал, перейдя сразу к сути:

– Есть те, кто поможет нам найти этих двоих. Пора собираться, амиго. Думай о деле, а не о моей дочери, иначе будешь обузой.

Олег вздохнул:

– Как я могу думать о том, чего не понимаю? Что за люди, что за ящик они несут? Ты ничего не объяснил…

Эль Гарро ничего не ответил, только жестом показал Сотникову, чтобы тот следовал за ним. Они вернулись в холл с часами. Капитан свистом подозвал мартыша, что-то сказал на незнакомом Олегу языке, а когда мартыш ушел, перешел на русский:

– Итак, амиго, запоминай: мы должны найти двух людей и некую вещь, так называемый образец, которую они несут. Сурганцам нужен образец и эти люди, живые или… – он сделал паузу, – не живые. Я предпочитаю второй вариант – так меньше хлопот. Понял?

– Ну, в общих чертах… – Сотников замялся. Фраза Эль Гарро о не живых людях, с которыми «меньше хлопот», ему не понравилась. Как-то само собой у Олега вырвалось: – Часы у вас… забавные. А время меряете как на Земле?

– Это на Земле как в Центруме, – отрезал капитан. – А ты хлипковат оказался, амиго. Боишься?

– Я?! – вскинулся Сотников. – Да я ради Нии!..

– Тогда будь готов убивать, – жестко произнес Эль Гарро. – А размышления оставь для счастливой старости у камина.

– Оружие будем брать? – деловито спросил Сотников и кивнул на дверь кабинета.

– Оружие? – нахмурился Эль Гарро, потом печально улыбнулся. – А, это… Это антиквариат, амиго. Коллекция периода Движущихся Городов, восточная Аламея, время правления Рогатого короля Дза. У меня есть кое-что получше. Идем!

Хозяин Орлиного Гнезда повел Олега по уже знакомой винтовой лестнице, но не в комнату с резонансным насосом, а в небольшое помещение, вдоль стен которого разместились деревянные ящики. Открыв один из них, Эль Гарро кивнул:

– Выбирай.

Сотников заглянул внутрь и увидел несколько винтовок с длинными стволами и массивными надульниками, лежащие в углублениях.

– Это «Тонитрум», конструкция компании «Морран, Штаф и Ги», генеральный калибр, разрывные пули, убойная дальность – шесть километров, – с плохо скрываемой гордостью сказал Эль Гарро. – Все в масле, амиго. Работает как часы. Патронов, правда, маловато, три десятка, но это лучше, чем ничего.

– Хм… – Олег взялся за полированный приклад крайней винтовки, с трудом вытащил оружие из ящика. – Ого! И как из такой оглобли стрелять?

– Ты что, в армии не служил? – прищурился Эль Гарро.

– Нет.

– Ясно. Положи на место! – гаркнул капитан, а когда Олег выполнил приказ, со стуком захлопнул ящик. – «Тонитрум» – оружие для настоящих мужчин. А таким биджо, как ты, амиго, подойдет и это…

Он пренебрежительно пнул сапогом крайний ящик, выкрашенный в защитный цвет. Сотников отщелкнул металлические запоры, поднял крышку и увидел кучу лежащих друг на друге немецких автоматов времен Второй мировой войны. Название он не помнил, но память услужливо подсказала: «Шмайссер».

– Буду как фашист, – брякнул Сотников, вытаскивая из ящика автомат. – Еще рукава надо закатать – и «Хенде хох!». Тр-р-р!

– Хватит дурачиться, – оборвал его Эль Гарро. – Обоймы возьми, там, сбоку, в специальном отсеке. И заруби на всем себе сразу – если будешь стрелять длинными очередями, ствол заклинит от перегрева.

– А как же немцы? – удивился Олег. – Они в кино всегда от пуза поливали, как из шланга. Я где-то читал, что «шмайссеры» были самыми лучшими автоматами…

– Это называется не «шмайссер», а МП-40, – перебил его Эль Гарро. – Не автомат, а дерьмо. Но легкий и простой. Как раз для тебя, амиго. Все, хватит пустому базару греметь! Забирай патроны и пошли – пора лететь.

