Блондинка в бетоне Коннелли Майкл
– Я хочу знать все, – тихим и очень спокойным голосом сказал Босх. – Ты мне сейчас расскажешь все, что сделал.
У музыкантов в «Ветре» как раз был перерыв – они сидели за столиком в глубине зала. Темное, обшитое деревянными панелями помещение было похоже на сотни других. Обезображенная сигаретами стойка с красной полосой из искусственной кожи, барменши в черной форменной одежде и белых фартуках, с чересчур ярко накрашенными тонкими губами.
Босх заказал двойную порцию неразбавленного «Джек Блэка»[25] и бутылку «Вейнхарда», а также дал барменше денег на пачку сигарет. Эдгар, с лицом человека, вся жизнь которого пошла под откос, заказал разбавленный «Джек Блэк».
– Это все проклятый спад, – начал Эдгар, прежде чем Босх успел его о чем-то спросить. – Недвижимость пошла псу под хвост. Мне пришлось бросить эту ерунду, а ведь у нас закладная, и потом, ты ведь знаешь, как это бывает, Бренда привыкла…
– Ты что же, будешь объяснять мне, что продал меня потому, что твоя жена привыкла ездить на «шевроле» вместо «БМВ»? Да пошел ты! Ты…
– Да нет, все не так. Я…
– Заткнись! Сейчас я говорю. Ты…
Но замолчать пришлось обоим, потому в этот момент официантка принесла им выпивку и сигареты. Босх положил ей на поднос двадцатку, не сводя с Эдгара гневного, разъяренного взгляда.
– А теперь перестань нести чепуху и расскажи мне, что ты наделал.
Прежде чем начать, Эдгар отставил свой бокал и разбавил его водой.
– Ну, видишь ли, в конце дня в понедельник – это было после того, как мы выезжали на место преступления к Бингу, – я был в конторе. И вот нам позвонили, и это была Чандлер. Она знала, что что-то происходит. Не знаю откуда, но она это знала, она знала о записке, которую мы получили, и о найденном теле. Должно быть, ей сказал об этом Бреммер или еще кто-нибудь. Она стала задавать вопросы, ну, типа «Установлено ли, что это Кукольник?». Ну и тому подобное. Я ее отшил, дескать, без комментариев.
– А потом?
– Потом, ну она мне кое-что предложила. Я просрочил платеж по закладной, Бренда об этом даже не знает…
– Я же тебе говорил, что не желаю слышать твою печальную историю, Эдгар. Говорю тебе, у меня она не вызывает никакого сочувствия. Когда ты мне об этом говоришь, меня это только еще больше бесит.
– Хорошо, хорошо! Она предложила мне денег. Я сказал, что подумаю. Она сказала, что если я хочу заключить с ней сделку, то должен прийти вечером в «Hung Jury»… Ты не разрешаешь мне говорить почему, но у меня были свои причины, и я пошел. Да, я пошел.
– Ну да, и все себе изгадил, – сказал Босх, желая выбить из Эдгара ту нотку вызова, которая сейчас прозвучала.
Покончив с «Джек Блэком», он подал знак официантке, но та его не видела. Музыканты занимали места за своими инструментами. Впереди стоял саксофонист, и Босх пожалел, что попал сюда при таких обстоятельствах.
– И что ты ей сдал?
– Только то, о чем мы тогда знали. Но она и так была уже в курсе. Я сказал ей, что, по твоим словам, это похоже на работу Кукольника. Это было немного, Га… – и в любом случае в основном попало потом в газеты. А Бреммеру я ничего не говорил – можешь мне поверить.
– Ты сказал ей, что я туда выезжал? На место преступления?
– Ну да, сказал. А разве это большой секрет?
Несколько минут Босх над всем этим раздумывал. Музыканты начали с произведения Билли Стрейхорна «Шикарная жизнь». Столик стоял довольно далеко от квартета, так что музыка звучала не слишком громко. Внимательно осмотрев бар, Гарри обнаружил, что возле стойки сидит Бреммер и потягивает пиво. Он был не один, а с группой людей, похожих на репортеров. У одного из них при себе даже был длинный и тонкий блокнот, какие репортеры всегда носят в заднем кармане.
– Между прочим, Бреммер как раз здесь. Возможно, когда мы закончим, он захочет обсудить с тобой пару деталей.
– Гарри, это не я.
На сей раз Босх пропустил «Гарри» мимо ушей. Вся эта сцена его утомляла и угнетала. Ему хотелось поскорее все закончить и убраться отсюда, уехать к Сильвии.
– И сколько раз ты с ней разговаривал?
– Каждый вечер.
– Она использовала это против тебя, ведь так? Тебе пришлось с ней встречаться.
– Я был полным дураком. Мне нужны были деньги. Как только я встретился с ней первый раз, она взяла меня за яйца. Она сказала, что хочет знать все новости о ходе расследования, иначе она сообщит тебе, что утечка идет от меня, сообщит в ОВР. Черт, она мне даже не заплатила!
– А что случилось сегодня, почему она так рано ушла?
– Она сказала, что дело сделано: завтра будут уже заключительные выступления, так что ход расследования больше не имеет значения. В общем, она меня отпустила.
– Этим дело не кончится. Ты ведь это понимаешь, не так ли? Теперь, когда ей понадобится номер машины, адрес из базы данных Управления автомобильным транспортом, неразглашаемый номер телефона свидетеля, она будет звонить тебе. Она сделала тебя, парень.
– Я знаю. Мне придется что-то с этим решать.
– И ради чего? Какова была цена в тот первый вечер?
– Мне нужно было внести деньги по той чертовой закладной… Не могу продать этот гребаный дом, не могу оплатить закладную, просто не знаю, что мне делать.
– А как насчет меня? Тебя не беспокоит, что мне теперь делать?
– Беспокоит. Да, конечно, беспокоит.
Босх оглянулся на музыкантов. Они продолжали играть Стрейхорна и сейчас исполняли «Анализ крови». Саксофонист играл, в общем, неплохо – правильно расставлял акценты, и фразировка была чистой.
– Что ты собираешься делать? – спросил Эдгар.
Босху не надо было над этим задумываться – он и так уже все решил.
– Я? Ничего, – не отрывая глаз от саксофониста, сказал он.
– Ничего?
– Вот тебе придется кое-что сделать. Я больше не могу с тобой работать, парень. Я знаю, что у нас есть работа с Ирвингом, но все равно это все – конец. Когда это дело кончится, ты пойдешь к Паундсу и скажешь ему, что хочешь перевестись из Голливуда.
– Но ведь вакансий по убийствам нигде нет. Я сам смотрел – ты же знаешь, как редко они появляются.
– Насчет убийств я ничего не говорил. Я только сказал, что ты попросишь перевода. Ты займешь первую же вакансию, понятно? Меня не волнует, если ты попадешь в дорожники в семьдесят седьмом, – ты согласишься на первое, что тебе предложат. – Он посмотрел на Эдгара, у которого слегка отвисла челюсть. – Это цена, которую ты заплатишь.
– Но я же занимаюсь убийствами, это моя работа. Это моя специальность.
– Больше нет. Это не подлежит обсуждению, разве что ты захочешь попытать счастья в ОВР. Или ты идешь к Паундсу, или я. Больше я с тобой работать не могу. Вот так.
Он снова перевел взгляд на музыкантов. Эдгар молчал, и через несколько секунд Босх предложил ему уйти.
– Уходи ты первый. Я не смогу вернуться с тобой в Паркер.
Эдгар встал и, постояв некоторое время возле столика, произнес:
– Когда-нибудь тебе понадобятся все друзья, которых ты только сможешь собрать. Тогда ты вспомнишь о том, что сделал со мной.
– Я знаю, – не глядя на него, сказал Босх.
Когда Эдгар ушел, Босх сумел-таки привлечь внимание официантки и заказал еще выпивки. Квартер играл «Компенсацию за дождь» с некоторой долей импровизации, которая понравилась Босху. Виски начало разогревать его изнутри; он сидел, откинувшись назад, и слушал, стараясь не думать ни о чем, связанном с копами и убийцами.
