Возвращение Крауч Блейк
– Потому что произошло именно то, о чем я тебя предупреждала. Ящик Пандоры распахнулся. И я не знаю, как его снова закрыть.
Слейд отправляется к раковине, плещет водой себе в лицо. Снова подходит к стеклу.
– Как нам остановить мертвые воспоминания? – настаивает она.
– В одной временной линии вы меня подставили под пули. В другой – похитили. Позвольте поинтересоваться, с чего я должен вам помогать?
– Может, потому, что в тебе осталось хоть что-то человеческое?
– Человечество заслужило свой шанс вырваться из оков времени. Шанс на истинный прогресс. Дело всей твоей жизни – кресло. Моей – подарить его людям.
Барри чувствует, как внутри закипает гнев.
– Послушай меня, Маркус, – говорит он. – Никакого прогресса не происходит. Прямо сейчас мир вспоминает про кресло памяти, а за мертвыми воспоминаниями последует ядерный апокалипсис.
– Почему бы это?
– Потому что противник думает, что США меняют историю.
– Это по-твоему, – возражает Слейд. – А по-моему, ты мне просто мозги компостируешь.
Барри встает и тоже шагает к стеклу.
– Я видел слишком много ужасов, их на тысячу жизней хватит. Нас с Хеленой чуть не убило ракетной атакой в Денвере. Я наблюдал, как взлетает на воздух Нью-Йорк. Сотни миллионов человек только что ясно вспомнили, как четырежды погибли от ядерной бомбардировки.
Хелена показывает Барри телефон:
– Пришло предупреждение об атаке. Я иду в лабораторию.
– Обожди минутку, – просит Барри.
– Мы слишком близко от Сан-Франциско. Мы это уже обсуждали.
Барри яростно смотрит на Слейда сквозь стекло:
– Что это за особая дорога?
Слейд отходит и садится на койку.
– Я семьдесят лет прожил ради этого вопроса, а ты вместо ответа будешь в пол таращиться? – рычит Барри.
Хелена мягко кладет ладонь ему на плечо.
– Мне нужно идти.
– Подожди.
– Я не могу. И ты это знаешь. Я люблю тебя. Увидимся в следующий раз, продолжим работать над кротовыми норами. Что нам еще остается?
Барри оборачивается, чтобы ее поцловать. Потом Хелена убегает, ее торопливые шаги цокают по металлу спиральной лестницы.
В подвале теперь только Барри и Слейд. Барри достает телефон и показывает Слейду сообщение о воздушной тревоге, о ракетной атаке на множественные цели в Соединенных Штатах.
Слейд ухмыляется:
– Я ж говорил – ты меня убил, похитил и сейчас, надо полагать, нагло врешь прямо в глаза.
– Это правда. Я клянусь!
– Докажи, что это не фальшивое сообщение, которое ты сам себе послал. Я хочу видеть все своими глазами – или пошел в задницу.
– Времени нет.
– Я никуда не тороплюсь.
Барри шагает к стеклянной двери, достает ключи и отпирает замок.
– Что? – удивляется Слейд. – Думаешь выбить из меня ответ?
Барри действительно с огромным удовольствием расколотил бы ему сейчас башку об стену.
– Идем, – говорит он.
– Куда?
– Посмотрим на конец света вместе.
Они поднимаются по лестнице, идут между стойлами, выходят из конюшни и шагают по высокой траве к вершине холма, пока не оказываются высоко над ранчо. Взошла луна, местность вокруг хорошо видна. В нескольких милях к западу лунный свет переливается на волнах Тихого океана. На юге мерцают огни Сан-Франциско.
Какое-то время они молча сидят на траве, потом Барри спрашивает:
– Зачем ты убил Хелену в первой временной линии?
Слейд вздыхает.
– Я был никем. И ничем. Брел по жизни, словно лунатик. И тут передо мной открывается… дар. Возможность прожить все заново. Думай обо мне что хочешь, но я все же поделился креслом с другими.
Над «Золотыми воротами» расцветает шар ослепительно-белого света, озарив небо и море сильнее, чем в ярчайший полдень. Барри инстинктивно отводит взгляд. Когда он снова смотрит в ту сторону, видно, как ударная волна распространяется по заливу к центру города.
Когда над Пало-Альто взрывается вторая боеголовка, Барри переводит взгляд на Слейда:
– Как по-твоему, сколько людей умерло в этой вспышке за долю секунды? И сколько еще умрет в муках от радиации в ближайшие несколько часов, если Хелена не оборвет временную линию? В Сан-Франциско сейчас то же самое, что и по всей Америке. И в городах наших союзников. А мы в ответ шарахнули всем арсеналом по России и Китаю. Вот к чему привели твои величественные мечты! И это происходит в пятый раз. А ты, зная, что вся эта кровь на твоих руках, так и будешь тут сидеть? Маркус, ты вовсе не дал человечеству прогресс, ты нас на муки обрек! У человечества после этого нет будущего!
Слейд без какого-либо выражения на лице смотрит, как в небеса вздымаются, подобно гигантским факелам, два огненных столба. Освещение в Сан-Франциско, Окленде и Сан-Хосе погасло, но сами города тлеют, словно угли разбросанного костра.
До них доходит звуковая волна от первого взрыва, она подобна грому пушечного выстрела, отдающемуся эхом в холмах. Земля под ногами вздрагивает.
Слейд потирает свои голые предплечья.
– Вам нужно вернуться в самое начало.
– Мы уже пытались. И не один раз. Хелена возвращается в тысяча девятьсот восемьдесят шестой…
– Вы мыслите линейно. Нужно в начало не этой временной линии возвращаться. И не предыдущих пяти или там шести. А туда, откуда все началось – в первоначальную линию.
– Она осталась только в мертвых воспоминаниях.
– Именно. Нужно туда вернуться и все перезапустить. Это единственный способ сделать так, чтобы люди ничего не вспомнили.
– Но мертвое воспоминание нельзя записать!
– А вы пробовали?
– Нет.
– Действительно, это так сложно, что сложней и не придумаешь. Скорее всего ничего не получится, что означает смерть. Но возможность существует.
– Откуда ты знаешь?
– Хелена нашла этот способ – у меня на платформе.
– Врешь. Если бы она его нашла…
Слейд смеется:
– Тормозишь, Барри. Я-то откуда, по-твоему, знаю, что способ действительно работает? Потому что сам им воспользовался, как только мы его нашли. Вернулся в мертвое воспоминание и перезапустил временную линию, прежде чем Хелена сама сообразила. – Он щелкает пальцами. – Бабах – и стер ее память об этом открытии. Ее и всех остальных.
– Зачем?
– Потому что любой, кто про это знает, мог бы поступить так, как ты сейчас предлагаешь. Мог бы отнять у меня кресло, сделать так, чтобы его вообще никогда не было. – Слейд смотрит Барри в глаза, в его зрачках отражается пламя пылающих городов. – Я был никем. Последним торчком. Профукал собственную жизнь. Кресло сделало меня особенным. Дало шанс изменить весь ход истории. Такими вещами рисковать не станешь. – Он качает головой, улыбается. – И потом, в этом, согласись, есть определенная элегантность. Воспользоваться открытием, чтобы его же и стереть.
– И откуда именно все началось?
– В первоначальной временной линии я убил Хелену пятого ноября две тысячи восемнадцатого года. Вернитесь как можно ближе к тому дню и… остановите меня.
– Но как мы…
Очередная вспышка, озарившая все море, – в нескольких сотнях миль к югу.
– Двигай, – торопит Слейд. – Если ты не доберешься до Хелены прежде, чем она умрет в капсуле, ты обо всем этом не вспомнишь до следующего…
Барри уже несется вниз по холму к дому, одновременно выковыривая из кармана телефон, спотыкается и падает, снова вскакивает, успевает набрать номер. Дальше он бежит к сияющему огнями дому, держа телефон рядом с ухом.
Гудок.
Гудок.
Приходит звук от второго взрыва.
Телефон все еще звонит.
Переключается на автоответчик.
Он швыряет его наземь. Холм уже кончился, дом прямо перед ним, едкий пот застилает глаза.
– Хелена! Подожди! – вопит Барри.
Их дом – большой загородный особняк, выстроенный рядом с вьющейся по дну долины речкой. Барри взбегает по крыльцу, врывается в дверь и, не переставая выкрикивать имя Хелены, несется через гостиную, опрокинув столик рядом с креслом – стакан с водой вдребезги разбивается о кафельный пол. В восточное крыло, мимо главной спальни, в самый конец коридора – там стоит распахнутой сейфовая дверь лаборатории.
– Хелена, стой!
По лестнице он слетает вниз, в подземную лабораторию, где находятся кресло и депривационная капсула. У них есть ответ. Или, во всяком случае, что-то, что они могли бы попробовать сейчас, а не через тридцать три года. По лицу Слейда, освещенному пламенем ядерных пожаров, было ясно, что он не лжет. Он внезапно осознал, что натворил. Сколько страданий принес.
Барри уже в лаборатории. Хелены не видно – значит, она в депривационной капсуле. То же самое подтверждают и экраны терминала, на одном мигает красная надпись: «ЗАФИКСИРОВАН ВЫБРОС ДМТ».
Барри кидается к капсуле, дергает люк, чтобы его открыть…
Мир останавливается.
Лаборатория начинает выцветать.
Внутри Барри надрывается от вопля – это надо остановить, у него есть ответ!
Но он не может ни крикнуть, ни пошевелиться.
Хелена умерла, а вместе с ней и временная линия.
* * *
Барри осознает, что лежит на боку в полной темноте.
Когда он садится, его движение приводит в действие панель ламп над головой, она сперва тускло, потом все ярче заполняет теплым светом небольшую комнату без окон – кровать, шкаф, тумбочка.
Барри сбрасывает одеяло и выбирается из кровати, его слегка пошатывает.
За дверью – стерильный коридор. Через пятнадцать метров он упирается в основной проход, пошире, куда выходят еще три коридора, а с противоположной стороны прохода открывается вид на жилое пространство этажом ниже. Барри видит просторную кухню. Столы для бильярда и настольного тенниса.
И большой работающий телевизор, картинка – женское лицо – на паузе. Лицо ему смутно знакомо, но имени он не помнит. Вся его жизнь словно бы спряталась в норку, и он никак не может ее ухватить и вытянуть наружу.
– Эй, кто-нибудь!
Голос эхом отдается от стен.
Ответа нет.
Барри идет через основной проход, минует табличку, прикрепленную к стене рядом со следующим коридором. «Крыло 2 – Уровень 2 – Лаборатория». И еще одну. «Крыло 1 – Уровень 2 – Кабинеты». Спускается по лестнице, выходит на главный уровень.
Перед ним – вестибюль с небольшим уклоном, с каждым шагом по нему делается все холодней. Вестибюль заканчивается дверью вида столь сложного, что она могла бы служить люком космического корабля. Цифровая панель на стене рядом с выходом отображает в реальном времени погодные условия.
Ветер: северо-восточный, 56,2 миль/ч, 90,45 км/ч
Температура воздуха: -51,9oF, -46,6oC
Температура с учетом ветра: -106,9oF, -72,2oC
Влажность воздуха: 27 %
На ногах у Барри лишь носки, стоять на полу очень холодно, а ветер по ту сторону завывает словно басовитый призрак. Барри берется за рычаг на двери и, следуя табличке с графической инструкцией, с силой проворачивает его вниз против часовой стрелки. Это движение открывает несколько замков, теперь дверь готова провернуться на петлях.
Барри распахивает ее и получает прямо в лицо заряд ветра, холодного настолько, что температуры он даже не чувствует. Ощущение скорее такое, что ему ногтями сдирают кожу с лица. Он понимает, что волосы в ноздрях мгновенно замерзли, а при попытке вдохнуть чуть не давится – такая боль распространяется по дыхательным путям. Сквозь дверной проем он видит тропинку, уходящую от станции вниз по направлению к леднику, окружающий мир окутан мглой, в ней вихрятся снежные иглы, жалящие лицо, словно шрапнель.
Видимость отсюда не более четверти мили, но лунный свет позволяет разглядеть поблизости другие структуры. Комплект больших цилиндрических цистерн – предположительно водоочистные сооружения. Раскачивающаяся на ветру вышка – что-то вроде подъемного крана или, быть может, буровая установка. Сложенный на время бурана телескоп. И несколько гусеничных вездеходов всевозможных размеров.
Больше терпеть невмоготу. Ухватившись за дверь уже почти одеревеневшими пальцами, Барри захлопывает ее. Замки защелкиваются. Рев ветра вновь сменяется непрерывным призрачным воем.
Он идет по вестибюлю обратно внутрь станции, везде образцовые чистота и порядок, но, судя по всему, здесь никого нет. К лицу, успевшему чуть-чуть обморозиться, возвращается чувствительность, кожа начинает гореть.
Барри все еще ничего не помнит, и чувство затерянности во времени переполняет его тяжким экзистенциальным ужасом. Словно ты только что пробудился от кошмара, когда грань между сном и явью еще туманна, и пытаешься разговаривать с призраками. Он помнит лишь собственное имя, все остальное словно не в фокусе.
На диване перед телевизором лежат пустая коробка от диска и пульт. Барри садится и нажимает кнопку.
Женщина на экране сидит на том же самом месте, где он сейчас, ее плечи укутаны одеялом, на столике перед ней исходит паром чашка с чаем. Она улыбается в камеру и отводит с лица седую прядь, а сердце Барри вздрагивает.
«Как все странно, – женщина издает нервный смешок. – Ты должен увидеть эту запись шестнадцатого апреля две тысячи девятнадцатого года, в наш «любимый» день в истории. Твое сознание и воспоминания из предыдущей временной линии только что заняли свое место. Во всяком случае, должны были. С каждым циклом память возвращается к тебе все медленней и все непредсказуемей. Иногда выпадают целые жизни. Потому я и записала это видео – во-первых, хочу сказать тебе, чтобы ты не боялся, ведь ты, наверное, удивлен, что оказался на исследовательской станции в Антарктиде. И во-вторых, я хотела бы кое-что сказать тому Барри, который помнит все временные линии – но не тому, с которым я сейчас живу. Поэтому прошу тебя – если память еще не вернулась, нажми на паузу».
Барри останавливает видео.
Вокруг тихо. Только ветер ревет снаружи. Он идет на кухню, делает себе кофе, и грудную клетку вдруг сдавливает.
На горизонте еще одна буря. Эмоциональная.
Глухая болезненная пульсация в основании черепа. Внезапное кровотечение из носа.
Бар в Портленде.
Хелена.
Которая постепенно раскрывает ему правду о себе.
На рубеже тысячелетий они покупают заброшенную полярную станцию.
Завозят сюда кресло и сопутствующее оборудование – арендованный ими «Боинг-737» едва не разбился при посадке на ледовую полосу.
Вызывают команду физиков – очевидно, отобранных еще в предыдущих временных линиях, – находящихся в неведении относительно истинной цели исследований. Пробуривают сквозь лед скважину в полторы мили глубиной и опускают комплект высокочувствительных детекторов света более чем на милю ниже поверхности. Назначение сенсоров – фиксировать одни из самых загадочных элементарных частиц, нейтрино. Нейтрино не имеют заряда, почти не взаимодействуют с обычным веществом и, как правило, происходят из таких космических объектов, как сверхновые, ядра галактик и черные дыры (соответственно позволяя их обнаружить). Если нейтрино сталкивается с атомом земного вещества, образуется частица под названием мюон, которая движется быстрее скорости света в среде, и в результате лед излучает свет. Как раз световые волны, вызванные прохождением мюонов через лед, они и собрались искать.
Теория Барри, разработанная им в предыдущих временных линиях, утверждала, что если в момент перехода чьего-то сознания в более раннее воспоминание возникают и тут же исчезают микроскопические черные дыры и кротовые норы, детекторы смогут зафиксировать световые волны, порожденные мюонами, в свою очередь порожденными испускаемыми черными дырами нейтрино при столкновении с земными атомами.
Они ничего не добились.
Ничего не обнаружили.
Команда физиков отправилась по домам.
Шесть жизней истрачено на то, чтобы понять природу кресла памяти, и единственное, чего им каждый раз удавалось добиться, это оттягивать неизбежное.
Барри смотрит на экран, на застывшую посреди жеста Хелену.
К нему возвращаются мертвые воспоминания из предыдущих временных линий. Как они жили в Аризоне, в Денвере, на изрезанном побережье Мэна. Жизнь без Хелены в Нью-Йорке, жизнь с ней в Шотландии. Однако в памяти остались дыры. Барри припоминает, что последний раз они жили в Сан-Франциско, но не до конца – он совершенно ничего не помнит о тех днях, когда мир снова обо всем узнал.
Он нажимает на кнопку.
«Вспомнил? Вот и хорошо. Раз ты видишь эту запись, значит, меня уже нет».
У него текут слезы. Чувство очень странное. Барри из этой временной линии знает, что она мертва, одновременно с этим Барри из предыдущих временных линий сейчас впервые испытывают боль потери.
«Мне так жаль тебя, мой милый».
Он вспоминает тот день два месяца назад, когда Хелена умерла. К тому времени она стала совсем как ребенок, рассудок ее покинул. Ему приходилось ее кормить, одевать, купать. Но переносить такое было легче, чем время непосредственно перед тем, когда она еще могла понимать, в каком состоянии находится. В минуты просветления Хелена описывала все это как блуждание в лесу, похожем на сновидение – когда не осознаешь себя, не понимаешь, где и когда находишься. В иные же моменты она была совершенно уверена, что ей пятнадцать лет, что она живет в Боулдере вместе с родителями, и изо всех сил пыталась совместить это чувство себя, места и времени с незнакомой обстановкой. Она часто задавалась вопросом, чувствовала ли ее мать то же самое в свой последний год.
«Эта временная линия – пока рассудок не начал меня подводить – была лучшей из всех. За всю мою очень долгую жизнь. Помнишь нашу поездку, где мы наблюдали миграцию императорских пингвинов – кажется, когда мы первый раз были вместе? Помнишь, как мы влюбились тот континент? В то чувство, что, кроме нас, нет никого во всем мире? В каком-то смысле оно так и есть, правда? – Хелена смотрит куда-то в сторону от камеры. – Что? Ладно тебе ревновать. Настанет момент, и сам посмотришь. Когда ты будешь помнить все то время, что мы провели вместе, все сто сорок четыре года».
Она снова переводит взгляд на камеру.
«Я должна сказать тебе, Барри, что без тебя никогда бы столько не протянула. Не смогла бы раз за разом повторять попытки остановить неизбежное. Но, как ты и сам знаешь, я утратила способность записывать воспоминания. Подобно Слейду, я слишком много раз использовала кресло. Так что в прошлое мне уже не возвратиться. И даже если вернешься ты, в то время, когда мое сознание было еще юным и не растраченным на перемещения, нет никакой гарантии, что ты убедишь меня построить кресло. Да и зачем? Мы все перепробовали. Физику, фармакологию, нейрологию. Мы даже со Слейдом пытались договориться. Пора признать поражение и позволить человечеству себя уничтожить, раз уж ему этого так хочется».
Барри видит себя – он входит в кадр и садится рядом с Хеленой. Гладит ее по руке. Она порывисто обнимает его, прячет голову у него на груди. Сюрреалистическое ощущение – теперь и он вспомнил тот день, когда она решила записать сообщение для того Барри, к которому однажды вернется вся память целиком.
«До Судного дня нам осталось четыре года».
«Четыре года, пять месяцев и восемь дней, – уточняет Барри-на-экране. – Но какая теперь разница?»
«Мы проведем эти годы вместе. Сейчас ты уже знаешь обо всем. Надеюсь, что это были чудесные годы».
Так и есть.
Пока Хелена совсем не утратила рассудок, у них было два замечательных года, свободных от тяжкой ноши – попыток не дать человечеству вспомнить. Они жили просто и скромно. Выходили на ледник, чтобы полюбоваться южным сиянием. Играли в игры, смотрели фильмы, занимались готовкой – здесь, на первом этаже. Время от времени выбирались на Южный остров Новой Зеландии или в Патагонию. Просто были вместе. Тысяча коротких мгновений – но ради них стоит жить.
Хелена права. Для него это тоже были лучшие годы всех его жизней.
«Странное чувство, – говорит она. – Ты смотришь все это сейчас, предполагается что четыре года спустя, хотя я уверена – ты будешь смотреть и раньше, просто чтобы видеть меня и слышать мой голос после того, как я умру».
Она снова права. Он уже смотрел.
«Но я сейчас чувствую себя столь же настоящей, как и ты, смотрящий запись. Эта настоящесть – она одинаково настоящая? И что ее делает такой – наше сознание? Я могу представить, как ты сидишь перед экраном четыре года спустя, хоть ты и рядом со мной прямо сейчас. Мне кажется, я могу протянуть руку через камеру, чтобы тебя коснуться. Вот бы так было на самом деле. Я пережила больше двухсот лет и в конце концов пришла к выводу, что Слейд прав. То, как мы воспринимаем реальность и время, от одного мгновения к другому – лишь результат нашей эволюции. То различие, которое мы проводим между прошлым, настоящим и будущим. Но мы достаточно разумны, чтобы осознавать, что это иллюзия, пусть мы в ней и живем. Поэтому в такие минуты, как сейчас – когда я воображаю, как ты сидишь там, где сейчас сижу я, как ты слушаешь меня, как ты любишь меня, как тебе меня не хватает, – нам так тяжко. Поскольку я заперта в своем мгновении, а ты – в своем».
Барри утирает слезы, на него навалилась вся эмоциональная тяжесть последних двух лет вместе с Хеленой и двух месяцев без нее. Он дождался этого седьмого юбилея временной линии лишь для того, чтобы понять, каково это – быть личностью со многими прошлыми жизнями. Понять себя целиком. Одно дело, когда тебе рассказывают, что у тебя была дочь. И совсем другое – помнить ее смех. Как ты впервые взял ее на руки. Все эти моменты в их совокупности оказались почти неподъемной ношей.
«Не возвращайся за мной, Барри».
Он уже вернулся. В то утро, когда он, проснувшись, обнаружил ее мертвой рядом с собой, он воспользовался креслом, чтобы вернуться на месяц назад и побыть с ней еще немного. Когда она снова умерла, он вернулся еще раз. И еще. Он десять раз убил себя в капсуле, пытаясь отогнать прочь молчание и одиночество своей жизни здесь без нее.
«Он ушел из этого странного мира чуть раньше меня, – цитирует Хелена. – Это ничего не значит. Для нас, тех, кто верит в физику, разница между прошлым, настоящим и будущим – лишь иллюзия, за которую мы упрямо держимся. Эти слова Эйнштейн сказал о своем друге Мишеле Бессо. Трогательно, согласись? И мне кажется, он был прав».
Барри на экране плачет.
Барри перед экраном плачет.
«Мне так хочется сказать: я не жалею, что случайно построила уничтожившее мир кресло, потому что иначе в моей жизни не появился бы ты. Но это, наверное, все же не слишком красиво. Если ты очнешься шестнадцатого апреля две тысячи девятнадцатого и вдруг обнаружишь, что человечество ничего не вспомнило и не самоуничтожилось, я хочу, чтобы ты прожил замечательную жизнь – уже без меня. Постарайся найти свое счастье. Со мной ты его нашел – значит, сможешь найти еще раз. Если же человечество вспомнит – мы сделали все, что смогли, и если тебе сейчас одиноко, Барри, помни – я с тобой. Может быть, не в твоем нынешнем мгновении. Но в моем. В моем сердце».
Она целует Барри рядом с собой, посылает воздушный поцелуй в камеру.
Экран темнеет.
Барри переключается на новости, в течение пяти секунд смотрит, как ошалевший ведущий «Би-би-си» сообщает, что по США ударили несколько тысяч ядерных боеголовок, и выключает телевизор.
* * *
Он идет через вестибюль к двери, защищающей его от убийственного холода.
С ним сейчас старинное воспоминание о Джулии. В нем она молода, как и он сам. Меган тоже с ними, они в кемпинге рядом с озером высоко в Адирондакских горах. Воспоминание кажется почти живым. Запах сосен. Голос его дочери. И однако боль от него заволокла сердце, словно черная туча.
В последнее время Барри много читал великих философов и физиков. От Платона до Аристотеля. От абсолютного времени Ньютона до относительности Эйнштейна. Из какофонического моря теорий и философий скалой выступала единственная истина – никто и понятия не имеет, о чем говорит. Блаженный Августин все прекрасно сформулировал еще в четвертом веке: «Что же есть время? Если никто меня не спрашивает, я прекрасно знаю что. Если спросят, я не знаю, что ответить спрашивающему».
В какие-то дни время кажется текущей сквозь него рекой. В другие – что он лишь скользит по ее поверхности. Иногда представляется, что все уже случилось, и он просто узнает об этом по капле, мгновение за мгновением, что сознание его подобно игле в бороздках пластинки, уже записанной – с начала и до самого конца. Что все наши решения, наши судьбы предопределены с первым нашим вдохом.
Барри читает данные на панели.
Ветер: безветренно
Температура воздуха: -83,9oF, -64,4oC
Температура с учетом ветра: -83,9oF, -64,4oC
Влажность воздуха: 14 %
Однако в такие ночи, когда сознание беспокойно, а сны полны призраков, время кажется вторичным по сравнению с главным движителем всего – памятью. Возможно, фундаментальной является именно память, а время рождается уже из нее.
Вызванная воспоминанием боль ушла, но Барри не жалеет, что оно его посетило. Он прожил достаточно долго, чтобы понимать – боль означает, что много лет назад, в мертвой временной линии, в этот момент все было замечательно.
* * *
Который час, неважно. Ночь продлится еще полгода.
Ветер стих, температура упала ниже минус шестидесяти, при которых замерзают ресницы. До исследовательской станции отсюда около полумили, в огромной полярной пустыне она – единственное пятнышко созданного человеком света. О пейзаже говорить не приходится. Барри сидит посреди плоской белой равнины из выветренного льда, простирающейся во все стороны до самого горизонта.
Кажется невозможным, что пока он сидит здесь в одиночестве посреди неподвижности, остальной мир рассыпается на части. И еще невозможней, что все это из-за кресла, случайно изобретенного женщиной, которую он любит.
Она похоронена во льду совсем рядом, на глубине четырех футов, в гробу, который Барри сколотил из найденных в мастерской сосновых обрезков. Небольшую табличку он сделал из самого лучшего куска дуба, который сумел отыскать, и вырезал на нем надпись – в последние два месяца это было его основным занятием.
Хелена Грей Смит
Родилась в Боулдере, штат Колорадо 13 октября 1970 г.
Умерла в Восточной Антарктиде 14 февраля 2019 г.
Храбрая, прекрасная, гениальная
Возлюбленная Барри Саттона
Спасительница Барри Саттона
Он окидывает взглядом ледник.
Ни ветерка.
Ничто не движется.
Полностью замерзший мир.
Словно бы вне времени.
Небо прорезают метеоры, а над горизонтом только что поднялось южное сияние – мерцающая зелено-желтая лента.
Барри заглядывает в яму рядом с могилой Хелены. Вдыхает морозный воздух, переносит ногу через край и осторожно опускается ниже уровня равнины. Плечами он касается стен ямы, между его могилой и могилой Хелены пробито отверстие – можно вытянуть руку и потрогать сосновый гроб.
Так хорошо снова быть рядом с ней. С тем, что когда-то ею было.
Прямоугольник могилы обрамляет ночное небо. Смотреть в космос из Антарктиды – все равно что смотреть в космос из космоса. В подобные ночи – ни ветра, ни снега, ни луны – полоса Млечного Пути кажется небесным пожаром, переливающимся цветами, каких на Земле не увидишь.
Космос – одно из немногих мест, где понятие времени имеет смысл. Умом Барри осознает, что, глядя на любой объект, заглядывает в прошлое. Если он смотрит на собственную руку, то у света, чтобы доставить изображение ему в глаза, уходит наносекунда – одна миллиардная доля секунды. Когда он смотрит на исследовательскую станцию в полумиле от себя, он видит ее такой, какой она была 2640 наносекунд назад. Кажется, что мгновенно, и с практической точки зрения так оно и есть.
Но когда Барри глядит в ночное небо, то видит звезды, чей свет шел к нему годы, или сотни лет, или миллионы. А нацеленные в глубины космоса телескопы видят свет возрастом в десять миллиардов лет от звезд, зажегшихся вскоре после рождения Вселенной.
Барри смотрит не только сквозь пространство, но и сквозь время.
Ему холодней, чем было по дороге на кладбище, и все-таки недостаточно холодно. Наверное, придется расстегнуть куртку и снять с себя часть одежды.
Он садится, стягивает с правой руки верхнюю рукавицу и лезет в карман. Достает оттуда фляжку с виски, сравнительно теплым благодаря близости к телу и изолирующим слоям воздуха между предметами одежды. На открытом воздухе содержимое фляжки замерзло бы за минуту. Потом – бутылочку со снотворным. Там пять двадцатимиллиграммовых таблеток. Даже если они его и не убьют, то усыпят достаточно глубоко, чтобы холод довершил дело.
Барри открывает бутылочку, высыпает таблетки в рот и запивает несколькими глотками ледяного виски – впрочем, когда оно достигает желудка, тепло он все равно чувствует.
С самой смерти Хелены он маниакально мечтал о нынешнем моменте. Одиночество без нее оказалось невыносимым, а во внешнем мире, даже продолжи он существовать, его ничего уже не интересовало. Он и знать не желает, что будет дальше.
Барри снова ложится в могилу и думает, что куртку лучше будет расстегнуть, уже когда почувствуется действие снотворного. В этот миг к нему приходит воспоминание.
Он думал, что вспомнил все, однако сейчас в мозгу вспыхивают последние минуты предыдущей временной линии.
– Вам нужно вернуться в самое начало.
– Мы уже пытались. И не один раз. Хелена возвращается в тысяча девятьсот восемьдесят шестой…
– Вы мыслите линейно. Нужно в начало не этой временной линии возвращаться. И не предыдущих пяти или там шести. А туда, откуда все началось – в первоначальную линию.
– Она осталась только в мертвых воспоминаниях.
Читать бесплатно другие книги:
