Ренегаты Волков Сергей

– Высокомолекулярная чума – это кара, понял? – Костыль делает неопределенный жест, словно ему не хватает слов. – Ну, не кара, а… инструмент. Скальпель хирурга. Очаг контролирует эти процессы – все, что связано с прогрессом, с развитием. Тот, кто слишком вырывается вперед, получает в «подарок» чуму или еще что-нибудь.

– То есть это Очаг решает, кого карать, а кого нет? – уточняю на всякий случай.

– Именно, – кивает Костыль. – Знаешь, кто на очереди?

– Мы?

– Да. Было уже несколько попыток доставки на Землю объектов, способных вызвать нечто подобное высокомолекулярной чуме. Пока все они успешно пресекались. Но, судя по всему, эмиссары Очага сменили тактику. Они больше не пытаются действовать точечно, так сказать, диверсионными методами. Они решили исключить узкие места в виде отдельных проводников. Они вообще решили исключить человеческий фактор!

Я несколько запутываюсь и спрашиваю:

– То есть?

Костыль машет рукой.

– Все очень просто: накачав Сурган нужными технологиями, Очаг натравливает его на соседей. Война – это всегда жесткий контроль над всеми. Никакого свободного перемещения людей, никаких контрабандистов. Скорее всего и погранохрана тоже будет контролироваться из Тангола. В таких условиях противостоять агентам Очага, работающим под прикрытием сурганцев, здесь, в Центруме, для нас станет не просто затруднительно, а практически невозможно. Это сейчас мы можем контролировать чуть ли не всех проводников и обезвреживать вражеских диверсантов, а в условиях военной диктатуры…

– Костыль, а разве остановить Сурган можно только с помощью РПГ-2?

Он замолкает, глядит на меня исподлобья, потом как бы нехотя бросает:

– Нет, конечно, не только. Я не могу рассказать тебе всего, просто поверь – делается очень многое, и наша операция – всего лишь часть тех мер, которые позволят сохранить статус-кво.

Криво улыбаюсь. «Наша операция», надо же! Если так пойдет, я того и гляди опять стану «товарищем капитаном». Хотя нет, наверное, уже майором? Твою мать, я столько лет пытался жить сам по себе, без государства, которое то бросает своих граждан безоружными один на один с толпой вооруженных бандитов, то крадет победу у людей, этих бандитов одолевших. Правда, того государства уже нет, но, обжегшись на молоке, люди дуют и на воду. Однако тут, похоже, хоть дуй, хоть не дуй, все равно получишь…

Да что ж мне, на роду написано подставлять свою башку под пули за чужие интересы? Очаг-мочаг… Может, и нет никакого Очага, может, Костыль меня банально разводит, чтобы заставить делать то, что ему нужно? Кто докажет, что это не так? Кто?!

– Ты просто боишься, – вдруг говорит мне Костыль, и я понимаю, что несколько последних фраз произнес вслух.

Самолет чуть снижается – закладывает уши. В иллюминатор видно, что внизу вода – мы уже над Долгим озером.

– Боюсь? – Я произношу это слово осторожно, как будто оно может оцарапать мне язык.

– Именно, – подтверждает Костыль. – Все это время ты жил как в компьютерной игре. Захотел – включил, захотел – выключил. Захотел – пошел в Центрум, захотел – нет. Знаешь, есть такое словечко: «эскейпер»? Это тот, кто уходит от действительности, бежит от реальности. Одни эскейперы спасаются в алкогольном или наркотическом бреду, другие – в книгах или фильмах, третьи – в виртуальной реальности. А ты вот уходишь от жизни в Центрум. Получил контракт, открыл Портал – и нет проблем. Но вас всех объединяет одно: страх. Вы боитесь жизни, боитесь проблем. А они при этом никуда не деваются. И однажды приходят к каждому эскейперу, вот как к тебе…

– Ладно! – Я складываю руки на груди. – Разводила ты, конечно, тот еще, но… будем считать, что ты меня убедил. Что ты хочешь?

– Выполнить задание, конечно, – усмехается Костыль. – А для этого нам нужно захватить самолет, долететь до Краймара, попасть в Венальд и встретиться с получателями образца… Это программа-минимум, так сказать.

– Есть еще и максимум?

– У нас мало времени. – Костыль сосредоточивается, кивает на дверь в пилотскую кабину. – Нужно заставить их открыть дверь, а потом…

Пол неожиданно уходит у меня из-под ног. Самолет бросает в сторону, мы с Костылем летим в угол, паровая машина ревет и захлебывается. Впрочем, не успеваем мы подняться, как она снова начинает грохотать в рабочем режиме.

Дверь, за которую хотел проникнуть Костыль, распахивается. На пороге появляется механик с угрожающих размеров револьвером в руке, следом из кабины выходит пилот в унтах и кожаной куртке с меховым воротником.

– Сидеть! – орет механик, размахивая револьвером. Мы прижимаемся к стене, пилот бежит в хвост, отпирает дверь и исчезает за нею.

– Что случилось? – спрашиваю скорее для проформы – судя по зверскому лицу, отвечать механик не намерен.

– Тихо тут! – кричит он, возвращается в кабину и запирает за собой дверь.

– Херня какая-то… – Я вопросительно смотрю на Костыля, он молча пожимает плечами.

К ставшим уже привычными звукам работы паровой машины и треску пропеллеров примешивается странный гул – как будто где-то далеко звонят колокола или играет орган.

Вдруг несколько раз отрывисто кашляет хвостовой пулемет. Мы с Костылем, не сговариваясь, приникаем к иллюминаторам, пытаясь понять, по кому стреляет второй пилот, но видим только облака наверху и серое зеркало воды внизу. Самолет поворачивает, меняет курс, все время снижаясь.

– Что происходит? Кто вообще… – Договорить я не успеваю, Костыль тычет пальцем в зеленоватое стекло и кричит:

– Вот он, вот!

Там, куда указал напарник, что-то происходит, какое-то движение, но в то же время толком я ничего не вижу. Машинально тру глаза, всматриваюсь – точно, впечатление такое, словно кусок облака движется быстрее, чем остальные.

– Это что?

– «Поющий Призрак»! – торжествующе выдыхает Костыль. Он улыбается и выглядит буквально счастливым человеком. Я улыбаюсь в ответ, что называется, за компанию, но тут же вспоминаю все, что слышал о «Призраке», и улыбка сползает с лица.

– Что ты лыбишься! – набрасываюсь на Костыля. – Нам же хана!

Пулемет заходится в кашле, самолет выписывает кренделя, нас кидает друг на друга. Приходится хвататься за скамьи, чтобы не упасть.

– Я видел его лишь однажды, – говорит Костыль. – И все это время думал, что мне почудилось, и вообще… А он существует! Это Очаг, в Центруме нет таких технологий!

– Да какая разница – есть, нет! Он нас сожжет!

И будто в подтверждение моих слов за бортом возникает ослепительная вспышка. Я слепну, глохну от грохота, лечу на пол, на меня падает Костыль. Перед глазами – темные пятна. Наверное, если бы я умел, то молился бы, но я делаю то, что делают обычно в таких ситуациях все русские мужики, – матерюсь от страха.

Самолет падает. Противное ощущение обреченности буквально парализует меня. Все, это конец, сейчас мы разобьемся. Будет сильный удар, темнота и смерть…

Проходит несколько секунд – или минут? Я понимаю, что все еще жив, что самолет продолжает лететь, что паровая машина работает, а вот пулемет больше не стреляет. Ко мне возвращается зрение, и я вижу Костыля с рассеченным лбом – он сидит на полу, привалившись спиной к стене, и размазывает по лицу кровь. Дверь в хвостовой отсек висит на одной петле, из проема сочится дым.

С трудом, на четвереньках, ползу туда. Пахнет порохом и гарью. Вижу ноги в унтах, торчащие из-за корпуса паровой машины. Свистит ветер. Кокпит с пулеметом разбит, половины стекол нет, пилот лежит на спине под сиденьем стрелка. У него обожжено лицо, меховой воротник тлеет, скрюченная рука торчит в проходе. Случайно касаюсь ее, и мертвые пальцы сжимаются, ухватив меня за запястье. Кажется, это называется «мертвая хватка». С трудом освобождаюсь, забираюсь на липкое сиденье, залитое какой-то дрянью.

Пулемет двуствольный, спарка. Это местная, центрумовская модель, называется «СП», то есть «Саблезубый пес» – массивные кожухи, толстые стволы с перфорацией, калибр около десяти миллиметров. Серьезная штуковина, если обращаться с нею умеючи. Я с такими сталкивался пару лет назад, когда поезд, на котором ехал, попал в засаду в Джавале. На нас напали местные бандиты. Они разобрали пути с двух сторон и попытались захватить состав. Бой был долгим, у противника оказались пара вьючных пушек и пулеметы, железнодорожники обратились к пассажирам с просьбой помочь. Вот тогда-то я вдоволь настрелялся из «СП», руки потом два дня ходили ходуном. «Строчит пулеметчик за синий платочек…»

Лента намотана на барабан, патронов в достатке. Под ногами катаются стреляные гильзы. Берусь за рукоятки, двигаю турель вверх-вниз – вроде все рабочее. Молния, выпущенная «Призраком», разнесла часть заднего крыла и, видимо, краем задела кокпит, разворотив остекление и убив стрелка. Пулеметы не пострадали.

Несмотря на то что самолет идет на небольшой высоте, мне очень холодно. За уцелевшими стеклами кокпита – небо, рваные клочья облаков, сбоку какая-то темная полоса. Не сразу понимаю, что это дым, идущий, судя по всему, из нашего самолета.

Страх отступает, его место занимает злость. В этот момент я не думаю о том, что самолет, по сути, несет нас с Костылем на верную смерть в сурганских застенках, сейчас это не главное. Есть я, есть враг. Я пока не вижу его, но знаю – он где-то здесь, в небе, притаился, прячется, но рано или поздно я его достану, потому что…

Что «потому что», додумать не успеваю – «Поющий Призрак» внезапно возникает наверху, в голубой дыре между облаками, возникает словно бы из ниоткуда, полностью оправдывая свое название. Я вижу его отчетливо: это зеркальный пузырь невероятных размеров, выпуклые бока отражают все вокруг, на хрустальном горбу горит длинный солнечный блик. Прикидываю расстояние – метров пятьсот, должно хватить с лихвой. Закусываю губу, как в детстве, навожу прицельный квадрат на «Призрака» и жму на педаль спускового механизма.

– Тах! Тах! Тах! – рявкает спарка. Гильзы разлетаются по кокпиту. Скорострельность у пулемета низкая, не больше двухсот выстрелов в минуту, но в Центруме вовсю в ходу запрещенные ООН и Женевской конвенцией экспансивные пули типа «дум-дум», которые при попадании разворачиваются «розочками», разлетаются на сотни осколков, а то и вовсе взрываются, как маленькие фугасы. Это некоторым образом компенсирует низкую скорострельность пулемета.

Я не вижу, куда легла очередь, но «Призрак» быстро уходит в сторону, пропадая из сектора обстрела. Пугающая «музыка», звучащая отовсюду с тех пор, как мы были атакованы, становится громче. Я кручу головой, пытаясь заметить врага. Болит шея, болит отбитая при падении спина, пальцы замерзли настолько, что посинели.

Вспышка! Грохот! Самолет ныряет, потом начинает прыгать, словно мячик по полу, – туда-сюда. Похоже, что-то с рулями высоты. «Призрак» выныривает из облаков справа от меня. Выгибаюсь дугой, наводя спарку на зеркальный пузырь, жму педаль.

– Тах! Тах! Тах! – И еще раз: – Тах! Тах! Тах!

Я уверен, что попал. У любого человека, имеющего достаточное количество «настрела», всегда есть это ощущение – ты стреляешь и знаешь, когда пуля легла в цель, а когда нет. Мой «настрел» измеряется сотнями часов – так уж сложилась жизнь. Я не фанат оружия, можно даже сказать, что я его ненавижу, но так получилось, в полном соответствии, кстати, с буддийскими принципами желаний и не желаний, что вся моя судьба связана с этими смертоносными железками. В общем, я кое-что понимаю в стрельбе.

Но оказалось, что попадание в такую штуку, как «Поющий Призрак», вовсе не гарантирует, что он понес хоть какой-то урон. Нет ни вспышек, ни дыр, ни дыма, да и полет его никак не изменился – пузырь быстро перемещается, вновь исчезая из моего поля зрения.

За спиной слышатся какие-то звуки. Поворачиваюсь и вижу механика. На его кожаном комбинезоне кровь. Парень еле-еле стоит на ногах. Револьвер в руке дергается – он зачем-то пытается прицелиться в меня. Успеваю крикнуть:

– Ты что, дурак?!

Выстрел! Пуля пролетает совсем рядом с головой, я чувствую виском толчок горячего воздуха. Выворачиваюсь с сиденья и без затей толкаю механика в грудь. Он падает на труп второго пилота, машинально стреляет в потолок. Отнимаю револьвер, сую за пояс, хватаю этого Клинта Иствуда за грудки, трясу:

– Ты что творишь?!

Механик скрипит зубами, дергается, пытается освободиться. У него странные глаза – желтые, как у волка, и зрачки слегка, самую малость, вытянуты. И тут меня словно окатывает ведром ледяной воды – я вижу, что на руках у него по шесть пальцев…

Чужой.

Он умирает долго – бьется в агонии, рычит, бросая на меня ненавидящие взгляды. Я слежу за ним и одновременно за небом – в надежде увидеть «Призрак».

Самолет идет над водой на совсем малой высоте, метров тридцать, не больше, и все время как бы подпрыгивает, словно хромой бегун. Вспоминается прозвище американского бомбардировщика F-117 – «Хромающий гоблин». Не знаю, как летает этот самый «сто семнадцатый», а вот мы сейчас точно соответствуем такому определению. Еще бы кто костыли подал…

Костыль! Этот желтоглазый механик прошел через весь самолет! Я перешагиваю через все еще дергающееся тело и врываюсь в гулкую трубу фюзеляжа. На потолке зияет длинная косая дыра, деревянные скамьи обуглились.

И никого.

Иду к двери в пилотскую кабину, толкаю ее, выставив револьвер, и вижу на полу труп пилота с разбитой головой, рядом с ним – окровавленный гаечный ключ, а в кресле – Костыля, дергающего рычаги. Рычагов тут почему-то много, штук десять, видимо, система управления самолетом принципиально отличается от земных аналогов.

– Ты живой? – спрашиваю, перекрикивая рокот пропеллеров.

Костыль поворачивает ко мне оскаленное лицо, на лбу запеклась кровь, глаза дикие.

– Иди на хер! – орет он. – Сейчас гробанемся!

Словно в подтверждение его слов самолет клюет носом и устремляется к воде. Костыль хватается обеими руками за два одинаковых рычага и тянет на себя, упираясь ногами в приборную панель. Бросаюсь помогать ему, чувствуя, как через металл рычагов мне передается бешеный пульс погибающего самолета.

– Еще!! – орет Костыль. – Навались!

Кое-как нам все же удается выровнять машину. «Мы летим, ковыляя, во мгле. Мы идем на последнем крыле…»

– Иди пошарь насчет жратвы и оружия, – командует Костыль. – Только больше не стреляй в эту… в это… мы вроде оторвались, он не видит нас на фоне воды. Я постараюсь дотянуть до берега, посадка будет жесткой. Давай, времени мало!

Я смотрю на его заросший короткими каштановыми волосами затылок и неожиданно обнаруживаю, что Костыль начал лысеть. Это открытие отчего-то приводит меня в состояние, как говорит Полторыпятки, «повышенной веселости».

Так, с глупой ухмылкой на лице, я возвращаюсь в главный отсек и начинаю потрошить встроенные ящики и контейнеры. Добыча невелика: аптечка с черно-белой эмблемой медслужбы – рука, сжимающая хирургический нож, а также пара кожаных плащей-дождевиков, канистра с водой, спиртовка, запас сухого горючего, чайник и по мелочи – ложки, кружки, миски…

Негусто. Увязав все добытое в брезент, иду в хвост, попутно отмечая, что паровая машина работает уже не так бодро, как в начале полета, – в ее бешеном реве и грохоте слышится какой-то диссонанс. Ладно, это не моего ума дело. Костыль сказал: «постараюсь дотянуть» – значит постарается.

Шестипалый механик умер. Обшариваю карманы – ничего, даже патронов к револьверу нет. Отваливаю тело и приступаю к осмотру второго пилота. У него обнаруживается большой плоский пистолет, кажется, такие называются «Габах-5», сложенная в несколько раз карта окрестностей Марине, нож с костяной рукояткой, горсть конфет и гравированное изображение – молодая привлекательная женщина в высокой сурганской шляпке прижимает к себе двух очаровательных карапузов. Мальчики, судя по всему, близнецы. На обороте – короткая надпись сурганским «беглым языком». Я его читать не умею. И что удивительно – никаких документов! Судя по косвенным признакам, экипаж самолета имеет отношение к Сургану, хотя шестипалый механик, похоже, вообще гость из другого мира. Может быть, из того самого Очага?

Паровая машина резко захлебывается, шипит стравливаемый аварийными клапанами пар, прекращается треск пропеллеров, и становится очень тихо, только ветер свистит в дырах фюзеляжа.

– Все, – вслух говорю я трупам. – И мы тоже отлетались.

Со всех ног бегу в кабину. Костыль слышит мои шаги, не поворачивая головы, сообщает:

– Планируем.

– А сколько до берега?

– Понятия не имею, – отвечает он таким тоном, как будто я его спросил, сколько сейчас времени.

Все небо затянуто тучами. Мы влетаем в дождь, самолет идет над самой водой, по стеклам кабины бегут капли. Костыль выбирается из пилотского кресла, машет рукой:

– Пошли, нужно открыть дверь, иначе утонем.

Покидая кабину, я замечаю впереди, сквозь пелену дождя, темную полоску.

– Берег! Там берег!

– Хорошо, – кивает Костыль. – Давай быстрее, сейчас…

Я успеваю открыть дверь – потоком воздуха ее распахивает настежь, в самолет залетает дождевая вода. Прямо под ногами – волны, до них буквально пара метров.

Удар, громкий хлопок! Нас подбрасывает, самолет трясется как в лихорадке. Еще удар – днище бьется о воду, что-то трещит, со звоном вылетают стекла в кабине, туда с ревом врывается вода. Мы цепляемся за ребра фюзеляжа, чтобы не упасть.

– Прыгай! – кричит Костыль.

Самолет быстро тонет. Вода сносит дверь в кабину, и мутный поток заливает салон. Я плашмя, доской, выпадаю из двери, следом ныряет Костыль. Над головой пролетает тень заднего крыла. Вода бурлит, меня закручивает в водовороте. Самолет выезжает развороченным носом на низкий берег, накреняется и замирает. Я чувствую под ногами дно, встаю – воды по грудь – и бреду к берегу. Костыль опережает меня, он уже идет по отмели, оглядываясь по сторонам.

Выхожу на берег. С меня течет, сверху льет дождь. Холодно. «Сверху сыро, снизу грязно, посредине безобразно».

– Это остров, – говорит Костыль. – Маленький. Надо прятаться.

– Вещи… там… – Указываю на самолет. – Карта.

Костыль кивает, и тут мы оба слышим знакомую дьявольскую «музыку». Продавив зеркальным пузом низкие тучи, на остров опускается «Поющий Призрак».

Глава шестая

– Я сожгу их, сожгу! – Эль Гарро оставил «арфу» и бросился к накопителям. – И все, и моя девочка вернется ко мне…

Сотников, стоявший у носового иллюминатора и наблюдавший за погоней, повернулся и отрицательно покачал головой:

– Нет, это неправильно!

– Амиго, помолчи!

– Нам нужен этот образец. Имея его, мы гарантированно спасем Нию!

Эль Гарро замер, повернулся к Олегу, нахмурился.

– Ты думаешь… козырь, да, амиго?

Сотников подошел к Эль Гарро, положил руку на плечо:

– Мы не отдадим похитителям эту штуку, пока они не отдадут нам Нию. Я не верю, что люди, похитившие ее, выполнят свое слово. Те, кто берет заложников, – они…

– Я все понял, – кивнул капитан. – Жди меня здесь. Ветрено – будешь стабилизировать положение дирижабля. А я поговорю с этими людьми.

* * *

Теперь я отчетливо вижу, что «Призрак» – это дирижабль. Спутать невозможно – вытянутый корпус, рули в задней части, пропеллеры. Корпус сделан из тщательно подогнанных и отполированных листов металла, в носовой части видны окна, крохотные на фоне такой громады.

Дирижабль зависает над нашими головами, под брюхом отрывается круглый люк, оттуда опускается платформа. Человек, стоящий на ней, похож на героев Жюля Верна – он в длинном белом кожаном плаще, в фуражке, в руке – «маузер».

– Поднять руки и не двигаться, лос канальас[9]! – У него резкий, неприятный голос. – Стреляю без предупреждения!

Я поднимаю руки и вспоминаю про револьвер шестипалого механика – он так и торчит у меня за поясом. Пистолет пилота – в самолете. Костыль недовольно смотрит на спустившегося с неба обладателя «маузера», медленно демонстрирует ладони.

– Что вам нужно? – спрашивает он, как будто мы встретились на трамвайной остановке.

– Где образец? – Человек в плаще спрыгивает на песок, но близко не подходит, стараясь держать нас обоих в поле зрения.

– У нас его нет, – качает головой Костыль.

– Я так и думал, – хмурится обладатель «маузера». – Идите сюда. Ты – выбрось оружие. Медленно.

«Ты» – это он мне. Делать нечего – я не Билли Кид и вряд ли успею выхватить револьвер и выстрелить раньше, чем пуля из «маузера» пробьет мне грудь. Револьвер падает на песок. Я преступаю через него и иду к платформе.

Судя по всему, «Призрак» прилетел не из Сургана. Это значит, что мы все же не попались в лапы «Вайбера». Но тогда откуда этот здоровяк знает про образец?

Подойдя ближе, разглядываю человека в плаще. Он, видимо, иностранец, по-русски говорит с акцентом. Кокарда на фуражке и плащ наводят меня на мысль, что в Центруме кем-то все-таки создан военно-воздушный флот. Кем-то – скорее всего опять же Сурганом. Впрочем, тут какая-то нестыковка, ведь получается, что и самолет вез нас к сурганцам, и здоровяк с «маузером» оттуда.

Чувствую, как мозги начинают закипать – я решительно ничего не понимаю в происходящем. Смотрю на Костыля – как он? А Костыль разглядывает удивительный дирижабль, причем с таким видом, как будто он сейчас находится на выставке достижений воздухоплавательного хозяйства.

– Значится, так, – говорит между тем наш визави, поигрывая «маузером», как выяснилось при ближайшем рассмотрении, золотым. – Мы сейчас летим туда, где находится образец, вы передаете мне его, и…

– И вы дарите нам жизнь, – кивает Костыль, не отрывая взгляда от дирижабля. – Нет, не пойдет.

В глазах незнакомца вспыхивает знакомый мне по десяткам других глаз огонь – он очень хочет убить Костыля. Хочет, но не может, потому что сомневается: а вдруг только Костыль знает, где лежит РПГ-2? Смешно, но это правда.

Сделав над собой невероятное усилие, человек в плаще произносит:

– Не вам сейчас решать, что пойдет, а что не пойдет.

– Вы не из «Вайбера», – утвердительно говорит Костыль. – И не из Штаба погранохраны. Зачем вам образец? Это не ваша война… господин Эль Гарро! Или вы предпочитаете обращение «сеньор»? А может быть, «батоно»?

Незнакомец вскидывается, его большие глаза становятся еще больше от изумления.

– Мы не знакомы… – бормочет он, выставив «маузер».

– Уберите оружие, – машет рукой Костыль. – Вы нас не собираетесь убивать – так зачем тогда весь этот Голливуд? Мы все оказались в одной лодке, Эль Гарро.

– На одном острове, – бормочу я себе под нос, но Костыль слышит и кивает.

– Да, мой компаньон прав: на одном острове. И мне кажется, мы можем помочь друг другу выбраться отсюда – в фигуральном, естественно, смысле. Давайте я начну, чтобы вам было легче. – Костыль садится на мокрое бревно, торчащее из песка. – Вас, Эль Гарро, наняли для того, чтоб вы добыли образец и передали его в Сурган?

– Нет, – качает головой Эль Гарро. «Маузер» он опустил, но так и не убрал в кобуру. – Нет, амиго. Моя задача – чтобы образец не попал в Краймар. Не важно как – не попал, и все. Так что я убью вас. А где находится эта железка – мне все равно. Пусть она сгниет там, и…

– Эль Гарро, если все, что я о вас слышал, правда хотя бы наполовину, вы нас не убьете. Мы вам нужны, иначе вы даже не вышли бы из вашего… рэосаба. Так, кажется, называл это судно его конструктор эрре Осс?

– Кто ты такой, бозишвили?! – взрывается здоровяк. Он одним прыжком пересекает отделяющие его от Костыля метры и едва не втыкает ствол «маузера» в голову моему напарнику. – Говори!! Этого не знал никто! Никто!!

– Убери… – Костыль терпеливо ждет, когда Эль Гарро немного успокоится. – Не стоит волноваться. Повторяю еще раз: мы на одном острове. Расскажите все начистоту – и мы поможем вам. А вы – нам.

Отпустив Костыля, Эль Гарро отходит в сторону. По лицу здоровяка видно, что его одолевают разнообразные эмоции и он не может принять решения. Я встречал людей подобного склада, и не раз. Через пару секунд такой человек может вдруг улыбнуться и сказать: «Да, дорогой, ты совершенно прав. Пойдем, сядем, выпьем, закусим чем бог послал и поговорим, как взрослые, умные люди». А может поднять оружие и выстрелить.

«Музыка» с дирижабля становится то громче, то тише. Она жутко действует мне на нервы, и без того вибрирующие от всей этой ситуации.

Эль Гарро рвет шаблон. Он убирает «маузер», поворачивается и коротко бросает:

– Мне нужно посоветоваться. Ждите.

Увязая по щиколотку в мокром песке, он идет к платформе дирижабля.

– Что ты задумал? – спрашиваю я у Костыля.

– Выполнить контракт, разве не ясно? – Он дергает уголком рта.

– А откуда ты его знаешь?

– Я его не знаю. Оперативная информация.

Эль Гарро поднимается на борт дирижабля. «Музыка» меняет тональность, воздушное судно, или, как назвал его Костыль, рэосаб, чуть поднимается вверх, разворачивается. Я вижу, что из его зеркальных бортов в нижней части торчат какие-то прозрачные штуковины, напоминающие старинные радиоэлектронные лампы для приемников, только очень большие. Внутри этих «ламп» вспыхивают зловещие огоньки. Они наливаются силой, становятся ярче, как будто там зажглись неоновые светильники. По корпусу дирижабля пробегают серебристые молнии…

– Прощай, Гонец. – Костыль поднимается, смотрит на дирижабль. – Он все же решился…

– Что – решился?

– Сейчас мы умрем. Будет больно, но быстро. Да, обидно.

«Музыка» становится еще громче. «Лампы» сверкают уже нестерпимо для глаз. Я вспоминаю все слышанное о «Поющем Призраке» и понимаю, что Костыль прав – сейчас этот Эль Гарро сожжет нас. Испепелит с помощью молний.

Мыслей в голове – ровно две.

Одна: «Ну, вот и все».

Вторая: «Хорошо, что быстро. Раз – и конец».

Дирижабль поднимается чуть выше. У меня по щекам текут слезы – полыхает он просто нестерпимо, и я зажмуриваюсь. Вспоминается сказанная каким-то местным поэтом фраза: «Мгновения – это песчинки, текущие сквозь пальцы вечности».

«Музыка» вдруг стихает – резко, словно выключили звук или всех музыкантов в оркестре одновременно застрелили из оружия с глушителем. Остается звучать только одна нота, низкая, басовитая. Я открываю глаза и вижу, что дирижабль идет вниз. Сияние «ламп» померкло, молнии больше не ползают по зеркальным бортам.

Бросаю взгляд на Костыля – он беззвучно смеется.

– Ты чего?

– Пауки договорились, – сквозь смех выдавливает из себя Костыль. Он трясет головой, скаля зубы, и вдруг я понимаю, что он не может остановиться, что у него истерика, самая настоящая, с судорогами и прочими прелестями.

Похоже, это понимает и сам Костыль – он сует в рот грязную ладонь и кусает себя так, что по подбородку начинает бежать кровь.

– Ы-ы-ы… – Костыль мычит, выпучив глаза, потом садится все на то же бревно, отнимает руку, утирает рукавом окровавленный рот. Вроде его отпустило, хотя еще потряхивает.

– Ты как? – спрашиваю.

– Сука, а казнь – это, оказывается, страшно, – выбивая зубами барабанную дробь, говорит Костыль.

Да, недаром мой первый комбат, бог войны по кличке Дед, всегда говорил: «Железные люди бывают только в книжках».

С дирижабля опускается платформа. Теперь на ней другой человек – парень лет тридцати, одетый, как северянин.

– Эй! – кричит он по-русски. – Идите сюда!

* * *

…Эль Гарро вернулся через пятнадцать минут, взбешенный настолько, что Олег невольно отступил на несколько шагов, когда тот ворвался в рубку. Все это время Сотников сквозь мокрое стекло следил за тем, как капитан внизу вел переговоры, и периодически дергал «струну», заставляя «Сияющий ангел» удерживаться на месте.

– Уйди! – рявкнул вбежавший в рубку Эль Гарро и бросился к «арфе». Он поднял дирижабль повыше, развернул его и, разбрызгивая дождевую воду с плаща, метнулся к энергонакопителям. – Твари! Условия… Мне – условия! Ния, девочка моя…

Когда Сотников понял, что собирается сделать капитан, он повис на руке Эль Гарро.

– Стой! Нет, не надо! Эти люди – наш единственный шанс!

– Это не люди! – рычал Эль Гарро, готовясь дать залп. По казенникам накопителей уже пробегали электрические разряды. – Ур-роды! Не лезь, амиго! Я решил…

– Ния! – тонким голосом завопил Олег. – Ты ее погубишь! Ты же отец! Стой, сволочь!

Эль Гарро отбросил Сотникова в сторону, но Олег сразу вскочил и бросился на гиганта с кулаками. Драться он не умел и не любил, но тут в него словно вселился бес. Набросившись на капитана, Олег несколько раз попал ему по голове, сорвал фуражку, разбил губу, заставив высоченного Эль Гарро отступить.

Неожиданно кровь подействовала на капитана отрезвляюще. Он попятился, прижался спиной к стене, опустил руки.

– Ты что, амиго? Они же… дерьмо, понимаешь? Они нас используют…

– Они нас спасут! Они спасут Нию! – тяжело дыша, выкрикнул Олег. – Тупой ты грузинский болван!

Эль Гарро промолчал. Сотников, остывая, подумал, что мокрый, с повисшими усами, с неожиданной обширной лысиной, которую всегда скрывала фуражка, бравый капитан «Сияющего ангела» выглядит жалко и потерянно.

– Что же делать, амиго? – тихо спросил Эль Гарро.

– Надо забрать этих людей с собой, – твердо сказал Олег. – Забрать – и лететь за образцом.

– Они нас обманут.

– Зачем? Какой смысл? Их везли в тюрьму, теперь они свободны.

Устало махнув рукой, Эль Гарро сгорбился, сунул руки в карманы.

– Делай как знаешь…

Сотников бросился к двери, ведущей в отсек с платформой для спуска.

– Но если они попробуют сыграть в свою игру, я убью их, – сказал ему в спину Эль Гарро.

Глава седьмая

– Сядем рядком, поговорим ладком, – бормочет Костыль, когда мы все оказываемся внутри воздушного корабля. Знакомство было коротким, чаю нам, само собой, не предложили. Я сажусь на пол, Костыль стоит у стены. Олег, тот парень, что позвал нас, располагается на приступочке, у него бегают глаза от волнения. Здоровяк в плаще расхаживает туда-сюда, сжимая в руке «маузер». Вот такая хреновая диспозиция.

Я мало что понимаю и, помня, что переговорщик из Костыля никакой, не очень-то верю в благополучный исход этого толковища. Не верю, но надеюсь, потому что надежда – это последнее, что поддерживает человека в жизни.

Костыль отошел после истерики, почесывается, жмурится. Сейчас он похож на мокрого, взъерошенного кота, чудом выбравшегося из потопа на островок посреди бурной реки. Кот еще не знает, что вокруг вода, что до берега ему не добраться. Он просто сидит и радуется тому, что жив, что дышит, что неминуемая смерть обошла его стороной.

Молчание затягивается. Говорят, что в Англии в таких случаях используют выражение «ангел пролетел». У нас, само собой, говорят «мент родился». Все же пропасть между нашими культурами довольно глубокая.

Олег берет на себя обязанности спикера.

– Мы не знаем, кто вы такие, – говорит он. – Но у нас… похитили… захватили… дочь. Вот его дочь. Эта девушка… она… я без нее…

– В общем, у «Вайбера» заложник, и им нужны мы или образец? – перебивает его Костыль. Он уже не похож на кота – собрался, пришел в себя. Все же в ГРУ, ФСБ – или откуда там он? – умеют подбирать кадры. Я видел, как работает спецназ ГРУ в условиях, когда армейцы отступают. Эти парни очень хладнокровны и, как пишут в личных делах, «психологически устойчивы». Если мы – «пушечное мясо», то они – «мышцы войны».

– Образец, – говорит здоровяк в плаще. – Они сказали, что лучше всего будет, если мы доставим им образец. Тогда они вернут Нию.

– Твоя дочь, как я понял? – Костыль смотрит на него с прищуром.

– Да, – отвечает за здоровяка Олег. – Его дочь и моя… моя…

– Ясно, – кивает Костыль. – Значит, мужики, я так понимаю, что каждый из нас видит свой кусок картинки. Сейчас я дам полный расклад. Это секретная информация, но раз уж мы оказались на одном острове… то есть теперь уже в одном дирижабле, приходится идти ва-банк.

– Ты из погранохраны? – спрашивает здоровяк, останавливаясь напротив Костыля.

– Не нужно вопросов, – морщится тот. – Я все скажу сам.

– Диах[10].

Костыль сует в карман камуфляжки прокушенную руку, не обращая внимания на то, как напрягся здоровяк. Я с ужасом жду, что сейчас он достанет оттуда пистолет или гранату – от Костыля всего можно ожидать. Но он вытаскивает лишь какую-то грязноватую тряпицу и неловко перематывает руку, одновременно собираясь с мыслями.

– В общем, – говорит наконец Костыль, – все вы оказались тут по разным причинам и занимаетесь разными делами, но всех вас объединяет одно: вы ни хрена не понимаете, что происходит в Центруме.

– Ты понимаешь… – ворчит здоровяк.

– Не перебивайте меня! – почти кричит Костыль. – Да, я понимаю. Понимаю, потому что занимаюсь Центрумом много лет и работаю в организации, которая делает это еще более долгое время. В общем… Когда люди поняли, что устройство Вселенной имеет свои особенности, сильно отличающиеся от общепринятых, что существует Серединный мир, а точнее, Перекресток миров, встала необходимость взять этот Перекресток под контроль. Это была первоочередная задача, и ее мы выполнили. Тогда Центрум был впереди всех по развитию технологий, науки, культуры и всего прочего, что зовется цивилизацией. Вы все привыкли, что здесь, называя вещи своими именами, разруха, бардак, руины, и лишь в некоторых местах имеются островки нормальной жизни. Я видел старинные записи, кинохронику, которой более ста пятидесяти лет. Эти пленки хранились на Земле и поэтому не пострадали от «молекулярки». Так вот, тогда Центрум был единым, мощным, процветающим, развитым государством. Посреди нынешних пустынь и лесов стояли большие города, по железным дорогам мчались скоростные поезда, моря бороздили большие корабли, в небе летали геликоптеры и самолеты. Возделанные поля, университеты, заводы и фабрики, детские сады и школы – Центрум совершил огромный скачок вперед в своем развитии и стремился наладить сотрудничество с другими похожими мирами, чтобы развивать технологии на взаимовыгодной основе. Одним из таких миров была наша Земля. Сенат Центрума разработал целую программу по внедрению новейших изобретений. Для подготовки населения Земли к научно-технической революции использовалось то, что сейчас называется «пиар-кампания». Сотни инженеров, журналистов, писателей с Земли посещали лаборатории и производства, им показывали «летающие дома» и «плавучие города», электростанции и радиопередатчики, возили по всему континенту на поездах и локомобилях. Потом эти люди возвращались на Землю и пропагандировали все это на страницах газет и книг, в университетах и институтах, на заседаниях научных обществ и среди промышленников, заинтересованных в прогрессе. Да, это были агенты влияния, агенты иного мира, но они работали за идею. Земля рванулась следом за Центрумом, стремительно преодолевая свою отсталость. Вы все читали Жюля Верна…

Страницы: «« « ... 7891011121314 » »»