Но вскоре он почувствовал чье-то присутствие и, повернувшись, увидел, что рядом, с бутылкой пива в руке, стоит Бреммер.
– Судя по выражению лица Эдгара, он больше сюда не вернется. Можно к тебе присоединиться?
– Да, он не вернется, и ты можешь делать все, что тебе вздумается, но учти, что я не на службе, нахожусь здесь неофициально и вообще сбился с пути.
– Другими словами, ты ничего хорошего не скажешь.
– Ты правильно меня понял.
Присев, репортер закурил сигарету, поглядывая на Босха своими маленькими и хитрыми глазками.
– Годится. Я ведь тоже не на работе.
– Бреммер, ты всегда на работе. Даже сейчас стоит мне сказать что-то не так – и ты об этом не забудешь.
– Конечно. Но ты забываешь о тех временах, когда мы работали вместе. О статьях, которые помогли тебе, Гарри. Просто однажды я написал статью, которая оказалась не такой, как тебе хотелось, и все хорошее оказалось забыто. Теперь я всего лишь «тот проклятый репортер», который…
– Плохого я не забываю. Вот ты сидишь здесь, правильно? Так вот, я хорошо помню, что ты сделал для меня и что ты сделал против меня. В конечном счете одно другое уравновешивает.
Некоторое время они молча сидели и слушали музыку. Мелодия закончилась как раз в тот момент, когда официантка поставила на стол третью порцию двойного «Блэк Джека».
– Не хочу сказать, что я собираюсь его раскрыть, – сказал Бреммер, – но почему мой источник информации о записке оказался так важен?
– Теперь он уже не настолько важен. В то время я просто хотел знать, кто пытается меня прихлопнуть.
– Ты уже это говорил. Что кто-то тебя подставляет. Ты действительно так думаешь?
– Это не имеет значения. Что ты написал для завтрашнего номера?
Репортер выпрямился, его глаза сверкнули.
– Увидишь. Правдивый репортаж из зала. Твое свидетельство о том, что кто-то другой продолжает убивать. Большая статья, на первую полосу. Вот почему я здесь. Когда я попадаю на первую полосу, я всегда это отмечаю.
– Устраиваешь себе маленький праздник, да? А как насчет моей матери? Ты это вставил?
– Гарри, если тебя беспокоит именно это, не волнуйся. В статье я о ней даже не упомянул. Честно говоря, для тебя это, конечно, жизненно важно, но с точки зрения газетных новостей – уже излишняя подробность. Я оставил ее за кадром.
– Излишняя подробность?
– Ну да, вроде той статистики, которую всюду суют спортивные комментаторы на ТВ: вроде того, сколько мячей такая-то команда забила в третьем периоде пятой игры в чемпионате 1956 года. Я посчитал, что история с твоей матерью – которую Чандлер пыталась подать как мотивацию твоих действий – это уже излишняя подробность.
Босх только кивнул. Он был рад тому, что важная часть его жизни завтра не станет достоянием миллионов читателей, но старался этого не показывать.
– Тем не менее, – сказал Бреммер, – я должен сказать тебе, что если вердикт будет против тебя и присяжные начнут говорить, что ты сделал это, стараясь отомстить за свою мать, это придется упомянуть – у меня уже не будет выбора.
Босх снова кивнул – это показалось ему вполне справедливым. Взглянув на свои часы, он увидел, что уже почти десять. Надо позвонить Сильвии, а значит, нужно уйти отсюда до того, как начнется следующая пьеса и музыка снова его зачарует.
– Мне пора сматываться, – допив свой бокал, сказал он.
– Ага, и мне тоже, – сказал Бреммер. – Я выйду вместе с тобой.
Прохладный вечерний воздух слегка развеял сковавшее Босха алкогольное оцепенение. Попрощавшись с Бреммером, он сунул руки в карманы и двинулся вперед по тротуару.