Глава вторая

Тусклый, оловянный какой-то рассвет застает нас в канаве среди кустарника. Эти гады с бронеходов так и не дали нам подняться вверх по склону и уйти подальше от берега – «зушка» работала по площадям, лучи прожекторов метались по зарослям и пару раз за ночь выхватывали нас из темноты.

Мы падали, ползли, прятались за деревьями и камнями, пытались затаиться, но всякий раз наше укрытие обнаруживалось, и снова приходилось ползти, бежать, падать, опять ползти…

Когда ты в камуфле или даже простой гражданской одежде, это еще куда ни шло. Но ползать по траве, камням и корням практически голым – этого не пожелаешь и врагу.

Из одежды на мне остались одни трусы, у Костыля помимо них обнаружился под одеждой хитрый матерчатый пояс с кармашками. Наверняка там деньги, никакое приличное оружие в кармашках попросту не поместится.

Мы бы, конечно, все же сумели уйти, но наши преследователи высадили десант с нескольких шлюпок, причем высадили с двух сторон, и погранцы с автоматами принялись прочесывать берег, отрезав нас от спасительного пути на запад. В общем, «замуровали, демоны».

Они стреляли на каждый шорох, предпочитая разбираться потом, и Костыль прошептал мне на ухо:

– Замри и не дыши!

Мысленно я в самых ехидных выражениях поблагодарил этого «Капитана О» – можно подумать, и так было непонятно, что делать в сложившейся ситуевине…

В общем, вот так мы и встречаем утро – продрогшие, грязные, мордами в землю. Когда окончательно рассветает, обнаруживаем, что казавшаяся нам надежным убежищем канава на самом деле отлично просматривается сверху, со склона, и стоит там появиться хотя бы одному пограничнику – нам конец.

Костыль жестом показывает, чтобы я шел за ним, поднимается и, согнувшись, начинает движение. Тут же за деревьями наверху появляются силуэты погранцов. Они идут цепью, изредка перебрасываясь короткими фразами. Костыль бежит обратно, машет рукой – мол, вниз, вниз!

Стараясь не наступать на ветки, я первым спускаюсь к воде. Дурацкий контейнер приходится нести вертикально, прижав к телу, как ребенка, иначе он за все цепляется. Костыль нагоняет меня, указывает на прибрежные кусты. Место, что называется, козырное – длинные ветки, усеянные красноватыми резными листочками, опускаются к самой воде, создавая живой навес. Если бы не цвет листьев, все это было бы здорово похоже на берег какой-нибудь нашей среднерусской речки – ивы, заводь, не хватает только водомерок и стрекоз.

Забираемся в воду, стараясь не выдать себя плеском. Дно здесь каменистое и при этом довольно крутое. Скоро мы погружаемся по шею. Контейнер я по привычке не мочить оружие несу над головой, хотя он герметичный, наш ночной заплыв это продемонстрировал в полной мере.

Забравшись под свесившиеся к воде ветки, переводим дух. С берега обнаружить нас в этом убежище практически нереально, а с воды – тем более, зато нам все хорошо видно и слышно.

Совсем рядом раздается лающая немецкая речь. Это неудивительно – в погранохране, особенно на северных заставах, довольно много немцев. Язык Шиллера и Гитлера я знаю на уровне «твоя моя понимай», но этого оказывается достаточно, чтобы разобрать – наши поимщики будут прочесывать берег дальше на юг. Надо ждать. Когда погранцы уйдут – нужно будет и нам уходить от озера. На западе лежит холмистая равнина, которая тянется до самых гор. Где-то севернее проходит старый тракт, идущий от паромной переправы в Гранц. Это все клондальские земли, народ там живет более-менее неплохо, а это значит, что правительство Клондала навело у себя порядок. Именно по этой причине попадаться клондальцам и местным пограничникам нам никак нельзя – засадят в кутузку и будут долго и нудно выяснять, кто мы, что, откуда и куда. Впрочем, сейчас надо думать не об этом, а проблемы решать по мере их поступления.

– Пошли? – спрашиваю одними губами.

– Тихо! – шипит Костыль. – Слышишь?

Я слышу – бронеходы, всю ночь барражировавшие вдоль берега, разводят пары. Сипло вопят гудки, отчетливо слышно, как вздыхают поршни в цилиндрах паровых машин. Спустя пару минут они появляются. Я впервые в жизни вижу «Тифона» и «Левиафана», да еще так близко – нас разделяет буквально десять-двенадцать метров.

Серые, похожие на сорокаметровые утюги с орудийными башнями на носах пограничные бронеходы чем-то напоминают уменьшенные копии броненосцев времен русско-японской войны. Как будто некий всемогущий реконструктор-затейник взял автоген, вырезал из какого-нибудь «Ретвизана» или «Пересвета» всю середину, а оставшиеся нос и корму соединил вместе и притопил так, что над водой теперь возвышается не больше метра проклепанной брони.

Дымовые трубы у бронекатеров находятся на самой корме, надстройки ощетинились пулеметами. «Зушка», доставившая нам столько проблем ночью, расположена на «Тифоне». Она смонтирована над капитанским мостиком и, судя по всему, должна выполнять свои прямые функции – оборонять корабль от атак с воздуха.

В Центруме, по-хорошему, нет авиации. Десяток разномастных аэропланов погранохраны – самолетами эти летающие гробы назвать язык не поворачивается – не в счет. Сурганские дирижабли – это тоже смех и грех. Нет, когда ты видишь над собой двухсотметровый черный баклажан, проплывающий на фоне облаков, становится жутковато, но только до первых порывов ветра, которые уносят его к бебиной маме. Сурганцы не могут пока решить проблему с двигателями и управляемостью своих цеппелинов, многочисленные катастрофы служат тому подтверждением.

Но в любом случае и аэропланы, и дирижабли, которые есть в Центруме, можно легко и просто сбить из обычного стрелкового оружия. Тот же АКМ калибра 7,62 сделает это на раз. Для чего, против кого береговая охрана пограничников вооружилась «зушкой»? Или в небе Центрума есть что-то такое, о чем я не знаю?

На носу «Тифона», рядом с орудийной башней, опираясь на поручни, стоят несколько человек. Я чуть-чуть раздвигаю ветки, чтобы было лучше видно. Эти люди на бронекатере кажутся мне смутно знакомыми. Я вглядываюсь в характерные силуэты плащей-крылаток, в покатые козырьки каскеток…

– Сурганцы, – шепчет Костыль. – «Вайбер». Это они навели на нас пограничников.

Становится понятно, почему бронекатера не пристают к берегу, хотя низкая осадка позволяет им это сделать. Долгое озеро – экстерриториальное образование, оно принадлежит всем. А вот берег – он клондальский, и если на него ступит нога сурганца, да к тому же еще и военнослужащего, хотя в Сургане сегодня, кажется, других и нет, то разразится большой дипломатический скандал, который запросто может перерасти в настоящую войну. Отношения между Сурганом и Клондалом очень натянутые, и никто не хочет до поры делать резких движений.

Голоса пограничников, прочесывающих берег, удаляются. Бронеходы уходят на юг. Наступает тишина, нарушаемая только пением птиц и плеском волн.

– Пора, – решает Костыль.

Мы выбираемся на берег. Я страшно замерз, кожа синяя, вся в пупырышках. Сбитый палец на ноге кровоточит, но перелома вроде нет, я могу нормально ходить, правда, хромаю. Это радует – обезножеть сейчас означает с высокой долей вероятности попасть в лапы врагу. «Пусть знает враг, таившийся в засаде, – мы начеку, мы за врагом следим…»

Осторожно, осматриваясь и прислушиваясь, поднимаемся по склону наверх. На запад уходит холмистая равнина с купами деревьев, сильно изрезанная оврагами. Пригибаясь на всякий случай, бежим прочь от берега. Контейнер несем по очереди. Солнце припекает, вскоре становится жарко, и откровенно прохладная вода Долгого озера уже не кажется такой неприятной. Друг с другом мы практически не разговариваем – не о чем и незачем.

Углубившись по распадку между холмами, выходим на грунтовую дорогу. Наезженная колея говорит о том, что в окрестностях живут люди. Нам нужно раздобыть какую-нибудь одежду, а главное – обувь. В старину на Руси в сельской местности все от мала до велика ходили босыми с апреля по октябрь. Наверное, если приучаться к этому с детства, ступни становятся нечувствительными к камешкам, травинкам и острым сучкам, но нам, людям городским, хождение босиком доставляет массу неудобств.

Стараясь не наследить на мягкой глине, пересекаем дорогу и уходим в небольшую рощицу каменной сосны. Костыль тащит контейнер и шипит, когда наступает на валяющиеся повсюду шишки. Я шепотом матерюсь – шишки мелкие и очень колючие. В траве их практически не видно, и выбрать, куда ставить ногу, невозможно.

За рощей начинается луговина, частично скошенная. Ее обрамляют высокие раскидистые деревья, что-то вроде наших лиственниц. В Клондале такие почти не растут, зато их много в горах и на севере.

Краем луговины, прячась за кустами, идем к деревьям. Костыль надеется, что это настоящий лес, где можно будет отдохнуть, после чего нам нужно поворачивать на север.

Солнце поднялось в зенит, очень жарко. Вокруг нас вьются мошки, жужжат мухи, какие-то синие жучки приземляются на лицо и норовят заползти в ноздри, в уши и рот. Я уже порядком вымотался и держусь на одном энтузиазме от того, что мы натянули погранцам и «Вайберу» глаза на одно место.

– Стой! – Костыль поднимает руку в предупредительном жесте, известном каждому, кто смотрел голливудские боевики про «морских котиков».

Я послушно замираю, вытягиваю шею.

– Что?

– Дом. Или сарай. Крыша торчит.

– Деревня?

– Не похоже. Жди, я скоро. – И Костыль, не дожидаясь возражений, исчезает среди деревьев.

Прижав к груди контейнер, сажусь на выпирающий корень, приваливаюсь голой спиной к шершавому стволу. Тут хотя бы тенек, можно перевести дух и дать отдых распухшим, покрасневшим ногам.

Не знаю, сколько проходит времени – двадцать минут или все полчаса? Костыль появляется внезапно, лицо, как обычно, непроницаемо.

– Это хутор. Дом, сараи, амбар, хлев. Хозяева вроде в поле, я никого не увидел. – Он говорит тихо, быстро, четко выдавая информацию. – Собаки нет. Нам нужны обувь, одежда, еда, вода. Шум не поднимать, ничего лишнего не брать. Пошли!

Мы выходим к сараю, продираемся через живую изгородь, исцарапавшись о колючки. Костыль прав – на хуторе пусто. У дома бродят длинношеие пучуки, что-то вроде наших индюшек или цесарок. Пучуки – самая распространенная в Центруме домашняя птица. У них вкусное мясо, их пухом набивают подушки и подкладки зимних курток – получается очень теплая одежда, в которой можно спать хоть на снегу.

– Стой здесь, – говорит Костыль и скрывается за приоткрытыми дверями сарая. Томительно тянутся минуты. Неожиданно в хлеву мычит какая-то скотина. В Центруме есть коровы, но в основном на востоке, в Аламее, Оннели и Сургане. Здесь крестьяне держат по большей части овец, свиней и суро – это такие большие ламы, мохнатые и агрессивные. Своими раздвоенными копытами суро может запросто забить насмерть взрослого мужчину.

Появляется Костыль. В руках – вилы и моток веревки.

– Больше ничего полезного, – говорит он. – Идем в дом.

Мы по краю двора перебегаем к крыльцу. На замочном кольце висит красная веревочка – знак, что хозяев нет дома. Воровство среди сельских жителей везде считается большим грехом, в пустой дом чужие просто не заходят. Мы нарушаем это правило – и становимся вне закона, как конокрады, но выбора у нас нет.

– Сядь у крыльца, – приказывает Костыль. – Смотри по сторонам. Если что – стукни в окно, только тихо, один раз. Я пошел.

Он бесшумно открывает дверь и исчезает внутри. Опять ожидание, нудное, тревожное. Как на войне…

• Двадцать второго июня
• Ровно в четыре часа
• Киев бомбили, нам объявили,
• Что началася война…

Вообще война – это всегда ожидание. Ты ждешь, что тебя убьют. Ты ждешь боя, вначале первого, затем – очередного. Ты ждешь, когда начнется наступление или отступление или, как говорят сейчас, передислокация. Днем ждешь вечера. Ночью – утра. Ждешь обеда, ждешь ротации, когда стоишь на блокпосту. Ждешь возможности докурить сигарету, которых всегда не хватает, поэтому их курят по двое, по трое, а иногда и по десять человек. Ждешь новостей, писем из дома, хотя сейчас их, видимо, заменили СМС и телефонные звонки, все же прогресс не стоит на месте.

И еще: на войне и ты, и все вокруг тебя всегда ждут самого главного – когда война закончится. Вот именно это ожидание выматывает сильнее всего, потому что оно с тобой всегда – и днем, и ночью, и в бою, и когда ты, обжигая губы, держишь щепочками крохотный окурок «Примы», втягивая в себя драгоценный дым.

А еще война – это всегда грязь. Ты весь в грязи, все вокруг – тоже. Запах пота и мочи сопровождает тебя все время, под ногтями – черные полоски, которые писатели романтично именуют «траурными каемками». Щетина колет шею, на загривках у многих фурункулы – пот пропитывает ворот хэбэшки, ворот натирает кожу, в рану попадает инфекция – и готово. Фурункулы болят иногда хуже, чем зубы, – острой, дергающей болью, от которой нет спасения.

На войне все время нужно что-то носить. Во-первых, собственное снаряжение – автомат, штык-нож, гранаты, фляжку, саперную лопатку, противогаз, аптечку, бронежилет, разгрузку, патроны, рюкзак с НЗ и дополнительным боезапасом, сменными портянками или носками и выменянной у старшины банкой сгущенки. Во-вторых – короба с патронами для пулемета, сам пулемет, ПКМ, например, который весит под восемь килограммов, ВОГи для подствольников, ствол, «ноги» или опорную плиту ротного миномета, ПЗРК, гранатометы, выстрелы к ним, а также тушенку, дрова, котлы, термоса, носилки с ранеными, ящики с боеприпасами или медикаментами – и еще массу самых разнообразных вещей. На войне все всегда «ездит» на солдатском горбу – это аксиома. Именно поэтому на войне тяжелее всего дрищам и дохлякам, которых медики именуют астениками.

Ну и еще про войну хорошо в одной песне сказано, кто-то из наших сочинил, а потом уже все, кому не лень, петь стали:

• Ну, вот и все. Остались мы –
• Я и Андрюха с Костромы,
• В живых на блокпосту среди акаций.
• Есть пулемет, есть автомат,
• Есть мой подствольник без гранат,
• И есть, конечно же, комбат, но тот – по рации.
• Комбат по рации кричит:
• «Всем действовать по плану «Щит»!»
• А нам с Андрюхой все равно – что щит, что меч…
• Наш лексикон предельно прост,
• Идет атака на блокпост,
• Нам не до планов, нам бы головы сберечь.
• Горящих скатов черный дым,
• Орем: «Спецназ непобедим!»,
• Хоть черным стал Андрюхин
• Краповый берет. И у его КПВТ[8]
• Уж интонации не те:
• Как говорится, чем богат – другого нет.
• Я посчитал сквозь эту тьму –
• Примерно сорок к одному,
• А это – пуля или плен, одно из двух.
• Мы оба поняли – хана,
• Но тут… очнулся старшина.
• И матом поднял наш почти упавший дух!
• Я слышу, он орет сквозь дым:
• «Ща рукопашную дадим,
• Ядрена сила, чтоб твою державу мать!
• Вот этот краповый берет –
• Бесплатный пропуск на тот свет
• Для тех скотов, что захотят его сорвать!»
• А дальше было как во сне:
• Пришли ребята на броне,
• Кругом свои, и наша кончилась война.
• А мы стоим как дураки –
• Спина к спине, в руках – штыки.
• Акации, блокпост и тишина…
• И что-то говорит комбат,
• И мы смеемся невпопад,
• И матерится, как сапожник, старшина –
• Мы были здесь и не сдались,
• Но пятерых не дождались –
• Кого-то – мать, кого-то – дочь, кого – жена…
• Я поднимаюсь во весь рост,
• За мной расстрелянный блокпост,
• И сам не верю, что я цел и невредим.
• И краскою на блокпосту,
• Чтоб было видно за версту,
• Я написал: «Спецназ непобедим!»

