Блондинка в бетоне Коннелли Майкл
– Только, ради Бога, на этот раз не опаздывайте.
Как он и надеялся, Чандлер была снаружи – курила возле статуи. Окинув его холодным взглядом, она ничего не сказала и, чтобы подчеркнуть свою неприязнь, на несколько шагов отошла от урны. На ней был синий костюм – вероятно, счастливый; из косы сзади выбивался светлый локон.
– Заучиваете текст? – спросил Босх.
– Мне нет нужды ничего заучивать. Сейчас будет самая легкая часть.
– Естественно.
– Почему естественно?
– Точно не знаю, просто могу предположить, что во время заключительного выступления вы более свободны от юридических ограничений. Меньше правил относительно того, что вы можете или не можете сказать. Думаю, что тут вы чувствуете себя в своей стихии.
– Очень тонкое замечание, – только и сказала она. Не было заметно никаких признаков того, что ее сделка с Эдгаром раскрыта. Когда Босх заучивал то, что сейчас ей скажет, он полагался именно на это. Пробудившись после короткого сна, он бросил свежий взгляд на события прошлого вечера и увидел то, что до сих пор упускал из виду. Теперь он собирался с ней поиграть. Он уже вступил в пустой разговор, а теперь должен ее подловить.
– Когда все это кончится, – сказал он, – я хотел бы получить записку.
– Какую записку?
– Записку, которую прислал вам последователь.
На ее лице отразилось потрясение, но затем быстро исчезло, сменившись обычной непроницаемой маской. Тем не менее она не успела скрыть свою первую реакцию. По выражению ее глаз Босх увидел, что она почувствовала опасность, и понял: он ее сделал.
– Это улика, – сказал он.
– Я не знаю, о чем вы говорите, детектив Босх. Мне нужно возвращаться.
Бросив в урну наполовину выкуренный окурок с отпечатком губной помады, она сделал два шага по направлению к двери.
– Я знаю об Эдгаре. Вчера вечером я вас с ним видел. – Это ее остановило. Повернувшись, она посмотрела на него. – В «Hung Jury». С «Кровавой Мэри».
– Что бы он вам ни наговорил, – взвешивая каждое слово, сказала она, – я уверена, что это было сделано для того, чтобы выставить его в наилучшем свете. Если вы собираетесь предать это гласности, я буду начеку.
– Я не собираюсь ничего предавать гласности… если только вы отдадите мне записку. Скрывать улику – уже само по себе преступление. Впрочем, не мне вам об этом говорить.
– Что бы там Эдгар ни наговорил вам о записке, это ложь. Я не сказала ему ни…
– О записке и он мне ничего не говорил. В этом не было необходимости. Я сам все вычислил. Вы позвонили ему в понедельник, после того как было найдено тело, только потому, что уже знали об этом и знали, что оно связано с Кукольником. Сначала я никак не мог понять, откуда вы это узнали, а потом понял. Мы получили записку, но до следующего дня это оставалось тайной. Бреммер был единственным, кто об этом узнал, но в его статье сказано, что на тот момент с вами не удалось связаться. Думаю, потому, что вы уехали на встречу с Эдгаром. Он сказал, что вы звонили в тот день и спрашивали насчет тела. Вы спросили, есть ли у нас записка. Все это произошло из-за того, что у вас самой есть записка, адвокат. И мне нужно ее увидеть. Если она отличается от той, которая у нас уже есть, это будет полезно.
Посмотрев на часы, она поспешно закурила другую сигарету.
– Я могу получить ордер, – сказал он.
Она неестественно засмеялась.
– Хотела бы я посмотреть, как вы его получите! Хотела бы я увидеть в этом городе судью, который подпишет ордер, позволяющий ЛАПД обыскать мой дом, когда в газетах каждый день пишут об этом деле. Судьи тоже не чужды политики, детектив, поэтому никто не подпишет такой ордер, чтобы потом не оказаться в неприятном положении.
– Вообще-то я думал о вашей конторе. Но все равно спасибо – вы хотя бы сообщили мне, где она находится.
На долю секунды ее лицо вновь исказилось. Она допустила промашку, и это, пожалуй, потрясло ее больше всего. Затянувшись пару раз, она ткнула сигарету в песок. Томми Фарауэй сильно обрадуется, когда ее найдет.
– Через минуту нам надо быть на месте. Детектив, я ничего не знаю ни о какой записке. Вам понятно? Абсолютно ничего. Нет никакой записки. Если вы собираетесь в связи с этим устроить мне какие-то неприятности, тем хуже для вас.
– Белку я ничего не говорил и не собираюсь. Мне просто нужна записка. Это не имеет ничего общего со слушаниями.
– Легко говорить об…
– Легко говорить об этом, не прочитав записку? Вы опять ошиблись, адвокат. Старайтесь лучше себя контролировать.
Игнорируя его, она продолжала говорить совсем о другом.