– Гарри, ты собираешься идти пешком до самого Паркер-центра? Садись, вот моя машина.
Бреммер отпер дверцу со стороны пассажирского сиденья, и Босх, даже не сказав «спасибо», сел в машину и, нагнувшись, открыл дверцу с другой стороны. Сейчас он был в той стадии опьянения, когда почти ничего не говорил и только слушал.
Бреммер начал беседу, как только они тронулись.
– Мани Чандлер – это еще та штучка, правда? Она прекрасно умеет играть присяжными.
– Думаешь, она своего добилась?
– Она близка к этому, Гарри, – я так думаю. Но даже если решение будет вроде тех, что в последнее время часто принимают в делах против ЛАПД, она все равно обогатится.
– Что ты хочешь этим сказать?
– Ты ведь раньше не был в федеральном суде?
– Нет. Я стараюсь, чтобы это не вошло в привычку.
– В гражданских делах, если выигрывает истец – в данном случае это Чандлер, – то ответчик (в данном случае это город, который оплачивает твой счет) должен выплатить адвокату гонорар. Даю гарантию, Гарри, что завтра в своем заключительном слове Мани заявит присяжным, что им всего лишь нужно постановить, что ты действовал неправильно, а размер ущерба может составлять хоть один доллар! Присяжные увидят, что это самый простой выход. Они могут заявить, что ты был не прав, и присудить компенсацию в один доллар. Они не будут знать – потому что Белку не разрешат об этом распространяться, – что, даже если истец выиграет один доллар, Чандлер все равно выставит городу счет. И этот счет будет не на один доллар, а скорее всего на пару сотен тысяч. Это настоящее жульничество.
– Черт!
– Ну да, таково наше правосудие.
Бреммер въехал на стоянку, и Босх в одном из передних рядов машин заметил свой «каприс».
– Ты сможешь вести машину? – спросил Бреммер.
– Без проблем.
Босх уже собирался закрывать дверцу, когда Бреммер его остановил.
– Послушай, Гарри, мы оба знаем, что я не могу раскрыть тебе свой источник. Но я могу сказать тебе, кто им не является. И должен заметить, что он не из тех, кого ты мог бы подозревать. Понимаешь? Если ты держал под подозрением Эдгара или Паундса, то это не они. Ты никогда не угадаешь, кто он, так что даже не трудись. Понятно?
Босх только кивнул и захлопнул дверцу машины.
Глава двадцать первая
Поискав нужный ключ, Босх вставил его в замок зажигания, но так и не повернул, прикидывая, стоит ли вести сейчас машину или сначала надо выпить в кафетерии кофе. Сквозь ветровое стекло он посмотрел на серый монолит Паркер-центра. В большинстве помещений горел свет, но он знал, что кабинеты уже опустели. В рабочих помещениях всегда горел свет, создавая у публики впечатление, что борьба с преступностью не затихает ни на миг. На самом деле это была ложь.
Босх подумал о кушетке, стоявшей в одной из комнат для допросов ООУ, но потом вспомнил о Сильвии и о том, как она пришла в суд, несмотря на его запрет, и ему захотелось домой. К ней. «Да, – подумал он, – домой».
Он положил руку на ключ, но затем снова опустил ее и потер глаза. Перед глазами все плыло, в ушах слышался звук саксофона. Его собственная импровизация.
Он попытался обдумать то, что сказал Бреммер – что Босх никогда не угадает, кто его источник. Почему он сказал именно так?
«А, не важно, – сказал он себе. – Все равно все скоро кончится». Прислонившись головой к боковому стеклу, он думал о суде и о том, как давал показания, вспоминал, как стоял там и все на него смотрели. Не хотелось бы снова очутиться в такой обстановке, когда Чандлер загоняет его в угол своими вопросами. Нет, никогда.
«Тот, кто сражается с чудовищами», – вдруг вспомнил он. Что она сказала присяжным? Что-то о пропасти. Да, о пропасти, где обитают чудовища. Это я, что ли, там обитаю? В черной пропасти? Ах да, черное сердце – так говорил Локке. Черное сердце бьется не одно. Он воспроизвел в своем сознании сцену, когда Норман Черч, подброшенный вверх пулей, беспомощно рухнул, голый, на кровать. Взгляд умирающего запомнился ему навсегда. Прошло четыре года, а эта сцена видится настолько отчетливо, словно все произошло вчера. К чему бы это? Почему он вспомнил лицо Нормана Черча, а не лицо своей матери? «Может, и у меня черное сердце? – спросил себя Босх. – Может, и у меня тоже?»
Темнота обрушилась на него волной и потащила вниз. Через мгновение он был уже там – вместе с чудовищами.
По стеклу резко постучали. Рывком открыв глаза, Босх увидел рядом с машиной патрульного, который держал в руках дубинку и фонарик. Быстро оглядевшись по сторонам, Гарри схватился за руль и нажал ногой на тормоз и только тогда понял, что он никуда не едет, а все еще стоит на автостоянке у Паркер-центра. Протянув руку, он опустил стекло.
Одетый в полицейскую форму мальчишка охранял парковку. Стеречь по вечерам автостоянку в Паркер-центре назначались самые отстающие кадеты из каждой группы школы полиции. Однако, кроме чисто воспитательного значения, эта традиция имела и другой смысл: уж если копы не смогут справиться со злоумышленниками на автостоянке возле собственной штаб-квартиры, то у общественности сразу возникнут сомнения, а способны ли они вообще бороться с преступностью.
– Детектив, с вами все в порядке? – сказал кадет, опустив дубинку в прикрепленное к поясу кольцо. – Я видел, как вы вышли и сели в свою машину. Но так и не уехали, и тогда я пошел проверить.
– Да, – с усилием выговорил Босх. – Со мной… все в порядке. Спасибо. Должно быть, я задремал. Был очень долгий день.
– Да, бывает. Будьте осторожнее.
– Да.
– Вы сможете вести?
– Да, конечно. Спасибо.
– Точно?
– Точно.
Прежде чем двинуться с места, он подождал, пока коп отойдет в сторону. Посмотрев на часы, Босх понял, что проспал не более тридцати минут, но сон, а потом и внезапное пробуждение его все-таки освежили. Закурив сигарету, он вывел машину на Лос-Анджелес-стрит и направился к въезду на Голливудскую автостраду.
Выехав на шоссе, он опустил стекло, чтобы прохладный воздух не давал ему расслабиться. Была ясная ночь. Впереди устремлялись в небо огни Голливудского холма, за горами шарили лучи двух прожекторов. Как красиво, подумал Босх, но эта мысль почему-то вызвала у него меланхолию.
За последние несколько лет Лос-Анджелес сильно изменился, но в этом не было ничего нового. Он всегда меняется, за это его Босх и любит. Однако недавние беспорядки и экономический спад оставили особенно неприятные следы на ландшафте – на ландшафте его памяти. Босх никогда не забудет пелену дыма, висевшую над городом, словно некий суперсмог, который не в силах разогнать даже вечерний ветер, и телевизионные кадры, на которых мелькали горящие здания и беспрепятственно орудующие грабители. Для управления это был тяжелый удар, от которого оно до сих пор так и не оправилось.
Как и город. Многие из социальных болезней, вызвавших этот вулканический взрыв ярости, до сих пор оставались неизлеченными. Красота уживалась с ненавистью и опасностью. Это был город утраченного доверия, живший одной, последней оставшейся надеждой. Противостояние имущих и неимущих представлялось Босху в виде парома, отходящего от причала. Перегруженный паром оставляет переполненный причал, причем некоторые стоят одной ногой на палубе, а другой на причале. Корабль отходит все дальше, и тогда те, кто находился посередине, срываются и падают. Тем не менее на пароме остается еще слишком много народу, так что он опрокинется при первом же ударе волны. Оставшиеся на причале явно этому рады и молятся, чтобы волна поскорее пришла.
Он думал об Эдгаре и о том, что тот сделал. Он один из тех, кто вот-вот упадет вниз, и ничего с этим не поделаешь. Эдгар и его жена, которой муж так и не осмелился сообщить об их шатком положении. Правильно ли он поступил с Эдгаром? Эдгар говорил о времени, когда Босху могут понадобиться все друзья, которых он только сможет собрать. Может, лучше сохранить Эдгара, оставить его в покое? Босх этого не знал, но время на то, чтобы решить, еще оставалось.
Проезжая по Кауэнга-пасс, он поднял стекло. Становилось холодно. Посмотрев на запад, в сторону холмов, Босх попытался рассмотреть неосвещенный участок и стоящий на нем темный дом, и почувствовал радость от того, что едет сейчас не туда. Что он едет к Сильвии.
К Сильвии он приехал в 11.30 и открыл дверь своим ключом. На кухне горел свет, но в остальном везде было темно. Сильвия спала. Для новостей было уже слишком поздно, а поздние ток-шоу никогда не привлекали ее внимания. Чтобы не шуметь, Босх снял туфли в гостиной и по коридору направился к ее спальне.
Войдя в комнату, он остановился, чтобы дать глазам привыкнуть к темноте.
– Привет! – сказала она, хотя он ее еще не видел.
– Привет!
– Где ты был, Гарри?
Она спросила это мягко, сонным голосом, в котором не слышалось ни вызова, ни каких-то требований.
– Мне пришлось кое-что сделать, а потом я немного выпил.
– И послушал хорошую музыку?
– Ага, там играл квартет. Неплохой. Они играли много вещей из репертуара Билли Стейхорна.
– Ты хочешь, чтобы я что-нибудь приготовила?
– Нет, лучше спи. У тебя завтра занятия в школе. В любом случае я не настолько голоден, а если мне захочется есть, я себе что-нибудь найду.
– Иди сюда.
Он пробрался к постели и растянулся на покрывале. Обхватив его за шею, Сильвия притянула его к себе и поцеловала.
– Да, ты и вправду немного выпил.
Он засмеялся, она тоже.
– Давай я почищу зубы.
– Подожди минутку.
Она снова притянула его к себе, и он поцеловал ее в шею и губы. От нее исходил приятный нежный запах сна и духов, который он так любил. Ночной рубашки на ней не было, хотя обычно она ее надевала. Просунув руку под покрывало, он провел рукой по ее гладкому животу, затем поднялся выше и принялся ласкать ее грудь и шею. Снова ее поцеловав, он уткнулся лицом в ее волосы.
– Спасибо, Сильвия, – прошептал он.
– За что?
– За то, что ты пришла сегодня и была там. Я помню, что раньше говорил, но мне было так важно видеть тебя, когда я поднимал глаза. Очень важно.
Это было все, что он смог сказать. После этого он встал и отправился в ванную. Сняв с себя одежду, он тщательно развесил ее на вбитых в дверь крючках – утром придется опять все это надевать.
Быстро приняв душ, побрился и почистил зубы – он держал у нее в ванной вторую бритву и зубную щетку. Поглядев на себя в зеркало, пригладил руками мокрые волосы и улыбнулся. Возможно, это остаточное действие пива и виски, подумал он, но вряд ли. Просто сейчас он чувствовал себя счастливым. Он не плыл с обезумевшей толпой на пароме и не остался с разъяренной толпой на причале. Он плыл в своей собственной лодке. Вдвоем с Сильвией.
Они занимались любовью так, как это делают одинокие люди, – молча, очень стараясь доставить друг другу удовольствие и оттого действуя немного неловко. Тем не менее на Босха все это подействовало благотворно. Когда они закончили, Сильвия легла рядом и принялась водить пальцем по его татуировке.
– О чем ты думаешь? – спросила она.
– Ни о чем. Так, ерунда.
– Скажи мне.
Прежде чем ответить, он немного помолчал.
– Сегодня я обнаружил, что один человек меня предал. Близкий человек. И я, ну, просто думал о том, что, может быть, я поступил неправильно. Ведь на самом деле он не меня предал – себя. Он предал сам себя. И то, что он будет с этим жить, – уже достаточное наказание. Не думаю, что к этому нужно еще что-то добавлять.
Он подумал о том, что сказал Эдгару в «Красном ветре», и решил, что не нужно отправлять его к Паундсу за переводом.
– И как он тебя предал?
– Ну, можно сказать, что он вступил в связь с врагом.
– С Хани Чандлер?
– Угу.
– И насколько это плохо?
– Думаю, что не очень. Главное, что он это сделал. Думаю, именно это ранит.
– А ты можешь что-нибудь сделать? Нет, не с ним. Я имею в виду – чтобы уменьшить ущерб.
– Нет. Каков бы ни был ущерб, он уже нанесен. Я вычислил, что это он, только сегодня вечером. Случайно, а иначе я бы, вероятно, никогда на него и не подумал. В любом случае, не беспокойся об этом.
Она погладила его по лбу кончиками пальцев.
– Если ты не беспокоишься, я тоже не буду.
Ему нравилось, что она знает границы того, о чем можно спрашивать, и даже не пытается разузнать, о ком он говорит. С ней он чувствовал себя совершенно спокойно. Никакого беспокойства, никаких тревог. С ней он был у себя дома.
Он уже начал засыпать, когда она заговорила снова.
– Гарри!
– Угу.
– А тебя не тревожит суд, не тревожит, как пройдут заключительные выступления?
– Не особенно. Мне не нравится, что меня держат будто в аквариуме – когда я сижу за столом, и все стараются объяснить, почему, по их мнению, я сделал то, что сделал. Но сам результат процесса меня не беспокоит – если ты это имела в виду. Он не имеет никакого значения. Я просто хочу, чтобы процесс кончился, а что они там делают, меня больше не заботит. Никакие присяжные не могут диктовать, что мне делать, а что нет. Никакие присяжные не могут сказать мне, был я прав или не прав. Знаешь, этот суд мог бы длиться целый год, и все равно они не узнали бы всего, что произошло той ночью.
– А как насчет управления? Их-то это заботит?
Он рассказал ей о том, что сегодня сказал ему Ирвинг: о том значении, которое будет иметь исход процесса. О том, что заместитель начальника сказал о его матери, Босх промолчал. Однако рассказ Ирвинга все равно ему вспомнился, и впервые с того момента, как он лег в постель, Босх почувствовал необходимость закурить.
Тем не менее он не встал. Он выбросил эту потребность из головы, и некоторое время они просто лежали молча. Босх лежал с открытыми глазами. Сначала он думал об Эдгаре, потом о Мора. Гадал, чем тот сейчас занимается. Лежит ли он один в темноте или где ходит?
– То, что я сказала вчера, Гарри, было очень серьезно, – сказала Сильвия.
– Это о чем?
– О том, что я хочу знать все о тебе, твоем прошлом, о хорошем и плохом. И чтобы ты все знал обо мне… Не надо этого игнорировать. Это может нам навредить.
В ее голосе больше не было сонной безмятежности. Босх молча закрыл глаза. Он понимал, что это для нее важнее всего. Она потерпела неудачу в прошлых взаимоотношениях, когда истории из прошлого не были использованы как материал для постройки будущего. Подняв руку, он провел большим пальцем по ее шее. После секса от нее всегда пахнет пудрой, хотя она никогда не встает, чтобы пойти в ванную. Почему – это было для него загадкой. На вопрос Сильвии он ответил не сразу.
– Ты должна принимать меня без прошлого… Прошлое закончилось, и я не хочу возвращаться, чтобы его изучать, говорить о нем, даже думать. Я всю жизнь уходил от моего прошлого. Понимаешь? Только из-за того, что адвокат в зале суда может швырнуть мне его в лицо, я не обязан…
– Что, скажи мне?
Вместо ответа он повернулся к ней, обнял и поцеловал. Ему хотелось оттащить ее от этой пропасти.
– Я люблю тебя, – сказала она.
– Я люблю тебя, – ответил он.
Прижавшись к нему, она уткнулась лицом ему в подбородок. Она обнимала его крепко-крепко, словно была чем-то испугана.
Эти слова он сказал ей впервые. Насколько он мог вспомнить, он вообще впервые кому бы то ни было их сказал. Ему было хорошо; он едва ли не физически ощущал, как в его груди распустился теплый алый цветок. На самом деле это он испугался, понял Босх. Как будто, произнося эти слова, он брал на себя огромную ответственность. Ему было страшно и хорошо. Он вспомнил, как смотрел на себя в зеркало и улыбался.
Она по-прежнему прижималась к нему, он чувствовал на своей коже ее теплое дыхание. Скоро ее дыхание стало более размеренным, и она уснула.
До глубокой ночи Босх лежал без сна, не размыкая своих объятий. Сон никак к нему не шел, с бессонницей в голову приходили разные мысли, отравлявшие то безмятежное настроение, которое он испытывал всего несколько минут назад. Он думал о ее словах насчет предательства и доверия и понимал, что обещания, которые они дали друг другу этой ночью, не выдержат обмана. Он понимал, что она права. Если слова, которые он произнес, не останутся лишь словами, ему придется рассказать ей все: кто он и что он. Он вспомнил о том, как судья Кейес говорил о словах, которые сами по себе прекрасны и уродливы. Босх только что произнес слово «люблю», и теперь ему предстояло сделать его либо прекрасным, либо уродливым.
Окна спальни выходили на восточную сторону дома, и свет утренней зари уже начал проникать сквозь ставни, когда Босх наконец закрыл глаза и заснул.
Глава двадцать вторая
В пятницу утром Босх вошел в зал суда, помятый и измученный. Белк был уже там и что-то деловито писал в своем желтом блокноте. Когда Босх сел, он оторвал глаза от блокнота и окинул его оценивающим взглядом.
– Выглядите вы отвратительно, и разит от вас как от пепельницы. Ведь присяжные поймут, что на вас тот же самый костюм с галстуком, что и вчера.
– Это явный признак моей вины.
– Не надо быть таким самоуверенным. На присяжных все может повлиять.
– Мне это все равно. Кроме того, это же вы должны хорошо сегодня выглядеть, а, Белк?
Его слова звучали почти как издевка, учитывая, что они были сказаны о человеке с тридцатью килограммами излишнего веса, который каждый раз, когда судья обращал на него свой взгляд, начинал обливаться потом.
– Какого черта вы говорите, что вам это все равно? Сегодня все решается, а вы выглядите так, словно спали в машине, и еще говорите, что вас это не заботит.
– Я релаксирую, Белк. Я называю это «дзэн», а также искусством пофигизма.
– Но почему только сейчас, Босх, когда две недели назад я мог урегулировать это за пятизначную цифру?
– Потому что только сейчас я понял, что есть вещи более важные, чем мнение моих так называемых судей. Да они не ответят мне, если я спрошу их на улице, сколько времени!
– Не трогайте меня сейчас, Босх, – посмотрев на часы, сказал Белк. – Через десять минут мы начинаем, и я хочу быть в полной готовности. Я все еще работаю над своим выступлением. Оно будет даже короче, чем того требует судья Кейес.
В свое время судья постановил, что заключительные выступления сторон должны продолжаться не более получаса. При этом истец в лице Чандлер сначала должен был выступать двадцать минут, после чего следовало тридцатиминутное выступление представителя ответчика, то есть Белка. Затем истцу предоставлялось еще десять минут. Таким образом, за Чандлер оставалось первое и последнее слово – еще один признак того, что, по мнению Босха, система работала против него.
Посмотрев на стол истца, Босх заметил, что Дебора Черч сидит там одна, устремив взгляд прямо перед собой. Две дочери сидели позади нее, в первом ряду галереи для публики. Чандлер нигде не было видно, но судя по тому, что на столе лежали папки и желтые блокноты, далеко она не ушла.
– Что ж, работайте над своей речью, – сказал он Белку. – Не буду вам мешать.
Читать бесплатно другие книги:
