Бобры добры Чередий Галина

Глава 35

Алексей

Я п*здец, как люблю своего брата. Всегда. Кроме тех моментов, когда он ведет себя как полный долбоящер, еще и с закидонами гребаного деспота и тем самым косячит адски. А ведь это обычно моя вечная роль — вытворить нечто импульсивное и безответственное, за что сначала огребаем вдвоем, а потом я от него — по справедливости. Но с появлением Ксюхи у него видать сильно прям компас внутренний сбился, да еще и заклинил. Стояком-стрелой в нее как уперся, так и приморозило, и с каждым днем все жестче и жестче. Я заманался спорить с ним втихаря от Ксюхи, убеждая, что напирать на нее — мегахреновая идея. Она же, бедолажка наша, как хрусталь тончайший у нас, хоть держится и храбриться. Он вроде соглашался во всем, кроме вопроса конкретизации ее официального статуса. Прям хоть убейся ты на месте, но надо ее, образно говоря, в пещеру законного брака запереть, тпечатью ЗАГСовской выход наружу захреначить и еще желательно всю территорию вокруг пометить, чтобы и подлететь никто близко не мог, ага. И с каждым днем ее работы в «Орионе» все только усугублялось. Был у меня брат умник, стал неадекват.

Мне тоже все это неопределенное болтание говном в проруби под названием «мы пока просто любовники» не сказать, что в кайф было. Но сколько тут времени то прошло, мороженке хоть вздохнуть ведь свободно надо, поверить, что вся херня и жесть в ее жизни позади, не просто на новый круг пошла с другими действующими лицами.

Ага, как же, позади. Муфлон брательник поставил меня в известность эсмэской что везет Ксюху к родителям. Внезапно, сука! Типа: готов — подтягивайся, нет — принимай уже по факту. И телефон выключил, гаденыш! У меня прям все очковые клетки на год вперед сгорели, потому как жопа моя почуяла — быть беде. Но только добравшись и влетев в дом я понял, насколько все херово. *баные звезды встали раком и притянули в родительский дом гадскую тетку Тамару в самый неподходящий для этого момент. Мы с Лексом ее терпеть не могли, причем это было взаимно. Она всегда находила возможность хоть чем-то и как-то задеть или уязвить маму, обычно делая это незаметно для отца, подло и исподтишка. А мама — гордая душа, никогда ему не жаловалась, нельзя же типа настраивать мужа против родни, нервы этим ему на кулак наматывая. А свои нервы у нее казенные, ага, терпеть укусы кобры этой бешеной.

Мы с братаном, как только подросли и прочухали, в чем дело и что по большей части маме за нас прилетает, что мол, не родные, приблудня детдомовская и все такое, то забили на гордость и отцу тетку вламывать стали без всякой жалости. Он нас сам учил мужиками быть, не носиться со своими нервами, как с хрустальными. Учил, что мать свою и будущую мать детей своих беречь и защищать нужно от всего. Без исключений. Вот и пусть защищает.

Отец из наших донесений четко и по делу выводы сразу сделал. И хоть сестру свою любил и за помощь по жизни им с дядькой Петей был благодарен, но появляться у нас они стали в разы реже и никогда он маму наедине с теткой больше не оставлял, так что ядом плюнуть ей не выходило. А потом и мы подросли и страховать его в этом деле стали, хотя нас тоже жалить она не стеснялась. Но у нас шкура слоновая — зубы обломаешь. Вот видать и накопилось, и прорвалось, а тут под это дело случайно нашу бедолагу Ксюху бараном упертым Лексом занесло. Еще и защищать она его пытается.

— Леша, Лекс не виноват! — трепыхалась мороженка в моем захвате, — Он не собирался…

— Собирался! — зыркнул злобно брат, опровергая ее слова. — Потому что хватит тянуть резину!

— Можно же было не при этой змеище! — возразил я, прижимая выворачивающуюся девушку покрепче. Сами разберемся. — Не мог подождать меня хотя бы?

— Леша, ты не понимаешь! — вырвалась-таки мороженка и от выражения отчаяния на ее лице мне чет прям заплохело. — Эта женщина…Ваша тетка, она видела нас с тобой тогда в торговом центре. А тут Саша привел меня и назвал невестой! Это катастрофа!

Это что же? Лекс выходит и не собирался родителям все как есть между нами тремя вываливать? Хотел типа как чисто свою Ксюху обозначить? Но гадина ползучая все ему порушила? Ладно, между собой мы как обычно все потом разрулим. А пока…

— Никакой, бля, катастрофы! — возразил брат-дебил, но взгляд мой встречать прямо отказался, в то время как я пялился на них, постигая глубину случившейся жопы. — Пусть все знают. Сразу. Какого хрена кота за яйца тянуть? Все равно вылезет однажды, вот только будет выглядеть тогда полным дерьмом.

— А сейчас это, по-твоему, шоколад, бля? — зарычал я на него, подступая и сжимая кулаки. Въ*бать дураку захотелось охренеть как. — Ты представляешь, что сейчас начнется? Ты о маме и ее нервах подумал? Тетка сейчас по всей родне и всем углам понесет и начнется дурдом. Отцовская родня и так матери чуть что кости моет, а тут и мы повод дали! Ты же знаешь, что когда за себя она еще терпит, но нас когда трогают ее аж трясет! Шел бы в глухой отказ при этой стерве, а потом бы с родителями сами утрясли и объяснили. Да кто такие вещи на родных вываливает вот так, а?!

— Леша, он же не хотел… — попыталась влезть между нами Ксюха.

— Хотел! — уперся долбаным рогом, по которому сейчас выхватит брат. — Пусть все привыкают!

И вот тут подхватило и Ксюху.

— Кто все? — развернулась она к брату. — Родители твои, что считают меня теперь не пойми кем? Родственники все ваши, для которых я отныне и навсегда шлюха? Я сама должна привыкнуть к этому всему навсегда? И к тому, что тебе внезапно наплевать на мои чувства и есть только твои желания?

— Оксан… — начал Лекс и потянулся схватить ее, но девушка наша шарахнулась от обоих, практически отпрыгивая, как от огня.

— Я не хочу этого всего, понятно? Не хочу, хватит! — выкрикнула она срывающимся голосом. — Это не для меня, я не выдержу, не смогу!

— Ты чего несе… — начал снова наливаться гневом брат, но я, не палясь, двинул ему кулаком сзади по почке и приказал шепотом:

— Заткнись сейчас.

— Нам нужно прекратить! — заводилась все больше Ксюха, хмуря брови в попытке изобразить крайнюю решимость и явно не замечая, что у самой слезы ручьем по щекам, а мне кислотой по голому сердцу. — Лекс с самого начала был прав — это неправильно и аморально. И будет причинять боль и нам и нашим близким. — брат шумно вдохнул, готовый возразить, но тут же и резко выдохнул, словив еще раз по почке. — Спасибо вам за помощь, но на этом все. Я не могу и не хочу и дальше жить вот так, понятно? Я все заканчиваю между нами, ясно? Ясно?!

И развернувшись понеслась по улице вперед. Лекс рванулся за ней, я дернул его назад не стесняясь уже. Он развернулся и его кулак полетел мне в бороду. Я уклонился и врезал ему по печени. Он хекнул, согнулся, тут же выпрямился и кинулся вперед, снося меня. С пару минут мы валяли друг друга по асфальту, метеля без поблажек и со вкусом, но молча, пока не попустило чуть. Я как раз оказался сверху, встал, кривясь и протянул брату руку.

— Значит так, торопыга сраный. Ключи от тачки давай сюда. — велел ему я. — Я еду присматривать за нашей девочкой. Ты — идешь и разруливаешь с родителями, раз уж сам все это и заварил. В том числе и доносишь до мамы, что разбитые наши рожи сейчас ни хрена не вина Ксюхи.

— Я не считаю себя неправым тут! — огрызнулся Лекс, сплевывая кровь на асфальт.

Считаешь. Но я подожду пока дозреешь сам признать. Не стану нагнетать, не до того сейчас.

— Я тебя в общем и целом — тоже. Но твоя гребаная правота сделала больно маме и нашей девочке. Лекс, ты ведь всегда был у нас тем, кто думает и тормозит меня, долбака! Начинай опять пользоваться мозгами уже и вспомни что такое терпение! Короче, я поехал. Буду уверен, что у Ксюхи все в порядке — подтянусь и тоже поговорю с родителями. Но пока крутись сам, так оставлять все нельзя.

Глава 36

Александр

Прежде чем вернуться в дом, я тщательно умылся под краном во дворе. По ощущениям только губа треснула, да скула ныла, полный ущерб позже вылезет, когда совсем уж схлынет. А пока меня все еще колошматило, но уже не от злости и даже не паники, которой накрыло при виде решительно утопавшей после «я все заканчиваю» Оксанки. Я откровенно мандражировал уже от предстоящего объяснения с родителями. И ладно, плюсом шли еще и неизбежные разборки с Лёхой. Он просек, что я пытался провернуть. Присвоить нашу женщину официально и перед всеми исключительно себе, сделав наши с ней отношения открытыми, а, соответственно, ее с ним — тайными. Сейчас-то я уже осознавал, насколько погано это выглядело по отношению к брату, но, когда подхватило этой идеей, все же почудилось идеальным. Я привожу невесту, роспись-свадьба, для всех вокруг все честь по чести, а внутри, между нами, все по-прежнему. Ну живет с нами мой брат, так кого оно *бет, сто тыщ семей живет так, в смысле — не как мы, конечно, а когда с молодыми еще и кто-то из родни. Чё такого-то? Все довольны, всем хорошо.

Но вот теперь, после того, как бомбануло таким у*бищным образом, я осознавал, что ни черта честного не сделал, скорее уж, сначала пытался присвоить Оксану в глазах окружающих и совсем не для всех троих старался, а чисто для себя, типа, невзначай и якобы под давлением обстоятельств реальной жизни выдавливая Лёху. А потом уж просто в позу «я герой и борец за честность» встал, потому как правдой так в рожу ткнуло, что охренел. Короче, поступить готов был как полный урод, и карма за это настигла меня сразу, что называется, даже еще в процессе косяка, обратив его тут же в громадный такой п*здец, который кровь из носу надо разруливать. А не стоять здесь и тупить, вопрошая, «да какого же хера я такой дебил стал одномоментно?». Дебил там или умница, но пока мужиком себя считаешь, то сам разгребаешь, что наворотил.

— Ма… — начал я с ходу, как только вошел обратно в кухню.

— Саш, ты сядь покушай сначала, — оборвала она меня, не оборачиваясь от мойки. Плечи поникшие, гундосит, сто пудов плакала. Сдохнуть на месте захотелось прям. — Стынет же все совсем.

— Не, мам, дай, я скажу сначала.

— Да уж скажи, сынок, — подал голос от окна отец, что наверняка наблюдал за моим возвращением во двор и усилиями собраться с мыслями. — Огорошили, так огорошили, тут уж без объяснений никак. Или как тетке скажешь — мол, не ваше дело.

— Пап, — вздохнул я виновато, — за тетю Тамару прости. Ты прости, она сестра тебе, и все такое. Но за то, что ей сказал, вины не чувствую.

Отец хмуро уставился на меня, выдержав тяжелую паузу, и спросил:

— А за что чувствуешь?

— За то, что правда наша вам наверняка не по душе будет, — сиганул я в прорубь махом.

— Сынок, а нужна ли та правда, что не по душе всем и за которую стыдно?

— Мне не стыдно! — вскинулся я, осознав, что не так поймут же. — Нам! За то, что любишь, стыдиться нечего!

— Да что же то за любовь такая, Сашенька! — всхлипнула мама, порывисто оборачиваясь. — Что то за любовь, когда вдвоем одну, прости господи! А что то за девушка, которая такое позволяет?

И во втором ее вопросе прозвучало заметно больше осуждения, чем в первом, что заставило меня мигом внутренне ощетиниться.

— Ма, не надо Оксану ни в чем винить. Не ее однозначно. Ну вот так у нас вышло.

— Сынок, а может, как вышло, так и разойдется? — вмешался отец. — Ну кровь молодая, горячая, бывает хочется чего эдакого, но не любовью же то сразу звать. Перебеситесь, и пройдет.

— Пап, ничего тут уже не разойдется, потому что намертво сцепилось. И не болезнь это какая-то, чтобы пройти со временем. И тем более не болезнь позорная какая-то.

— Ну молодые же вы совсем, откуда понятие, что все по-серьезному, сын! — принялся настаивать он. — Ни ты, ни Лёха же и девчонок постоянных не заводили до сих пор, а тут на тебе — сразу невеста, да еще обоим. Как так-то?

— Па, а вы когда с мамой встретились, ты долго думал? Вам вообще по девятнадцать было, а мы уже лбы здоровые. — Отец явно хотел возразить, но я не дал. — И не надо мне про время было другое. Время там или что, а учил нас всему ты, в том числе и за свои действия отвечать и уметь пустое от важного отличать.

— Сынок, если у вас с этой Оксаной вышло… — Мама подошла ко мне и обхватила щеки, как в детстве делала, утешая, и заглянула в глаза с надеждой. — Ну если беременная она вдруг, то, вероятно, все по-другому решить можно? Мы же и помогать будем все вместе, ребенка поднимем, если не захочет она…

— Что, мам? Аборт? И это ты мне говоришь?! — не сдержавшись, повысил я голос, и мама отшатнулась, наградив меня новым приливом стыда. Но эта тема для нее, своих детей из-за первого неудачного аборта не имевшей, болезненная, так как же она может даже предлагать такое?

— Сашенька, да знаю, что бог за такое меня покарает, но жизнь себе загубить…

— Ма, ну не о том ты! И пусть бы уже ребенок, мой там или Лёшкин, какая разница — наш. — Мама охнула и прикрыла рот ладонью. — И Оксанка, она наша, понимаете? Это уже срослось насовсем. Вот увидели, заговорили, тронули — и все, насовсем. Нас теперь друг от друга если драть на живую, то никто целый уже из троих не останется, понимаете? Одни куски неполноценные и получатся.

— Ох, сынок-сынок! Ну неужто все вот так? Чтобы сразу, считай, и так вот?

— Ну вот такие у вас сыновья бедовые и неправильные, простите нас. За боль, за сплетни, косые взгляды, насмешки, что однозначно будут.

— Ну я еще не настолько дряхлый, чтобы за насмешку и гадость, сказанную, любому мужику зубы в глотку не вбить, а на бабское шипение плевать хотел. Но как вы-то будете от этого прикрываться, сынок?

— А нам самим тоже плевать на все. И ответить сможем. Лишь бы до Оксанки ничего не долетало, но на то и двое нас — как-нибудь потянем прикрыть.

— Боже-боже, сынок, — продолжала сокрушаться мама. — Ну что же в ней такого-то, что вы решить не смогли, чья она. Да и девушка… вот как приняла-то?

Как приняла… А то мы ей изначально пространство для маневра уклонения оставили, кобели озабоченные. Матери такое разве расскажешь? И объяснить, что такого в одной единственной девушке для обоих… Не поддается это ни анализу, ни контролю. Что видишь ее — и все: п*здец мозгам, одни эмоции и ощущения остаются. Что мог бы — не слезал бы с нее сутками, потому что лучше ничего не было. Но если бы и секса не было, тоже не отлипал бы от нее. Потому что смотришь, и внутри такое что-то творится… хрен объяснишь и в слова запихнешь. Рвет-режет-щемит внутри, но все главное со знаком плюс, а только мелькнет мыслишка, что могло быть такое без ответа или вдруг прекратится, и все, разнесет же в клочья.

— Ма, вам с папой просто узнать получше нашу Оксанку нужно, и вы сами все поймете. Она добрая, стойкая, честная и столько пережила.

Сорвавшись, я стал говорить о синеглазке. Рассказывать все о ней, о поручении Корнилова, о нашей первой встрече… они поймут, знаю, не осудят мои родители ее за желание защитить себя любой ценой. Ясное дело, лесной эпизод первого нашего варварского на нее нападения, считай, опустил. Вообще все общеинтимное обошел, как мог, зато внезапно на том, что к ней чувствую, прорвало и понесло, ну точно как бухого. Язык сам по себе, изнутри все льется, как оно есть, по чесноку, самих слов не осознаешь, одни чувства выдыхаешь. И тормознул только, когда в кашле зашелся, потому что в горле пересохло, а мама опять вся в слезах и обнимать меня кинулась.

— Ну… — спустя пару минут молчания подвел черту отец немного просевшим голосом. — Видать, так оно вам и по судьбе, как говорится. Мать, не рыдай, не помер же никто и не в печали. Наоборот, вон счастливы пацаны наши, выходит. Ну так и пусть его, раз так. А что там кто скажет или косо смотрит — то пусть сначала на себя глядят. У наших хотя бы все честно. Не то, что поженятся и вроде живут честно, а на самом деле налево бегают. Томке первой про такое помолчать бы. Знаем же, как она Петьке своему рога наставляла по молодости, но не носим же по углам.

— Сашенька, ты Оксану к нам приводи опять, — шмыгая носом и утирая слезы, попросила мама. — Вместе приводите. Пусть не думает, что мы о ней плохое что… Вы мои сыновья, кто бы что ни говорил там, мои! Наши с папой. А раз она ваша, то и Оксана наша теперь. Я и за вас глаза кому хочешь повыцарапываю, и за нее, пусть только попробуют обидеть!

— Ма, па, спасибо, — каркнул я, почувствовав внезапно, что у самого чего-то перед глазами помутнело и в горле комок. И попустило так внутри — охренеть как! Вроде как был камнями набит — и раз, и только воздух. И дышу. — Спасибо вам, что вы такие у нас. Люблю вас.

Глава 37

Оксана

— Михаил Константинович, простите, что лезу со свои мнением, но мне кажется, что смешанная группа не очень верное решение, — промямлила я, проскользнув в кабинет за Корниловым.

— Можешь аргументировать свое мнение, Ксюша? — коротко глянул он на меня и взял со стола какие-то бумаги, начав их просматривать.

— Ну… понимаете… все же молодые парни и девушки … и… отвлекаются на это вместо того, чтобы уделять все внимание обучению.

Ага, и я самая первая среди отвлекающихся. Потому что братья Бобровы дисциплинированно являются на каждое занятие и тренировку и располагаются в непосредственной близости от меня. Садятся сзади в кабинете на теории, так что я потею и ерзаю, ощущая на себе их взгляды. Голодные, ласкающие совершенно порочно, и они и не думают их бесстыдно отводить, когда, не выдержав, оборачиваюсь. И я режусь буквально в кровь об острейшую нужду и тоску в них, что прямо зеркальное отражение моих собственных.

А во время тренировок в зале они так и норовят встать в качестве спарринг партнеров и это совсем уж жесть для меня. Потому что, если взгляды еще как-то могу перенести, не теряя внешнего самообладания, то прикосновения, что неизбежны при обучении рукопашке — это адское испытание для меня. Стоит Саше или Леше только коснуться, и кожа вспыхивает, кидает в пот, как при лютой лихорадке, не говоря уже о позорном протекании в другом месте. Да я, к своему стыду, вынуждена таскать на работу и занятия кучу ежедневок, чтобы не опозориться окончательно перед всеми.

— Оксана, а разве работать нашим ребятам придется потом в безлюдном или четко отфильтрованном по половому признаку пространстве?

— Нет конечно, — вынуждена была со вздохом признать я.

А вот мне поработать в таком пространстве совсем не помешало бы. По крайней мере до тех пор, пока вот так жечь заживо и мотать в эмоциях не перестанет. Уже вторая неделя прошла после моего с братьями разрыва, а мне все ничуть не легче. Наоборот, становиться все хуже и хуже. И что это за разрыв такой дурацкий, если они целыми днями торчат в офисе и мелькают перед глазами, слышу из голоса и вся кожа мигом в мурашках. При этом ничего кроме дежурных «привет» и «как дела?» адресованных мне и не бывает. Ни слова о том, что было, ни попытки заговорить о том, чтобы вернуться к этому… Вот еще вчера были мы, ближе друг другу некуда, а на завтра чужие, едва знакомые люди. Казалось бы. Если бы не эти их взгляды.

На людях я горю от желания и ревности, потому что некоторые девчонки из группы откровенно пытаются флиртовать с моими Бобровыми… То есть просто с братьями Бобровыми, само собой. И то, что Лекс хранит свою обычную угрюмую мину, Леша отвечает только на приветствия и вопросы по существу, не вступая в свободное общение, никак не помогает моему самообладанию. Хотя все имеют полное право. И Бобровы и девчонки. А оставаясь наедине с собой я вообще впадаю в глухую тоску, потому что слезы выплаканы в первые дни, когда болело еще остро. Сейчас тоже не слишком то притупилось, перешло в пронзительную хронику. Пронзительную в прямом смысле, потому что во мне будто множатся с каждым днем сквозные раны, по незаживающим краям которых злобно хлещет ледяной ветер.

— Оксана, я сформировал смешанную группу умышленно, мне нужно как можно скорее отсортировать тех, кто пришел реально учиться и работать в дальнейшем так, как нужно нам, а кто просто из любопытства или же даже чисто именно ради флирта в необычных условиях. Я не осуждаю ничьих усилий по устройству личной жизни, но эти кандидатуры уже внесены в списки на вылет.

— На вылет? — вскинула я голову, взглянув на него встревоженно, — А …

— Есть ли там Бобровы? — озвучил дядя Миша то, на что не решилась я. — Да, безусловно.

— Но почему? За что их то? — возмутилась я.

— За то, что единственный объект охраны, интересующий их — это ты, Оксана. Они, собственно, ради тебя и вернулись в «Орион» и ни для кого это не секрет.

— То есть вы их собираетесь выгнать из группы из-за меня? — меня разрывало между импульсом гневно уставиться на него и спрятать взгляд, уходя от беспощадности от его последних слов. — Давайте тогда уж лучше уйду я! Они же хотят эту работу!

— Хотят они… кхм… не работу. Скажу больше, она им больше не подходит, и они меня как кандидаты на должности личных охранников для ВИПов больше не устраивают категорически.

— Но как же так?! — опешила я. — Раньше же вы их хотели взять.

— Раньше были исходные обстоятельства иными, девочка. Теперь они больше не свободные молодые люди, что смогут неделями находиться при заказчике неотлучно.

— Почему же не свободные?

— Оксан, разве мне нужно еще раз повторить то, что я уже озвучил выше? Если тебе полегчает, то скажу: я уберу их из группы вне зависимости от того, останешься ты или нет. Ты по факту не член группы и не участник процесса обучения будущего персонала, а просто посещаешь занятия по личной инициативе. А что касается семейного статуса Бобровых… — я вскинула голову, но нарвалась на его прямой, не позволяющий возразить взгляд и промолчала. — и ваших отношений — я не стану сейчас спорить или в чем-то убеждать тебя. Бессмысленно пытаться переубедить человека, который осмысленно хочет заблуждаться. Если у тебя все, то мне нужно поработать.

Я кивнула и ушла из кабинета. Остаток дня провела как в тумане, безуспешно пытаясь отвлечься от размышлений на реал, но стоило только остаться одной в приемной и мысли заходили на новый круг по тому же курсу. А правильно ли было расставаться? В тот самый первый ужасный момент мне казалось — да, без вариантов. Но разве я не мечтала научиться наконец противостоять всем своим страхам и любому давлению? А отказавшись от Леши и Саши, сама добровольно не поддалась ли я как раз тому, с чем намерена бороться? Струсила, уступила при появлении первой же трудности. Отказалась даже пытаться пройти испытание общим неприятием наших отношений. Ну и где же тогда борьба? Где работа над собой? Опять в себя, в раковину, на глубину от всех, вместо прямой спины и гордого отважного взгляда вперед. Слабачка! Тряпка безвольная!

Вместе не смогла и без них не могу. И с каждым днем начинаю понимать, что и не хочу. Вот зачем мне этого хотеть? Зачем было из страны постоянного страха переселяться в пространство перманентной глухой тоски с кратким отпуском на фонтанирующем ослепительными красками островке счастья? Почему я не стала бороться за то, чтобы этот наш остров стал родным домом, постоянным уютным жилищем, нашей крепостью? Смотри выше: потому что слабачка и трусиха и не верю на самом деле, что заслуживаю счастья. Ну вот и приехали снова к моему прошлому и тому, что старательно вколачивал в мои мозги Швец. Этот гад снова побеждает. Снова и раз за разом, а я проигрываю!

Поймав себя на том, что просто задыхаюсь, я выскочила из приемной и практически побежала до комнаты отдыха ребят из опергруппы, ведь Бобровы там торчали постоянно, когда не испытывали мою выдержку на занятиях. Вломилась внутрь и обвела примолкших мужчин наверняка ошалевшим взглядом, не находя тех, кто нужен был мне внезапно немедленно.

— Что-то случилось, Оксана Александровна? — спросил меня наконец Витя Чайка.

— А Лекс и… То есть, Бобровы не тут разве?

— Эммм… — парни стали понимающе и даже, как мне почудилось радостно переглядываться, — Были вот недавно, но ушли. Дела какие-то.

— Ясно… — попятилась я, сникая от разочарования и смущения.

С чего это ты, Оксана решила, что они станут и дальше сидеть тут, и дожидаться твоего явления с осознанием собственной тупости и трусости? Может и вовсе уже поздно. Тоже мне, нашлась пуп земли и центр вселенной.

— Оксана Александровна, может я чем помогу? — с лукавой улыбкой шагнул вперед Арсен Галстян.

— На место сядь, — пихнули его парни и я закрыла дверь.

Домой не шла — плелась еле-еле с ощущением, что на плечах камней навалено и к ногам гири привязаны. Поздно? Уже поздно? Для всего. Для второго шанса, для признания, что нужны и не вздохнуть без них, что холодно и пусто внутри, когда не рядом. Уже все, не вернуть? И если и верну моих мужчин, то как им поверить, что не запаникую в любой момент снова и не откажусь от них?

Лекса у моего подъезда заметила сразу, как только вошла во двор, свернув с аллеи. Он стоял перед лавками, высокий, широкоплечий, такой невыносимо мой и смотрел прямо на меня, будто знал в какой момент я должна появиться. Замерла на месте, а он, не разрывая визуального контакта, взял с лавочки здоровенный букет и улыбнулся. Как только он умел, что сразу обмираешь. Мне дышать стало нечем от нахлынувшего бешеным потоком счастья и облегчения. Пришел! Не поздно! Не поздно!!! Рванулась вперед, все ускоряя шаг, нашаривая глазами Лешу и не находя его. В поле зрения попала одинокая женская фигура через два подъезда от моего, мелькнуло что-то в голове… тревога, но глаза тут же нашли моего мужчину, и она стала испаряться. Однако, совсем не исчезла, и я уже целенаправленно, а не мельком посмотрела на женщину и похолодела, узнавая Светлану Кирилловну — мать Матвея.

И тут мир вокруг сорвался с места, изменяясь стремительно, выстраиваясь под угол моего пусть еще совсем нового, но уже зацепившегося в сознании зрения, появившегося благодаря занятиям у дяди Миши.

Я перехватываю напряженно предвкушающий взгляд женщины и понимаю, что она смотрит уже не на меня, а за мою спину.

Одновременно с этим Лекс срывается с места, отшвырнув букет, а я стремительно разворачиваюсь назад.

Слышу крик Леши «Беги, Ксюха!» и сразу вижу его, несущегося от брошенной посреди дороги машины и незнакомца в куртке с капюшоном прямо перед собой, что уже отвел назад руку с банкой мерзко-желтоватой густой жидкости, готовясь выплеснуть ее мне в лицо.

Вижу и понимаю, что и Лекс и Леша не успевают. Самую малость, на секунды, но безнадежно, а значит я сама за себя. Пришло время.

Мыслей нет, делаю то, чему учили эти две недели. Максимально приседаю, по сути бухаюсь на колени, уходя от уже летящего потока смертоносной гадости, группируюсь и рыбкой ныряю в ноги нападавшего.

Врезаюсь плечом в его колени, валя через себя за спину, в лужу кислоты, предназначавшейся мне и не поднимаясь, прямо на четвереньках рвусь вперед, создавая максимум дистанции.

И вот тут уже налетают парни, ставят на ноги, Лекс рвет с моих плеч офисный пиджачок, Алеша осматривает-щупает всю, нападавший дико орет и пытается убежать. Леша четкой подсечкой сбивает его опять с ног и тот остается на земле, катаясь с воплями, выставив перед собой обожженные руки.

Выбегают соседи, добавляя хаоса. Парни требуют ответа не задело ли меня, я заверяю их десять раз что цела, просто ободрала немного ладони и колени, зачем-то требую, чтобы они успели поймать мать Швеца и Лекс послушно уноситься.

Кто-то поливает пострадавшего наемника Светланы Кирилловны водой из шланга, что выведен на улицу для полива придомовых клумб. Лекс возвращается, волоча за собой отчаянно сопротивляющуюся гадину. Увидев ее, мужчина на земле снова начинает орать, проклиная ее. Она не обращает внимания на это и изливает свое море ярости и проклятий на меня, тварь, испоганившую жизнь ее мальчику. Леша закрывает мне уши ладонями и утыкает лицом в свою грудь, и я тону в его родном аромате, способном защитить меня от любой беды и ненависти в этом мире. Верю в это, внезапно верю сразу и как в аксиому, доказательств не требующую.

Какое-то время спустя приезжает Скорая и милиция. Опять осмотр места происшествия, опрос, составление заявления и дача свидетельских показаний. Господи, это хоть когда-то уже кончиться в моей жизни?

* * *

Только когда на улице уже стемнело, мы наконец поднялись в мою квартиру. Я чувствовала себя адски измотанной, но при этом наконец совершенно свободной и … исцеленной что ли, не взирая на ноющие ладони и колени, которые медики обработали на месте по-быстрому.

— Кушать хочешь? — спросил Лекс, я помотала головой.

— Давай чайку зеленого, а, Ксюха? — предложил Леша, озабоченно поглядывая на меня, заботливо усаженную на табурет на кухне Сашей.

А я смотрела на них и не могла насмотреться, хотя видела же уже сегодня, а такое чувство, что на век расставались. И моя кухня снова такая крошечная, тесная, когда они оба тут и так уютно-мирно-тепло-тепло. Нет больше гулкой, рвущей сердце пустоты ни в доме, ни у меня внутри. Только бы так все теперь и оставалось.

— Не хочу я чай. Я хочу, чтобы вы вернулись. — вывалила то, что рвалось из души.

— В смысле? — нахмурился недоуменно Лекс, — Откуда? Мы че, куда-то уходили?

— Но я же… прогнала вас.

— И че? — фыркнул Алеша. — Это что ли повод уходить?

— Нет?

— Не-а. Мы тебе дали поостыть. Папа так всегда делал, когда мама сердилась. — пояснил брат-весельчак, а Лекс согласно кивал, подтверждая. — Вот и мы потусили неподалеку и обратно причалили. — потусили, это значит по-прежнему были все время рядом, на работе явно, после — незаметно. Не уходили. Не уходили! Совсем! Люблю их. — Никаких уходов, мороженка. Так, только не реви! Теперь то чего реветь? Все же хорошо уже.

Я протянула к ним руки, как ребенок, что проситься на ручки к самым родным на белом свете людям и действительно заревела уже в голос. Лекс рванулся ко мне первым, подхватил, зацеловал, затискал, нехотя передал брату, но не отстранился, сопел мне в волосы, бормоча нежности и прижимаясь сзади.

— Хочу так всегда, — сквозь всхлипы сказала я.

— Не обещаю, что готовы обходиться только этим, — хохотнул Алеша, толкнувшись намекающе бедрами между моих ног, — Но общий принцип уловили, малыш. Будет исполнено.

— Я не боюсь. Не боюсь больше. Слышите? Не откажусь от вас. Никогда-никогда.

— Конечно не откажешься, малыш, — фыркнул в мой затылок Саша, — Кто же тебе это позволит. А сейчас пошли в кровать, христом-богом прошу. Две недели, Оксан. Две сраные недели.

Эпилог

Алексей

Все же Лекс у нас с Ксюхой тот еще феномен мужеского роду. Вот скольким мужикам в этой жизни везет найти любимую женщину, чье отношение к сексу и аппетиты в нем совпадают с твоими идеально? Даже если ты сам уверен, что у тебя в черепушке не обошлось без изъяна и фантазии у тебя те еще. А женщину, что совпадает сразу с двумя? А согласную на секс втроем? И алле! Не путать это с примитивным блядством у тех баб, что готовы и вдесятером и «совпадать» с любым, кто готов вставить. Мы и мороженка это, сука иной абсолютно космический уровень совпадения, когда не можешь никак натрахаться с ней одной, потому что это она, потому что не просто трахать хочешь, а впаиваться, врастать, жить в ней и для нее. Это когда она кончает с братом, а ты смотришь и чуешь, что по хребту лавовая река, яйца поджимаются и в паху дергает, как будто она твой член в себе сжимает и часть их общего кайфа в тебя переливается. Охеренно! И на самом деле вообще не про голый секс.

Так, о чем это я? А! Лекс — зараза упертая. Даже баран, я бы сказал. Потому что нам по жизни женщина-сокровище обломилась, которая хочет попробовать не просто секс втроем, а двойное проникновение, а он не желает и слушать об этом уже два месяца к ряду. Типа это перебор. И присоединиться к нам с Ксюхой в шестьдесят девятой ему перебор. Видишь ли, его член перед моим лицом или мой перед его — это чересчур. И анал для него — та же история. И сколько я не заводил с ним беседы на эти темы, что, мол, хер ли отказываться от того, чего даже не попробовал и девочку нашу обделять. Нет же, вбил себе в башку, что мы ее порвем или даже просто сделаем больно. А ему это серпом по яйцам, одна мысль только — и все упало, мол и не заикайся, короче. Ага, упало. Типа я глухой и сопение его не слышал озабоченное, стоит тему поднять и пятна, мигом вылезающие на скулах, не замечаю. И то, как голос ломается сразу, глаза шальные и злиться начинает, будто скипидара в задницу схлопотал. Не хочет он понимать, что внутри отношений нельзя «вот тут можно и нормально, а вот тут уже запрет». Между нами все можно, лишь бы всем подходило. Вот и че с ним делать? Я уже почти отчаялся. Я, но не Ксюха. Потому что она у нас податливая, мягкая, неконфликтная, нежная, спорить терпеть не может, но если чего-то хочет — хрен уступит. И сначала то такой была, а теперь, когда в группе тельников подготовку прошла и продолжила обучаться рукопашке — прям жестючкой у нас стала. Властные нотки то и дело стали проскакивать в тоне, а меня от этого аж ведет. И тело у нее и так-то роскошное просто было, а сейчас вообще отвал башки. Прижмешь, а она словно ртуть. Сильная, гибкая, ласкается — как упругой жидкостью по тебе течет снаружи и в бошку шибает — моментально пьян.

А-а-а! Вот опять! Меня уже прямо поколачивает. А все почему? Потому что Ксюха сейчас в ванной, готовиться, Лекс где-то на подходе к дому и у нас таки будет настоящий секс втроем. Ксюхе надоело ждать пока болван братан сам сподобится. А если она решила, что будет, то позняк метаться и никуда Лексу не деться. Фу-у-ух, чего же жарко то так?

Александр

Я не стал дожидаться лифта, понесся наверх пешком, перескакивая через три ступеньки. Оксана звонила и просила не задерживаться. А что это значит? Наша девочка в настроении. В принципе она всегда в настроении, но бывают моменты, когда прямо невтерпеж ей, и я тащусь охереть просто от нее тогда. Она жадная такая бывает, требовательная, ненасытная. Прошлый раз нам с братом такой минет обломился от нее в подобном состоянии — я час после ног не чуял, ползал на полусогнутых за ней мордой счастливой в макушку тыкаясь, а в процессе чуть не сдох. Какой там до этого порнухе галимой, где в подобных сценах все постановочное и фальшивое. Стоны наигранные уши режут и в зевоту тянет через пять минут. А у нас был взрыв мозга. В тесной прихожке, прямо у дверей, толкнула обоих плечом к плечу к двери и такое устроила… Я думал затылком дыру пробью в двери. Как соседи ментов не вызвали, ведь пошумели мы знатно. Гребаный зверинец на выезде с рыком, матом и едва ли не воплями. Уму же не постижимо как можно молча перенести то, что твоя женщина сосет тебе и брату, так, словно душу твою выпить так хочет, трется как кошка лицом, облизывает, урча от жадности, берет так глубоко, что слезы по щекам ручьем, а у тебя глаза выкатываются и наслаждается этим настолько откровенно, что крышу забросило в стратосферу. И пусть кому-то это непотребство п*здец какое и голая пошлятина. Пох нам, потому что не было в действе ни грамма пошлости. Дикость, жажда, похоть — да. А пошлости нет, потому как она бывает там, где нет откровенности, настоящего желания, а это не про нас.

В прихожей было темно и тихо, на кухне тоже никого похоже. А вот из комнаты доносились звуки, что стали для меня уже самыми любимыми и заводящими в мире. Тихие стоны наслаждения Оксаны, которые вещают мне вернее некуда — она уже заведена. А может они с Лехой меня не дождались и уже вовсю…

В жар кинуло так, что аж пошатнулся. Я знал, что у меня проблемы кой-какие в нашем интиме. А еще знал, что, щадя мою дебильну упертость Оксана и Леха практикуют анальные игры в мое отсутствие. И возможно сейчас как раз этим они и занимаются. Тем, из чего я себя по дурости исключил. В пах будто кто с ноги впорол, так накрыло одномоментно и жестко лютой похотью. Исключил, но не значит, что не хотел. Просто… ну вот как сначала жестко в отказ пойти, а потом такой «ой, нет, я передумал, пустите меня тоже». Стремно.

— Саша? — позвала Окси, и я шагнул в комнату.

Она верхом на голом Лехе, сидящем посреди комнаты на стуле, обнаженная, запрокинула голову, подставляя шею под его рот и прося и моего поцелуя. Бля, для меня это лучшее зрелище по возвращению домой. Срать что об этом могут думать вокруг.

Наклонился, целуя ее, проскальзывая жадными ладонями и на ее груди. Горячая она уже, то самое мое самое любимое состояние, когда девочка наша уже порох — одна искра и взорвет всех троих. Но я поторопился чуть с выводами.

— Раздевайся! — велела Окси, разорвав поцелуй и ускользнув от обоих. — Я хочу сегодня нечто новое попробовать.

Вот о чем меня дважды просить не надо — так это скидывать одежки, когда моя синеглазка желает воспользоваться моим членом.

— Ложись, — кивнула на кровать — наше первое общее приобретение. Ведь диван таки не выжил, сломался под нами прямо в процессе, не остановив его однако.

Вытянулся на спине, коротко зыркнув на так и оставшегося сидеть на стуле Леху. Ведь точно что-то затевают, хитрожопые. Но походу я дозрел до чего угодно. Брат ведь прав с самого начала — какая к херам разница, что мы творим в постели и насколько это не вяжется с общепринятым — главное, чтобы нам это было в кайф. Но никакой боли для Оксаны. Тут для меня табу полное. Я не буду никогда участвовать в том, что причинит ей боль, хватило этого в ее жизни.

Окси скользнула в кровать, оседлав меня и черепушка опустела мигом, а ягодицы и бедра напряглись, создавая еще больше желанного трения и давления. Она вытянулась на мне, потеревшись своей грудью о мою и добравшись до губ, и я не смог сдержать стона в ее рот. Как же, бл*дь, хорошо, вот так, сразу от первого же полного контакта кожа к коже, губы к губам. Вкус ее выстреливает в мозг, как прямая инъекция мощного дурмана, жаркая влажность между ее ног на моем стволе — пытка сладкая. Совсем рядом, но еще недоступна.

Окси разорвала поцелуй и приподнялась, подставляя мне уже свою грудь, а вот лапы загребущие поймала и подняла наверх, интригуя меня. Нечто скользкое и прохладное скользнуло по моим запястьям и с трудом оторвавшись от ее сосков я запрокинул голову, чтобы пронаблюдать, как она привязывает мои конечности к изголовью черной гладкой лентой, по виду шелковой.

— Хм… Ты что задумала?

— Превратить тебя на время в инструмент для моего наслаждения. Ты против?

— Я всегда за все, что тебе в кайф. — ответил и зыркнул снова на Леху.

Сидит, нас глазами жрет, вспотел и в стул по бокам руками вцепился. Что же вы затеяли, а?

— Не боишься? — шепнула Оксана мне в ухо, послав новую волну мурашек.

— Пффф! — фыркнул насмешливо, самую малость, однако, очкуя. — Если ты не планируешь ничего в меня засовывать, то делай что хочешь, лишь бы ты кончала.

Видел я в порнухе такие фокусы со связыванием, но мне попадались исключительно сюжеты с привязыванием девушек и не все они обходились без жести. Хотя она и была якобы им в кайф, но за бабки чего только не изобразишь. Я еще понимаю по попе хлопнуть в порыве страсти, но плетками хлестать или совать не пойми что, куда оно не надо… Не, не мое однозначно даже на посмотреть.

Привязав мне руки, Окси снова принялась целовать меня и тереться всем телом, постанывая и поглощая мои стоны. Еще одна лента легла на мой лоб и вот она лишила меня и возможности видеть, завязав глаза. Все интереснее, однако и заводит ведь внезапно не на шутку. Я пару раз забывался, вскидывал голову и дергал руками, желая видеть и сграбастать ее и рычал в легком разочаровании поначалу. Но спустя некоторое время недовольство это странно трансформировалось в совершенно новый кайф. Я ничего не мог сделать, только лежать, ерзая под своей женщиной и наслаждаться ее ласками. Осознание этого само по себе прокатилось по мне с макушки до пальцев ног, сделав вдруг каким-то одним сплошным оголенным нервом. А моя девочка не щадила ничуть, целовала, лизала, прикусывала мою кожу на шее, груди, спускалась на живот. Дразнила, обдувая мокрый от нашей общей влаги ствол и головку, заставляя дергаться, как он жгучих разрядов, биться затылком о подушку и взбрыкивать, просясь в ее рот. Пока молча, но чую — долго я такой пытки не выдержу, начну и умолять и требовать.

Но оказалось, Окси еще не пытала, только разогревалась. Ее прикосновения пропали, матрас заколыхался, я уловил тяжелое, надрывное дыхание Лехи справа.

— Ох, сука-сука-сука… — простонал он гортанно, а дальше мой слух взорвали самые порочные и ох*енные в мире звуки.

Меня выгнуло дугой без малейшего касания, когда перед лишенными возможности видеть глазами полыхнуло видение того, как синеглазка принимает брата в свой рот. Я буквально видел, ведомый влажными звуками, как он толкается между ее губ раз за разом, как стискивает кулаки, удерживая себя на грани, как его ведет от жара, узости, глубины позволенного проникновения, но больше всего от убивающего к хренам взгляда Окси! Я хочу это все и прямо сейчас или сдохну нахер!

Снова выгнуло, и я зарычал, уже не в состоянии сказать что-то членораздельное. Дышать не могу, какой там говорить!

— Хочешь, Лекс? — зашептала Оксана, очутившись снова на мне. — Хочешь меня?

Да это не зовется «хочешь». Это, сука, нечто за гранью. Не возбуждение, а сжигание заживо. Я уже не соображал ничего, метался как в лихорадке и только разве что чудом дурацким лентам удавалось удержать мои руки. Кровать подо мной ходила ходуном, простыня промокла от пота, мышцы дергало все. Я извивался и взбрыкивал, упираясь пятками, под распластавшейся на моей груди Окси, стремясь найти идеальный угол, чтобы засадить уже по самые яйца.

— Сядь на меня! Сейчас! — потребовал я, подкидывая ее бедрами и тут же прикусил язык, лязгнув зубами, когда гудящей как под током головке позволено было наконец протолкнуться в мокрый жар.

Как же невыносимо тесно! Как же она довела меня.

Повязка сдвинулась с моих глаз, как только проникновение стало полным и я с секундным опозданием осознал, что ощущаю то, чего не чувствовал никогда прежде. Еле смог открыть зенки и увидел сквозь пелену кайфа искаженное наслаждением лицо брата за плечом Оксаны. Мгновенная вспышка ярости тут же трансформировалась, вливаясь в общее вожделение и поднимая его уровень в хреналлион раз.

— Ах вы засранцы хитрые! — простонал я не в состоянии уже остановиться. — Леха, я тебя убью потом!

— Лекс, смотри только на меня, — простонала Оксана, положив одну ладонь на мою щеку, а вторую запрокинув, чтобы привлечь брата еще ближе. — На меня, малыш. Смотри, как мне хорошо. Смотри и двигайся, умоляю!

И я посмотрел. В ее одурманенное наслаждением лицо с полуприкрытыми глазами и улетел. Ничего не осталось, мира вокруг не стало, только ее чистейший кайф, что она получала от нас и нам же возвращала стократно. Хер с тобой, братан, живи. И в следующий раз внизу будешь ты.

Оксана

— После такого ты обязана на нас жениться, — прохрипел сквозь еще неуспокоившееся дыхание Лекс мне, бессильно распластавшейся на его груди.

— Угу, однозначно. — хрипло поддакнул Леша, падая на бок рядом с нами.

Я же их слова едва понимала, оглушенная новыми чувственными впечатлениями. С ума сойти. С УМА СОЙТИ!!! И обратно не вернуться. Я предвкушала нечто особенное, но чтобы настолько оглушительно… Нет, к такому меня жизнь не готовила, что говориться. Ощущения за гранью. Это и есть то самое, после чего ты уже никогда не будешь прежней?

— Окси? — окликнул мужчина подо мной.

— М?

— Ты в порядке?

— Лучше всех на свете. — пробормотала мало внятно. — Люблю вас.