– И еще – если вы считаете, что мое… гм, сотрудничество с Эдгаром является основанием для ходатайства о неправильном судебном разбирательстве или для жалобы на неправомерное поведение, то вы глубоко ошибаетесь. Эдгар согласился на него совершенно добровольно. Собственно, он сам его и предложил. Если вы подадите такую жалобу, я подам на вас иск за клевету, а сделав это, повсюду разошлю пресс-релизы.
Босх сильно сомневался в том, что инициатором сделки был именно Эдгар, но никак не прореагировал на ее слова. Одарив его на прощание пустым взглядом убийцы, Чандлер открыла дверь и исчезла за ней.
Босх докурил свою сигарету, надеясь, что это представление хотя бы немного выбьет ее из колеи на время заключительного выступления. Но больше всего он радовался тому, что получил хотя бы косвенное подтверждение своей теории. Последователь Кукольника действительно посылал ей записку.
Когда Чандлер подошла к трибуне, в зале воцарилось то напряженное молчание, которое обычно бывает перед самым оглашением вердикта. Вероятно, это было связано с тем, что для большинства присутствующих исход был заранее предрешен, и выступление Чандлер должно было стать чем-то вроде «удара милосердия» – завершающего, смертельного удара.
Чандлер начала с выражения формальной благодарности присяжным за их терпение и внимание. По ее словам, она не сомневалась в том, что они вынесут справедливый вердикт.
На тех судебных заседаниях, где Босх присутствовал как свидетель, подобные вещи говорили присяжным оба адвоката, и он всегда считал, что это полная ерунда. В большинстве своем присяжные просто отлынивали здесь от работы. Но, оказавшись на процессе, где обсуждались вещи либо чересчур сложные, либо неприятные, либо слишком скучные, присяжные попросту старались не заснуть до перерыва, когда можно будет поддержать себя сахаром, кофеином или никотином.
После дежурных фраз Чандлер быстро перешла к сути дела.
– Вспомните, – говорила она, – как в понедельник я стояла перед вами и говорила о дорожной карте. Я говорила вам о том, что собираюсь доказать, о том, что мне нужно доказать, и о том, что теперь вы будете решать, удалось ли мне это сделать. Думаю, оценив данные на этой неделе показания, вы придете к выводу, что мне это удалось.
Кстати, о сомнениях. Судья еще даст вам соответствующие инструкции, но мне хотелось бы еще раз напомнить вам, что это гражданское дело, не уголовное. Это не похоже на то, что показывают вам в кино или по телевидению, с Перри Мейсоном и другими. Это гражданский процесс, и для того, чтобы решить дело в пользу истца, требуется лишь перевес доказательств. Что это означает? Это означает, что доказательства в пользу истца должны перевешивать доказательства против него. Составлять большинство. Даже простое большинство – всего пятьдесят процентов плюс единица.
Она затратила на эту тему много времени, так как речь шла о победе или поражении в данном процессе. Двенадцать человек, совершенно не разбирающиеся в юриспруденции (что гарантировалось самим принципом отбора присяжных), нужно было избавить от внушенных прессой представлений о том, что исход дела решают обоснованные сомнения или отсутствие каких бы то ни было сомнений. Это верно в отношении уголовных дел, а здесь слушается дело гражданское. В гражданском судопроизводстве защита утрачивает то преимущество, которое она имеет в уголовных делах.
– Представьте себе это в виде весов. Весов правосудия. И каждое доказательство или свидетельство обладает определенным весом, зависящим от того значения, которое вы ему придаете. На одной чаше весов доводы истца, на другой – ответчика. Думаю, что, когда вы удалитесь в совещательную комнату и тщательно взвесите все доказательства по данному делу, то весы, без сомнения, склонятся в пользу истца. Если вы решите, что это так, вы решите дело в пользу миссис Черч.
Босх понимал, что теперь ей предстоит самая тонкая работа, поскольку истец предъявлял, по сути, два иска, надеясь выиграть хотя бы один из них. Первый сводился к тому, что, даже если Норман Черч и был Кукольником, чудовищным серийным убийцей, действия Босха все равно оставались отвратительными и непростительными. Второй тезис, обещавший особенно крупный размер выплат в том случае, если бы присяжные на него купились, заключался в том, что Норман Черч был невиновен и что Босх хладнокровно его убил, лишив семью любящего отца и мужа.
– Представленные на этой неделе доказательства указывают на два возможных решения, – говорила Чандлер. – И это будет для вас самой сложной задачей – определить степень виновности детектива Босха. Без всякого сомнения можно утверждать, что в ту ночь он действовал необдуманно и опрометчиво, необоснованно пренебрегая чужой жизнью и безопасностью. За эти непростительные действия Норман Черч заплатил своей жизнью, а его семья лишилась мужа и отца.
Однако вам следует заглянуть дальше и посмотреть на того, кто был убит. Доказательства – я имею в виду ту видеокассету, которая дает четкое алиби на одно из убийств, что приписывались Норману Черчу, если не на все, – должны были убедить вас, что полиция уничтожила не того человека. Если нет, тогда собственные показания детектива Босха, данные здесь, в суде, ясно доказывают, что убийства после смерти Черча не прекратились, что он убил невинного человека.
Босх заметил, что Белк что-то быстро пишет. Вероятно, его записки касались показаний Босха и того, о чем Чандлер предпочла благоразумно умолчать.
– Наконец, – сказала она, – вы должны взглянуть на убийцу.
«Убийцу», – повторил про себя Босх. Обращенное к нему, это слово звучало ужасно. Он снова и снова мысленно повторял его. Да, он убивал. Убивал и до Черча, и после него, но когда его без всяких объяснений просто назвали убийцей, это показалось ему чудовищным. В этот момент он понял, что происходящее все же его заботит. Несмотря на то что он недавно говорил Белку, он хотел, чтобы присяжные одобрили его действия. Ему нужно было услышать, что он поступил правильно.
– Перед вами человек, – говорила она, – который не раз доказал свою кровожадность. Ковбой, который убивал и до, и после эпизода с безоружным мистером Черчем. Человек, который сначала стреляет, а потом ищет доказательства. Перед вами человек с глубоко укоренившимся мотивом убивать тех, кого он считает серийным убийцей женщин, уличных женщин… таких, как его собственная мать.
Она дала своим словам немного улечься в сознании присяжных, сделав вид, будто просматривает записи.
– Когда вы отправитесь в совещательную комнату, вам придется решать, хотите ли вы видеть в своем городе таких полицейских. Полиция должна быть отражением общества, которое она защищает. Ее сотрудники должны служить примером всего лучшего, что в нас есть. Спросите же себя после зрелого размышления – примером чего является Гарри Босх? Отражением какого сегмента нашего общества? Если ответы на данные вопросы вас не беспокоят, тогда смело выносите вердикт в пользу ответчика. Если же они вас беспокоят, если вы считаете, что наше общество заслуживает большего, нежели хладнокровное убийство потенциального подозреваемого, то у вас нет выбора, кроме как вынести решение в пользу истца.
Тут Чандлер сделала паузу, чтобы подойти к столу истца и выпить воды.
– Неплохо, хотя я видел ее и в лучшей форме, – наклонившись к Босху, прошептал Белк. – И в худшей тоже.
– В тот раз, когда она была в худшей форме, – прошептал в ответ Босх, – она все-таки выиграла?
Белк молча склонился над своим блокнотом – ответ был ясен. Когда Чандлер вернулась к трибуне, он снова склонился к Босху.
– У нее такая привычка. Сейчас она будет говорить о деньгах. Выпив воды, Мани всегда говорит о деньгах.[26]
Откашлявшись, Чандлер продолжила свое выступление:
– Сейчас вы, двенадцать человек присяжных, обладаете редкой привилегией – вы можете изменить общество. Такой шанс выпадает немногим. Если вы считаете, что детектив Босх не прав – не важно, в какой степени, – и выносите решение в пользу истца, тем самым вы меняете наше общество, посылая каждому полицейскому четкий сигнал. Каждому сотруднику полиции, от начальника управления и администраторов Паркер-центра, который находится всего в двух кварталах отсюда, до последнего новичка-патрульного, вы даете знать: мы не хотим, чтобы вы так действовали. Мы это не приемлем. Если вы вынесете такой вердикт, вы можете также установить размер денежной компенсации. Это нетрудная задача. Трудной является здесь лишь первая часть – решить, прав или не прав детектив Босх. Компенсация может быть любой – от одного доллара до миллиона и выше. Это не имеет значения, главное – послать сигнал. Если вы пошлете такой сигнал, для Нормана Черча наконец свершится правосудие. Для него и для его семьи.
Оглянувшись назад, Босх заметил среди публики Бреммера и других репортеров. Бреммер лукаво улыбнулся, и Босх снова отвел взгляд. Относительно денег репортер оказался прав.
Подойдя к столу истца, Чандлер взяла лежавшую на нем какую-то книгу и пошла с ней обратно к трибуне. Книга была старая, без суперобложки, в потрескавшемся зеленом переплете. Босху показалось, что на верхнем крае страниц он заметил что-то вроде библиотечного штампа.
– В своем заключительном слове, – сказала она, – я хотела бы апеллировать к тому чувству тревоги, которое вы, вероятно, испытываете. Во всяком случае, на вашем месте я бы его испытывала. А суть его сводится вот к чему: как это получается, что в нашей полиции есть такие люди, как детектив Босх? Пожалуй, на этот вопрос мы вряд ли сможем ответить, да и не в нем сейчас дело. Но, если вы помните, в начале этой недели я уже цитировала вам философа Ницше. Я прочитала его высказывание относительно того мрачного места, которое он называл пропастью. Так вот, я хочу развить его мысль: он предупреждал нас, что мы должны позаботиться, чтобы те, кто борется с чудовищами, сами не превратились в чудовищ. Сегодня нетрудно поверить, что в обществе действительно существуют чудовища – много чудовищ. Нетрудно также поверить, что сотрудник полиции и сам может стать чудовищем… Когда мы вчера закончили, я провела вечер в библиотеке.