Вот примерно так там все и было… У нас с Костылем ситуация, с одной стороны, получше, чем на войне, а с другой – мы в полной заднице. Когда вокруг тебя люди с автоматами, воюющие на той же стороне, что и ты, ты как бы перекладываешь на них часть своих тревог и волнений. Еще часть, причем большую, берут на себя отцы-командиры. Среди них встречаются, конечно, и самодуры, и просто откровенные дураки, способные загнать подчиненных на тот свет скорым маршем, но тем не менее главная сила настоящей регулярной армии – властная вертикаль. Ты исполняешь то, что приказали, и чем четче и лучше ты это делаешь, тем быстрее твоя армия победит. Это тоже аксиома. За тебя думают другие, и от этого ты немного крепче спишь и точнее стреляешь.

А тут мы оказались в ситуации, когда против нас опытный и сильный враг, а за нас – только мы сами, два полуголых человека в чужом мире, пытающиеся выполнить подписанный контракт, а если по-честному – просто заработать немного денег себе на старость. Черт, если бы я мог, открыл бы Портал прямо сейчас и сдернул отсюда домой…

Эти мои в общем-то невеселые мысли прерывает тихий скрип двери. На крыльце появляется Костыль с каким-то тряпьем в руках. На плече у него висит кожаная сумка, под мышкой зажат ополовиненный каравай белого хлеба.

– Тихо? – спрашивает он.

– Вроде да. – Я поднимаюсь, перевешиваю контейнер за спину, протягиваю руки. – Давай, чего взять?

– Погоди, отойдем. – Костыль делает несколько шагов с крыльца, я иду за ним, и тут за нашими спинами раздается грубый голос:

– Хеле! Балло саро!

Мы замираем – не столько из-за слов, сколько от зловещего металлического щелчка, который их сопровождает. Костыль поднимает руки, хлеб и одежда падают на землю. Я следую примеру напарника.

– Камре! – приказывает голос. Человек говорит по-хеленгарски. Вначале он потребовал остановиться и поднять руки, теперь велит повернуться. Поворачиваемся – что еще остается?

На пороге дома стоит босой дед с неприятным, костистым лицом. И как Костыль его проглядел? Но прежде чем я вижу его, я замечаю направленное на нас ружье, суровую такую вертикалу двенадцатого калибра с золотой змеей на стволах. Такие ружья выпускает клондальская оружейная компания «Торс и Посаби», и они высоко ценятся по всему Центруму за безотказность и высокую кучность боя. Конечно, обычно эти двустволки используют во время охоты на всякую мелкую дичь, но надеяться, что ружье в руках у старика заряжено дробью-бекасником, бессмысленно – с такого расстояния даже дробовых патронов будет достаточно, чтобы проделать в нас дырки, в которые войдет кулак.

– Мы попали в затруднительную ситуацию, – на правильном клондальском говорит Костыль. – Остались без одежды и пропитания. Мы не воры, так сложились обстоятельства…

Он использует «благозвучные слова» специально, чтобы произвести на хуторянина впечатление. «Легенда» понятна – два клондальских джентльмена оказались в заварушке и теперь возвращаются в лоно цивилизации. Я начинаю подыгрывать:

– Почтенный хозяин, весь наш багаж утонул. Мы заблудились.

– Хватит, – прерывает наши объяснения старик, переходя на клондальский. – Вы – не отсюда. Чужаки, меркез. Это вас искали железные лодки на большой воде?

Мы молчим – дедок оказался щурым, просек все сразу. Я стою чуть ближе к крыльцу и начинаю прикидывать, сумею ли уйти с линии огня и попытаться перехватить ствол прежде, чем скрюченный палец нажмет на спусковой крючок? Вроде получается, что сумею, но для этого мне нужно скинуть на землю контейнер. Это лишнее движение, а значит – лишняя секунда…

Страницы: «« « ... 56789101112 » »»