Говоря эти слова, она посмотрела на Босха, словно старалась выставить напоказ свою ложь. В ответ он устремил на нее пристальный взгляд, преодолев желание отвернуться.
– Я хотела бы закончить выступление, прочитав то, что я нашла у Натаниэля Готорна, который писал о том же, что мы сейчас обсуждаем. О том, что темная пропасть предлагает человеку возможность встать не на ту сторону. В своей книге «Мраморный фавн» Готорн пишет: «Эта пропасть была всего лишь одним из отверстий, выходов на поверхность той черноты, которая лежит под нами… лежит везде». Леди и джентльмены, тщательно взвешивайте свои суждения и будьте честны сами перед собой. Благодарю за внимание.
Стало так тихо, что Босх мог слышать, как стучат по ковру каблуки Чандлер, возвращавшейся на свое место.
– А теперь, друзья, – сказал судья Кейес, – мы сделаем пятнадцатиминутный перерыв, после чего наступит очередь мистера Белка.
– Не могу поверить, что в своем заключительном слове она использовала слово «отверстие», – прошептал Белк, когда они встали, чтобы идти.
Босх окинул его взглядом. У Белка был веселый вид, но Босх понимал, что тот пытается зацепиться за что угодно в надежде воодушевить себя перед собственным выступлением. Босх понимал, что какие бы слова ни использовала Чандлер, она все равно выступила прекрасно. Глядя на стоящего рядом с ним потеющего толстяка, он не испытывал ровно никакой уверенности.
Во время перерыва Босх, подойдя к статуе, выкурил две сигареты, но Хани Чандлер так и не появилась. Томми Фарауэй, однако, заглянул на огонек и одобрительно прищелкнул языком, найдя почти целую сигарету, которую Чандлер незадолго до этого засунула в урну. Не сказав ни слова, он двинулся дальше. Босху вдруг пришло в голову, что он еще ни разу не видел, чтобы Томми Фарауэй закурил один из тех окурков, которые выуживал из песка.
Своим заключительным словом Белк удивил Босха. Он было даже не плохим – Белк просто играл в другой лиге. Его выступление было скорее реакцией на слова Чандлер, нежели самостоятельным доказательством невиновности Босха и несправедливости предъявленных ему обвинений. Например, он говорил нечто вроде: «Говоря о двух возможных решениях, которые вы можете вынести, миз Чандлер совершенно забыла о третьем – о том, что детектив Босх действовал разумно и правильно».
Это давало возможность защите набрать кое-какие очки, и вместе с тем служило косвенным признанием того, что существует два возможных решения в пользу ответчика. Белк этого не видел, а Босх замечал. Помощник городского прокурора вместо двух теперь предоставлял присяжным три варианта решения, из которых лишь один предусматривал оправдание Босха. Время от времени детективу хотелось стащить Белка с трибуны и заставить переписать свое выступление. Но он не мог этого сделать. Он должен был не высовываться, как во вьетнамских туннелях во время бомбежки, когда оставалось надеяться лишь на то, что прямого попадания не будет.
В середине своего выступления Белк в основном сосредоточился на доказательствах, связывающих Черча с девятью убийствами. Он постоянно повторял, что в данной истории чудовищем выступает именно Черч, а вовсе не Босх, и что имеющиеся доказательства четко это подтверждают. По его словам, тот факт, что похожие убийства, по-видимому, продолжались и дальше, никак не связан с тем, что сделал Черч, и с поведением Босха в квартире на Гиперионе.
Наконец, он допустил высказывание, которое, по мнению Босха, предвещало близкое завершение речи. В голосе Белка звучал подлинный гнев, когда он критиковал Чандлер за ее заявление о том, будто бы Босх действовал необдуманно и опрометчиво, необоснованно пренебрегая чужой жизнью.
– Правда заключается в том, что детектив Босх, входя в эту дверь, думал исключительно о чужой жизни. Его действия были продиктованы убеждением в том, что там находится другая женщина, другая жертва. У детектива Босха был только один выбор – войти в эту дверь, взять ситуацию под контроль и иметь дело с возможными последствиями. Норман Черч был убит из-за того, что не выполнил приказа сотрудника полиции и сунул руку под подушку. За это он и заплатил самую высокую цену.
Однако поставьте себя на место Босха. Можете ли вы представить себя там? Одного? Переживающего за судьбу возможной жертвы? Только необычная личность может не дрогнув справиться с такой ситуацией. Именно таких в нашем обществе называют героями. Уверен, что, удалившись в совещательную комнату и тщательно взвесив все факты, а не обвинения, вы придете к тому же самому выводу. Благодарю за внимание.
Босх не мог поверить, что в своем заключительном слове Белк использовал слово «герой», но не стал упоминать об этом, когда дородный адвокат вернулся к столу защиты.
– Вы здорово выступили. Спасибо, – вместо этого сказал он.
Вернувшись на трибуну, Чандлер пообещала, что будет краткой. Так оно и вышло.
– Легко заметить разницу в отношении юристов к этому делу. Точно такая же разница существует и между словами «герой» и «чудовище». Подозреваю, что, как и всегда, истина в этом деле и в оценке детектива Босха лежит где-то посредине.
Прежде чем вы начнете обдумывать решение, я хотела бы напоследок сказать еще две вещи. Я хочу, чтобы вы помнили, что обе стороны имели возможность полностью изложить свои доводы. Со стороны Нормана Черча его жена, его товарищ по работе, его друг дали показания о его характере, о том, каким он был. В то же время защита вызвала только одного свидетеля – детектива Босха. Никто больше не вступился за детектива…
– Возражение! – крикнул Белк.
– …Босха.
– А вот здесь остановитесь, миз Чандлер! – прогремел судья Кейес.
Лицо его стало багрово-красным.
– Я мог бы удалить присяжных, пока я выскажу то, что собираюсь высказать, но я думаю, что, играя с огнем, надо всегда помнить, что можешь и обжечься. Миз Чандлер, за столь недостойное высказывание я обвиняю вас в неуважении к суду. О санкциях мы поговорим позже, но я гарантирую, что это будет неприятный для вас разговор.
Развернувшись вместе с креслом в сторону присяжных, судья подался вперед.
– Друзья, эта леди никогда ничего такого не говорила. Видите ли, защита вовсе не обязана выставлять кого-либо в качестве свидетеля; делают они это или нет – сие никак не означает их вины или невиновности. И миз Чандлер чертовски хорошо это знает. Она опытный юрист, и поверьте, она прекрасно все это знает. Тот факт, что она все же об этом говорит, зная, что мы с мистером Белком будем просто рвать и метать, я думаю, демонстрирует ее коварство, которое я нахожу весьма отвратительным и недостойным. Я собираюсь подать на это жалобу в юридический совет штата, но…
– Ваша честь, – прервала его Чандлер, – я возражаю против того, что вы…
– Не прерывайте меня, адвокат! Пока я не закончу, вы будете стоять молча.
– Да, ваша честь.
– Я сказал «молча»! – Он вновь повернулся к присяжным. – Как я уже говорил, вам не стоит беспокоиться о том, что произойдет с миз Чандлер. Видите ли, она играет вот в какую игру: что бы я сейчас вам ни сказал, вы все равно будете думать о ее словах насчет детектива Босха – что он не привел никого в свою поддержку. Так вот, я вас самым серьезным образом предупреждаю – не думайте об этом. Все, что она сказала, это полная ерунда. Собственно, я подозреваю, что если бы они только захотели, детектив Босх и мистер Белк вытащили бы сюда столько полицейских, готовых давать показания, что те выстроились бы в очередь до самого Паркер-центра. Но они этого не хотят. Такую уж стратегию они выбрали, и не наше дело как-то ее оспаривать. Никоим образом. Вопросы есть?
Никто из присяжных даже не пошевелился. Повернувшись обратно, судья посмотрел на Белка:
– Хотите что-нибудь сказать, мистер Белк?
– Минуточку, ваша честь.
– Так что вы думаете? – повернувшись к Босху, зашептал Белк. – Он готов согласиться на неправильное судебное разбирательство. Я еще никогда не видел его таким взбешенным. Мы получим новый процесс, а к тому времени эта штука с подражателем, возможно, подойдет к концу.
Босх немного подумал. Он хотел все побыстрее закончить, и перспектива пройти с Чандлер через еще один процесс его вовсе не радовала.
– Ну, мистер Белк? – сказал судья.
– Я думаю, что мы удовлетворимся тем, что есть, – прошептал Босх. – Как вы думаете?
– Думаю, он может просто организовать нам вердикт, – кивнув, сказал Белк.
– В данный момент ничего, ваша честь.
– Вы в этом уверены?
– Да, ваша честь.
– Хорошо, миз Чандлер, как я уже сказал, мы займемся этим позже, но займемся обязательно. Теперь вы можете продолжать, но будьте очень осторожны.
– Спасибо, ваша честь. Перед тем как продолжить, я хочу извиниться за свою аргументацию. Я не собиралась проявлять к вам неуважение. Я… мм… высказалась опрометчиво, и меня несколько занесло.
– Да уж, занесло. Извинения приняты, но позднее мы все равно рассмотрим вопрос о неуважении к суду. А пока давайте продолжим. Я хочу, чтобы присяжные приступили к работе сразу после обеда.
Чандлер развернулась так, чтобы стоять лицом к присяжным.
– Леди и джентльмены, вы слышали собственное выступление детектива Босха. Так вот, напоследок я прошу вас вспомнить, что именно он сказал. Он сказал, что Норман Черч получил то, что заслужил. Подумайте, что означает такое заявление, если оно исходит от полицейского. «Норман Черч получил то, что заслужил». Мы уже видели в этом зале, как работает система правосудия. Это система сдерживаний и противовесов. Судья в роли рефери, присяжные решают. Однако, по его же собственному признанию, детектив Босх решил, что все это не нужно. Он решил, что не нуждается ни в судье, ни в присяжных. Он украл у Нормана Черча его шанс на правосудие. И не только у него, но в конечном счете и у вас. Подумайте об этом.
Забрав с трибуны свой желтый блокнот, она вернулась на место.
Глава двадцать третья
Присяжные начали совещаться в 11.15, и судья Кейес распорядился, чтобы судебные приставы обеспечили их обедом. По его словам, присяжных не будут беспокоить до 16.30 – если, конечно, они не выйдут раньше с готовым вердиктом.
После того как присяжные удалились, судья предупредил все стороны, чтобы они были готовы в течение пятнадцати минут явиться на зачтение вердикта. Это означало, что Чандлер и Белк могут подождать в своих служебных кабинетах. Семья Нормана Черча жила в Бурбанке, поэтому его жена и дочери предпочли отправиться в кабинет Чандлер. Босх прикинул, что голливудский участок находится за пределами пятнадцатиминутной досягаемости, а вот до Паркер-центра всего пять минут пешком. Дав секретарю суда свой номер пейджера, он сказал ей, где его искать.
Последнее, что сделал судья, – это потребовал возбудить против Чандлер дело о неуважении к суду. Постановив, что слушания по этому вопросу состоятся через две недели, он с грохотом опустил свой молоток.
Перед тем как выйти из зала заседаний, Белк отвел Босха в сторону:
– Думаю, мы в хорошей форме, но я все же нервничаю. Хотите бросить кости?
– О чем вы говорите?
– Я хочу в последний раз попробовать с ней договориться.
– То есть предложить мировое соглашение?
– Угу. До пятидесяти у меня есть карт-бланш, выше этого я должен получить разрешение. Я могу бросить ей пятьдесят, и тогда посмотрим – может, этого хватит, чтобы сейчас же уйти.
– А как насчет ее гонорара?
– При мировом соглашении ей придется довольствоваться частью этих пятидесяти тысяч. Для таких, как она, это где-то процентов сорок. Получается двадцать кусков за неделю суда и неделю подбора присяжных – по-моему, неплохо.
– Вы думаете, что мы проиграем?
– Не знаю. Я просто учитываю все варианты. Никогда заранее не скажешь, что решат присяжные. Пятьдесят кусков – довольно дешево для откупа. Она может их взять, с учетом того, как судья наехал на нее в конце. Может, она побоится потерять все…
«Белк так ничего и не понял», – подумал Босх. Возможно, для него это слишком сложно. Вся эта история с неуважением к суду была последним ее трюком. Чандлер намеренно совершила нарушение, чтобы присяжные видели, как судья устроил ей трепку. Она продемонстрировала им, как работает система правосудия: плохой поступок встречает суровое осуждение и тут же наказывается. «Видите? – говорила она им. – Вот чего избежал Босх. Вот с чем должен был встретиться Норман Черч, но Босх вместо этого решил взять на себя роль судьи и присяжных».
Это было умно, пожалуй, даже чересчур умно. Чем больше Босх об этом думал, тем сильнее верил, что, возможно, судья вполне сознательно участвовал в этом спектакле. Посмотрев на Белка, он понял, что молодой помощник городского прокурора явно ни о чем не подозревает. Напротив, он думает, что это подарок судьбы. Возможно, через две недели, когда Кейес ограничится нотацией и стодолларовым штрафом, он все же поймет, что к чему.
– Делайте что хотите, – сказал он Белку. – Только она на это не пойдет. Она будет стоять до конца.
В Паркер-центре через дверь, открывающуюся непосредственно в коридор, Босх прошел в конференц-зал. Днем раньше Ирвинг решил, что вновь созданная спецгруппа по последователю будет работать в конференц-зале, с тем чтобы заместитель начальника всегда был в курсе дела.
Кроме того – это не было произнесено вслух, но и так было всем ясно, – при таком раскладе есть шанс, что информация далеко не уйдет, по крайней мере в ближайшие несколько дней.
Когда Босх вошел в помещение, там были только Ролленбергер и Эдгар. Босх заметил, что на круглом столе для совещаний установлены четыре телефона. Здесь же находились шесть роверов – двусторонних переговорных устройств фирмы «Моторола» – и главный терминал связи, готовые к использованию в случае необходимости. Увидев Босха, Эдгар немедленно отвел взгляд и взял трубку, чтобы позвонить.
– Босх, – сказал Ролленбергер, – добро пожаловать в наш оперативный штаб. Вы сейчас свободны от суда? Между прочим, здесь нельзя курить.
– Свободен до вынесения вердикта, но в случае вызова должен прибыть туда в течение пятнадцати минут. Как тут дела? Что делает Мора?
– Ничего особенного не происходит. Пока все тихо. Мора провел утро в Вэлли. Ездил в Шерман-Оукс, в адвокатскую контору, а потом зашел в пару кастинговых агентств, тоже в Шерман-Оуксе.
Говоря это, Ролленбергер заглядывал в лежавший перед ним на столе журнал учета.
– Потом он посетил пару домов в Студио-Сити. Возле них стояли автофургоны, и Шихан с Опельтом предположили, что там, возможно, идут съемки. Ни там, ни там он долго не задержался. В любом случае сейчас он вернулся в отдел по безнравственности – Шихан звонил сюда пару минут назад.
– Мы получили еще людей?
– Угу, Мэйфилд с Иде в четыре должны сменить первую группу. После этого мы пустим в дело еще две группы.
– Еще две?
– Шеф Ирвинг передумал и решил установить круглосуточное наблюдение. Так что мы будем следить за ним всю ночь, даже если он просто будет спать у себя дома. Лично я думаю, что это хорошая идея – установить круглосуточное наблюдение.
«Ага, особенно если так решил Ирвинг», – подумал про себя Босх, но вслух ничего не сказал.
– И какая у нас частота? – посмотрев на рации, спросил он.
– Частота, частота… ах да – пятая частота. Симплекс пять. Эта частота используется только при чрезвычайных ситуациях – ну там при землетрясении, наводнении и тому подобных вещах. Шеф решил, что лучше не использовать наши обычные частоты. Если Мора тот, кто нам нужен, он может прослушивать радио.
Босх подумал, что Ролленбергер, вероятно, считает и это хорошей идеей, но спрашивать его не стал.
– Думаю, это хорошая идея – так вот соблюдать осторожность, – сказал лейтенант.
– Конечно. О чем еще я должен знать? – Он посмотрел на Эдгара, который все еще висел на телефоне.
– Он до сих пор пытается найти ту, которая четыре года назад осталась в живых. Он уже добыл копию дела о разводе Мора. Возражений ответчика по нему не было.
Повесив трубку, Эдгар записал что-то в блокнот и, не глядя на Босха, встал.
– Спущусь вниз, выпью кофе, – сказал он.
– Хорошо, – сказал Ролленбергер. – К концу дня у нас будет своя собственная кофеварка. Я уже поговорил с шефом, и он должен был сделать заявку.
– Прекрасная идея, – сказал Босх. – Пожалуй, я спущусь вместе с Эдгаром.
Эдгар шел быстро, стараясь оторваться от Босха. Подойдя к лифту, он нажал кнопку вызова, но затем, не замедляя шагов, прошел мимо лифта и направился к лестнице. Босх последовал за ним, и когда они оба спустились на один этаж, Эдгар вдруг остановился и резко обернулся:
– Почему ты идешь за мной?
– За кофе.
– Чушь какая!
– Ты…
– Нет, я еще не разговаривал с Паундсом. Ты же знаешь, что я был занят.
– Вот и хорошо. И не надо.
– О чем ты говоришь?
– Если ты не говорил об этом с Паундсом, то и не надо. Забудь об этом.
– Ты серьезно?
– Да.
Он все еще скептически смотрел на Босха.
– Пусть это будет для тебя уроком. И для меня тоже. Ладно?
– Спасибо, Гарри.
– Не надо говорить мне «спасибо, Гарри». Просто скажи «ладно».
– Ладно.
Спустившись на следующий этаж, они подошли к кафетерию. Вместо того чтобы разговаривать в присутствии Ролленбергера, Босх предложил выпить кофе за одним из столиков.
– Ганс Вверх – это еще та штучка, доложу я тебе, – сказал Эдгар. – Мне все видятся часы с кукушкой, только вместо кукушки все время выскакивает Ролленбергер и говорит: «Прекрасная идея, шеф! Прекрасная идея, шеф!»
Босх улыбнулся, и Эдгар облегченно засмеялся. Гарри видел, что с него словно слетела огромная тяжесть, да и сам он был рад тому, что сделал.
– Значит, насчет выжившей пока ничего нет? – спросил он.
– Пока неизвестно, где она. Но эти четыре года, что прошли с тех пор, как она убежала от Кукольника, были для Джорджии Стерн не слишком удачными.
– А что случилось?
– Ну, я почитал ее бумаги и поговорил с некоторыми ребятами из нравов – похоже, она села на иглу. После этого ее внешность уже не годилась для съемок. Понимаешь, кто же будет смотреть такой фильм, если у девушки следы от уколов на руках, ногах или шее? У наркоманов в этом бизнесе возникают проблемы: на экране ты совсем голый, и скрыть это дерьмо не удастся.
– Так или иначе, я поговорил с Мора, просто чтобы установить формальный контакт и сказать ему, что я ее ищу. Он и дал мне эту наводку насчет следов от иглы, но больше у него ничего нет. Ты как считаешь, правильно было, что я с ним говорил?
– Думаю, что да, – немного подумав, сказал Босх. – Лучший способ удержать его от подозрений – действовать так, будто он знает столько же, сколько и мы. Если бы ты его не спросил, а потом он узнал бы от осведомителя или от кого-то из отдела нравов, что ты ее ищешь, он бы, вероятно, догадался.
– Ага, я именно так и подумал, так что позвонил ему сегодня утром и задал несколько вопросов. Насколько ему известно, кроме нас никто не работает по этому новому делу. О нашей спецгруппе он ничего не знает. Пока не знает.
– Единственная проблема со свидетельницей заключается в том, что если он знает, что мы ее ищем, то может тоже ее разыскивать. С этим нужно поосторожнее. Сообщи группе наблюдения.
– Да, конечно. Или пускай Ганс Вверх им это скажет. Стоит послушать, как он говорит по роверу – прямо как этакий скаут-орел.[27]
Босх улыбнулся, представив, как Ганс Вверх вовсю использует кодовые обозначения.
– Вот почему она больше не работает в порнобизнесе, – вернувшись к прежней теме, сказал Эдгар. – За последние три года у нее было несколько дел за хранение наркотиков, пара арестов за проституцию и много-много задержаний за опьянение. Она постоянно попадалась. Всегда отсиживала срок, но ничего серьезного – два, три дня зараз. Недостаточно для того, чтобы она слезла с иглы.
– Так где же она работает?
– В Вэлли. Я все утро был на связи с тамошними «нравами». Они говорят, что обычно она работает в коридоре Сепульведы вместе с остальными уличными.
Босх вспомнил молодых женщин, которых видел там, когда ехал к Черроне – менеджером и сутенером Ребекки Камински. Вполне возможно, что, не подозревая об этом, он тогда видел Джорджию Стерн или даже говорил с ней.
– Что такое?
– Да так, ничего. Просто я недавно там проезжал и вот сейчас думаю, что, возможно, ее видел, только не знал, кто она такая. Что говорят ребята из «нравов» – у нее есть защита?
– Неа, ни о каком сутенере они не знают. Думаю, она уже отработанный материал. Большинство сутенеров предпочитает лошадок получше.
– Так «нравы» уже ее ищут?
– Пока нет, – сказал Эдгар. – Сегодня у них подготовка, но завтра вечером они выйдут на Сепульведу.
– Какие-то свежие фотографии есть?
– Есть.
Из своей спортивной куртки Эдгар вытащил пачку фотографий. Все они были сделаны при задержании. У Джорджии Стерн действительно был довольно потрепанный вид. В осветленных волосах по меньшей мере сантиметра на два проглядывали темные корни. Под глазами виднелись такие темные круги, что казалось, будто они вырезаны ножом. Щеки впалые, глаза стеклянные. Ее счастье, что она успела принять дозу еще до ареста. Это означало, что за решеткой ей пришлось провести меньше времени в мучительном ожидании, когда можно будет принять новую порцию наркотика.
– Эта сделана три месяца назад. В состоянии опьянения. Просидела два дня в Сибил.
Институт Сибил Бранд – так называлась окружная женская тюрьма, половина мест в которой была специально оборудована для приема наркоманок.
– Да, вот еще что, – сказал Эдгар. – Совсем забыл. Тот парень, Дин, ну, из «нравов» в Вэлли, который тогда ее арестовывал, рассказал, что когда ее оформлял, то нашел баночку какого-то порошка и уже собирался впаять ей хранение, но тут понял, что на баночке есть законный сертификат. По его словам, это был азидотимин – ну, знаешь, для лечения СПИДа. Она заражена, парень, и все равно работает на улице. На Сепульведе. Он спросил ее, заставляет ли она своих клиентов надевать резинки, а она ответила: «Если они не хотят, то нет».
Босх только кивнул. В этом не было ничего необычного. По своему опыту Босх знал, что большинство проституток презирают своих клиентов. Да и болезнь-то они подхватывают от этих самых клиентов или через грязные иглы, которые тоже иногда получают от тех же клиентов. В любом случае их не заботило, могут ли они передать болезнь тем, от кого ее и получили. «Так им и надо!» – примерно к этому вся их психология сводилась.
– Если они не хотят, то нет, – покачивая головой, повторил Эдгар. – Скажу тебе, это что-то.
Допив кофе, Босх отодвинул стул. В кафетерии не разрешалось курить, поэтому он собирался спуститься в вестибюль и выйти наружу. Пока Ролленбергер сидит в конференц-зале, о курении там не может быть и речи.
– Так что…
В этот момент ожил его пейджер, и Босх недовольно поморщился. Он всегда считал, что если вердикт вынесен быстро, то он обязательно плохой, даже нелепый. Что, эти присяжные вообще не стали рассматривать все доказательства? Сняв пейджер с пояса, он взглянул на экран и облегченно вздохнул. Это был номер коммутатора ЛАПД.
– Кажется, меня вызывает Мора.
– Будь осторожнее. Так что ты собирался сейчас сказать?
– Ну, я просто подумал о том, принесет ли нам Стерн вообще какую-то пользу. Ведь прошло четыре года, она сидит на игле и к тому же больна. Может, она даже и не помнит этого последователя.
– Ага, я тоже об этом думал. Но у меня нет других вариантов, кроме как вернуться в Голливуд и подать рапорт Паундсу либо включиться в наблюдение за Мора. Так что я выбираю Стерн. Сегодня вечером я собираюсь на Сепульведу.
Читать бесплатно другие книги:
