Нью-Йорк Резерфорд Эдвард

Утешением Вашингтону служил молодой человек, которого прислал из Франции неутомимый Бен Франклин. Он прибыл несколько месяцев назад. Хотя ему было всего двадцать, он успел послужить в мушкетерах. В Америке его сразу произвели в генерал-майоры.

Мари-Жозеф Поль Ив Рош Жильбер дю Мотье, маркиз де Лафайет, был богатым молодым аристократом с отличным родовым имением. Его оставшаяся во Франции молодая жена была герцогской дочерью. Его предок был соратником Жанны д’Арк. И он покинул Францию в поисках одного и только одного. La Gloire. Он жаждал славы.

Решив, что это может укрепить добрые отношения с французами, Вашингтон взял его в штаб. И вскоре, к своему удивлению, обнаружил, что обрел второго сына.

Лафайет не питал иллюзий насчет своей неопытности. Он брался за все, о чем ни просили. Он показал себя человеком умным и знающим. У Брендивайна сражался доблестно и был ранен. Но ко всему перечисленному его аристократическое воспитание и представления о чести сообщили ему те самые качества, которые превыше всего ценил Вашингтон. Элегантный и стройный, он обладал утонченными манерами и был абсолютно бесстрашен, а также предан командиру и всем в совокупности превосходил большинство военачальников-патриотов. Когда Гейтс и другие генералы затеяли интриговать за спиной Вашингтона, прознавший об этом молодой француз немедленно его предупредил. От него попытались избавиться, послав в Канаду, но он быстро вернулся и присоединился к Вашингтону в Вэлли-Фордж, где скрасил галльским обаянием неприглядную будничную действительность.

Джеймсу нравился Лафайет. В Лондоне он немного выучился французскому, поскольку образованному джентльмену приличествовало говорить на языке дипломатии. Теперь, когда времени было хоть отбавляй, Лафайет помог Джеймсу значительно улучшить его разговорные навыки.

Однако Бен Франклин прислал не только Лафайета. В новом году прибыл второй, еще более щедрый подарок. И если Лафайет привнес в армию Вашингтона толику галльского шарма, то барон фон Штойбен собрался полностью ее изменить.

Барон фон Штойбен был прусским офицером и аристократом средних лет. Он служил под началом Фридриха Великого. Закоренелый холостяк, он объявился, имея при себе итальянскую борзую, письмо от Франклина и предложение вымуштровать измученные отряды патриотов так же, как принято в лучшей европейской армии. И слово, на свой эксцентричный манер, он сдержал.

В снегу и слякоти, потом в грязи, затем среди подснежников и, наконец, в погожие деньки, когда зазеленели почки, он натаскивал войско так, как тому и не снилось. Он заменил пестрое собрание справочных руководств для ополчения единым классическим уставом для всей континентальной армии. Затем он в полном снаряжении принялся объезжать за плацем плац, натаскивая и ободряя войско потоком немецких и французских проклятий, которые исправно переводились его ординарцами, так что к концу обучения каждый солдат-патриот обзавелся солидным запасом ругательств на трех языках.

Сперва его сочли полоумным. Вскоре зауважали. К концу весны – полюбили. Он научил бойцов дисциплине, строевой ходьбе, боевым приемам и скоростной стрельбе. Обнаружив, что никто не умеет пользоваться штыком иначе, как жарить на нем мясо, он преподал им правила штыковой атаки и заявил, что научит выигрывать битву вообще без боеприпасов.

Когда он закончил, бойцы были хороши по всем меркам. Очень хороши.

Одним весенним днем Вашингтон, криво усмехнувшись, заметил Джеймсу:

– Для борьбы с гессенцами нам понадобился немец…

– Пусть британцы нанимают немцев, сэр, – улыбнулся Джеймс, – но мы-то намного лучше.

– Говорят, – сказал Вашингтон, – что скоро прибудут новобранцы, записавшиеся на три года.

Однако новости, которые и впрямь завершили мучения в Вэлли-Фордж, пришли вскоре после этого разговора.

Постарался Бен Франклин. Франция объявила войну Британии. По поручению Вашингтона барон фон Штойбен устроил в Вэлли-Фордж грандиозный парад.

Первого мая Джон Мастер получил из Филадельфии письмо от Грея Альбиона, в котором содержалось приглашение для Абигейл.

– Он подтверждает слух, который до меня дошел. Генерал Хау отозван. – Мастер покачал головой. – Это позор. Когда в Лондоне узнали о сдаче Саратоги, парламент пришел в такую ярость, что правительство наняло газетных писак, велев им свалить все на Хау. Вот его и вызвали на родину. Похоже, молодые офицеры из Филадельфии намерены отдать ему последние почести. Будет бал и бог его знает, что еще. Даже турнир. Альбион будет в числе рыцарей. Он спрашивает, не хочешь ли ты приехать.

Приглашение было до того неожиданным, что Абигейл растерялась. В Филадельфии столько красавиц – выбирай любую, и странно, что он подумал о ней, но Абигейл пришлось признать, что это было любезно с его стороны. И, представив торжества, турнир и возможность побывать в изысканной Филадельфии, она решила, что от поездки, возможно, и не будет вреда.

Однако на следующий день у отца уже возникли сомнения.

– Путь дальний, Эбби, мало ли что случится в дороге! Я не могу поехать сам. С кем ты отправишься? Если натолкнешься на патриотов, то я не думаю, что тебя обидят, но кто их знает! Нет, – закончил он, – со стороны Грея очень мило подумать о тебе, но это никуда не годится.

– Пожалуй, ты прав, папа, – сказала она. А про себя подумала: «Если мистеру Грею Альбиону угодно пригласить меня на бал, то пусть позовет снова в какой-нибудь другой раз».

Если британцев повергла в уныние катастрофа при Саратоге, случившаяся в минувшем октябре, а после – весенний демарш французов, то для верноподданного Джона Мастера мир начал изменяться в долгое лето 1778 года. Это были незаметные перемены. Он даже не разглядел их. Они произошли в его сознании и сердце.

Казалось, война вошла в период стагнации. В Филадельфии, после отъезда несчастного Хау, командование принял генерал Клинтон. Теперь там возникла опасность вторжения французского флота, и британцы решили уйти от греха подальше и вернуться в Нью-Йорк. Речь шла не только о войсках. Отплыть предстояло и нескольким тысячам лоялистов.

– Вот бедолаги, – сказал Мастер дочери. – Британцы просят у лоялистов поддержки, а защитить их не могут.

Основные британские силы вернулись по суше, и Вашингтон преследовал их по пятам. Пришли известия о битве при Монмуте: войска патриотов под командованием Ли и Лафайета атаковали британский арьергард, которым командовал Корнуоллис. Они добились значительного успеха и могли бы нанести еще больший урон, если бы Ли не отступил. Но в итоге британцы вернулись в Нью-Йорк, и с ними прибыл молодой Альбион.

Конгресс вернулся в Филадельфию, а Нью-Йорк, теперь уже с генералом Клинтоном во главе, остался британской базой, однако патриоты заняли огромные территории от Уайт-Плейнс за городом до земель Нью-Джерси за Гудзоном. В июле Вашингтон двинулся через долину Гудзона на пятьдесят миль вверх по реке, к знаменитой сторожевой крепости Вест-Пойнт. От Джеймса через Сару в графстве Датчесс пришло пламенное письмо, в котором он сообщил, что жив и здоров, находится в Вест-Пойнте, и попросил отца выполнить кое-какие мелкие поручения. Но больше ни о чем не сказал.

Вскоре после этого, словно подтверждая изменение военной ситуации, к бухте приблизился могучий французский флот под командованием адмирала д’Эстена. Какое-то время он оставался там, блокируя выход в океан. Затем подтянулись британские военно-морские подкрепления, и французы временно отошли в безопасное место, бросив якорь у Ньюпорта на Род-Айленде. Но послание было ясным. Французы вступили в войну, а британцы утратили контроль над морями.

Джона Мастера угнетали еще две неприятности. В августе в городе снова вспыхнул пожар, уничтоживший пару домов, которые он сдавал внаем. Еще тревожнее была угроза его угодьям в графстве Датчесс.

В Нью-Йорке в том году сложился забавный парадокс: городом управлял британский генерал Клинтон, а на огромной примыкающей территории, которая находилась под контролем патриотов, имелся губернатор-патриот с тем же именем, хотя и ни в коей мере не родственник. И губернатор патриотов Клинтон горел желанием конфисковать земли всех известных лоялистов на своей территории. «Раз мы хозяйничаем на этой земле, то мы и владеем ею, это же очевидно», – сказала Мастеру Сьюзен. Но Мастеру казалось, что изъятие угодий губернатором-патриотом – вопрос лишь времени.

В конце августа явился нежданый гость: капитан Риверс. Но его новости были гнетущими. Он сдавался.

– Южная Каролина уже два года находится в руках патриотов, но в Северной сохранилось много лоялистов вроде меня. Однако с весны жизнь стала невыносима. Мои жена и дети уже отбыли в Англию. И мне не остается ничего другого, как передать вам плантацию и понадеяться, что вы когда-нибудь взыщете долг.

– Рабами?

– Главная ценность заключена, конечно, в них. Я перевез их в имение к другу, который живет в более безопасном месте. Но сколько времени он там пробудет, мне неизвестно. – Он вручил Мастеру подробную опись рабов. – Много умельцев, которые стоят недешево. Если найдете покупателя – продавайте, они ваши.

– А вы не можете немного задержаться? – спросил Мастер. – Спасение может быть близко.

После потери Филадельфии британцы заговорили о мощном ударе в южном направлении. Генерал Клинтон уже объявил, что посылает одну экспедицию для захвата французского острова на Карибах, а вторую – в Джорджию, где гарнизоны патриотов малочисленны, а лоялистов много. Но Риверс покачал головой:

– Ложные маневры, Мастер. Мы можем как угодно раскалывать наши войска и рыскать по дикой Америке, но приручить ее не сумеем. Не сейчас.

Тем же вечером за ужином произошел откровенный разговор. Все они были старые друзья – Джон Мастер и Абигейл, Риверс и Грей Альбион. В какой-то момент Риверс обратился к Мастеру с вопросом:

– Помнится, я спрашивал вас, не хотите ли вы уехать в Англию. Тогда, насколько я понял, вы не проявили интереса. Но что вы думаете сейчас?

– Мой отец с удовольствием послужит вам, – встрял Альбион, – если вы позаботитесь переправить в Англию средства. Ведь он уже распоряжается вашими капиталами.

– Давайте пока не будем об этом, – ответил Мастер.

Но то, что подобное предложение поступило и от Риверса, и от молодого Альбиона, заставляло задуматься. Это был плохой знак.

Однако истинные муки причинялись ему не войной и не финансовыми соображениями. Они были морального свойства.

Британское правительство, встревоженное вступлением в войну Франции, направило весной в Нью-Йорк уполномоченных, чтобы еще раз попробовать договориться с колонистами. Мастер встретился с ними до того, как они отправились попытать счастья в переговорах с конгрессом. По его мнению, лучшим из них был некий Иден. Тем не менее после долгой беседы с ним Мастер вернулся домой, качая головой.

– Похоже на то, – сообщил он Абигейл, – что король Георг поручил им подкупить членов конгресса. Мне пришлось сказать, что это, знаете ли, не британский парламент.

Спустя день-другой он с некоторой иронией понял, что с ходу, даже не вникнув в суть, приписал неприятельскому конгрессу более высокие нравственные стандарты, чем были у власти, которую он поддерживал.

Но то открытие, которое его потрясло, состоялось в конце августа.

Уже несколько недель он откладывал исполнение просьбы, изложенной Джеймсом в письме из Вест-Пойнта, лишь потому, что боялся потратить на это слишком много времени. В конце же августа, чувствуя себя немного виноватым, он решил-таки взяться за дело.

У однополчанина Джеймса был брат, попавший в британский плен. Родные больше года не получали от него вестей, но полагали, что его держат в Нью-Йорке. Джеймс попросил отца разузнать, что стало с этим парнем. Его звали Сэм Флауэр.

У Мастера ушел целый день на выяснение того, что подразделение, в котором состоял Флауэр, сперва содержали в здании городской церкви, но потом переправили за Ист-Ривер. Больше о нем ничего не сказали.

Следующий день выдался жарким и душным, а потому Мастер был рад убраться с неприглядных городских улиц, взойти на паром и отправиться в Бруклин. Паромы ходили в северной части города, дальше река поворачивала на восток. Со стороны Манхэттена постепенно редели береговые постройки, со стороны Бруклина за поворотом реки простерлись просторные солончаковые луга, заросли спартины, участки открытой воды и заиленные приливные зоны, голландское название которых давным-давно преобразовалось в Уоллэбаут-Бей. Именно здесь находилась тюрьма, которую искал Мастер.

Плавучие тюрьмы. Списанные корабли. В основном для перевозки скота. Огромные, почерневшие, обветшавшие, без мачт, посаженные на здоровенные цепи с якорями, утопленными в солончаках, они расположились в каких-то полутора милях от города, но были скрыты из виду благодаря изгибу реки. Там было так называемое госпитальное судно «Джерси». И «Уитби» – голый каркас, ибо в прошлом году корабль сгорел, и его обугленные, переломанные ребра горестно торчали, наставленные в небо. Но было и несколько других, набитых узниками как сельди в бочке.

Нанять лодочника, чтобы добраться до кораблей, оказалось довольно легко. Надзиратель, кряжистый тип с тяжелой челюстью, сперва не захотел пустить его на борт, но при виде золотой монеты передумал, и вскоре Мастер уже стоял рядом с ним на палубе.

Открывшийся вид мог порадовать – яркое утреннее солнце и береговая линия Манхэттена в миле от них, однако надзиратель, несмотря на монету, держался так настороженно и угрюмо, что Мастеру, едва он ступил на палубу, почудилось, будто набежала черная туча. Когда он спросил о Сэме Флауэре, надзиратель презрительно повел плечом.

– У меня там двести этих собак-бунтовщиков, – ответил он. – Больше я ничего не знаю.

Когда же Мастер осведомился, нельзя ли ему спуститься и навести справки, тот посмотрел на него как на больного. Впрочем, он распахнул для него люк.

– Хотите вниз? – спросил он. – Ступайте.

Но стоило Мастеру шагнуть вперед, как в нос ему шибануло такой вонью мочи, дерьма и гнили, что он отшатнулся.

Тут из другого люка выбрался неопрятного вида солдат с мушкетом, за ним виднелись еще две фигуры. Как только все оказались на палубе, солдат поспешил захлопнуть крышку.

– Выводим по двое, – пояснил надзиратель. – Ни в коем разе не больше.

Но Мастер едва ли слышал его. Он вперился взглядом в людей. Они не просто исхудали – они превратились в скелеты. Оба были мертвенно-бледны, но одного, с запавшими глазами, трясла лихорадка, и он мог свалиться в любую секунду.

– Эти люди голодают, – сказал Мастер.

– Еще бы им не голодать! – подхватил надзиратель, и выражение его лица впервые за всю беседу изменилось: он улыбнулся. – Это потому, что я их не кормлю.

– А этот, по-моему, болен.

– Болен? Я-то надеюсь, что он сдохнет.

– Вы желаете ему смерти?

– Освободится место для нового.

– Но разве вам не выделяют средства на их питание? – требовательно осведомился Мастер.

– Выделяют. Они живут и умирают по своему усмотрению. В основном умирают.

– Как вы можете, сэр, так обращаться с вверенными вам пленными?!

– С этими? – На лице надзирателя написалось отвращение. – Для меня они подонки. Предатели, по которым плачет петля. – Он кивнул в сторону города. – По-вашему, там лучше?

– Любопытно будет послушать, сэр, что скажет ваше начальство, – угрожающе произнес Мастер.

– Мое начальство? – Надзиратель придвинулся вплотную, так что купец ощутил его зловонное дыхание. – Мое начальство, сэр, скажет вот что: «Молодец, старый и верный служака!» Если вам так интересно, сэр, то пойдите и спросите!

И после этого он велел Мастеру убираться с его судна.

Из-за борта следующей тюрьмы высунулся молодой офицер, который достаточно вежливо уведомил Мастера, что не может его принять, так как половина пленных больна желтой лихорадкой.

Однако с третьей ему повезло больше. Сама тюрьма грозила развалиться на части, но высокий, худой человек с суровым лицом, пропустивший его на борт, был одет в офицерский мундир и точно ответил на все вопросы. Да, он ведет учет всех узников, кто побывал на судне. Сэм Флауэр был здесь.

– Он умер полгода назад, сэр.

Будучи спрошен, где Флауэр похоронен, офицер махнул в сторону солончаков. Он объяснил, что трупы сваливают в канавы не только там, но и повсюду вокруг. Их слишком много; к тому же это просто бандиты.

Мастер промолчал. По крайней мере, он получил сведения. Однако перед уходом он заметил на баке следы недавнего пожара. Огонь не успел распространиться, и он не мог представить, что этот строгий офицер не принял бы должных мер, но решил спросить:

– А куда вы денете пленных, если случится пожар?

– Никуда, сэр.

– Но в воду-то прыгнуть позволите?

– Нет, сэр. Я задраю люки, и пусть горят. Таков приказ.

Джон Мастер вернулся в город подавленным. В первую очередь его потрясло поведение соотечественников-англичан. Являются патриоты военнопленными или нет – об этом велся законный спор, но что, независимо от их статуса, говорит подобное обращение с людьми о гуманности его родного правительства? Он подумал: можно назвать человека бунтовщиком, можно призвать к его повешению, особенно если он тебе не сын. Но, имея дело с фермерами, лавочниками, честными работягами, приличными людьми, которыми, бесспорно, были патриоты, – какая слепота, какая предвзятость и, сохрани нас господь, какая жестокость могли понудить британские власти запереть их в плавучих тюрьмах и убивать таким способом?

Конечно, сказал он себе, ему об этом было неизвестно. Плавучих тюрем не было видно. Правда, Сьюзен, бывавшая у него наездами, рассказывала о патриотических газетах, в которых сетовали на обращение с пленными. Но он заверял ее, что все это крайне преувеличено и категорически отрицается тем же генералом Хау, его добрым другом.

Да только заглянул ли он хоть раз в городские тюрьмы, которые находились всего в нескольких сотнях ярдов от его двери? Нет, не заглянул. По мере того как он обдумывал это обстоятельство, в его голове зазвучала недавно услышанная и крайне неприятная фраза: «По-вашему, там лучше?» Ее обронил тот самый отталкивающий тип с первого тюремного судна.

На следующей неделе Джон Мастер начал тайное расследование. Он ничего не сказал Альбиону – это поставило бы того в трудное положение, – но в городе было много людей, у которых он мог навести справки. Дружески поболтать с часовым, украдкой перекинуться парой слов с офицером. Спокойно и терпеливо, применяя умение разговорить людей, которое он так давно приобрел в городских тавернах, Джон Мастер постепенно узнал все, что хотел.

Надзиратель плавучей тюрьмы был прав: городские были такими же. За стенами бывших церквей и сахарных заводов узники мерли как мухи; их трупы грузили на подводы и время от времени вывозили под покровом темноты. Лоринг, жена которого была спутницей старого генерала Хау, похитил их имущество и деньги, выделенные на прокорм. А добродушный генерал Хау, у которого столь часто обедал Мастер, не мог об этом не знать, как бы ни отнекивался.

Джон Мастер ощутил стыд, отвращение, скорбь. Но что он мог сделать? Другие могли поднять эту тему, но если это сделает он, то что скажут люди? Сын Мастера был патриотом, в его лояльности возникнут сомнения. Он ничего не мог сделать. Ему придется молчать ради Абигейл и малыша Уэстона.

Поэтому он испытал немалые муки, когда в начале сентября внук обратился за советом. Уэстона, чтобы он не сидел один, отдали в маленькую школу, которая находилась поблизости и где учились дети других лоялистов. Предвидя, что рано или поздно всплывет тема отца, Мастер велел мальчонке не болтать лишнего. И вот началось.

– Что же ты сказал? – спросил дед.

– Что патриоты убедили папу в их верности королю, а мы надеемся, что он скоро вернется.

– Хорошо. – Это был слабый аргумент, но больше Мастер ничего не придумал.

– Они говорят, он изменник.

– Нет. Твой отец честно не соглашается с некоторыми вещами, но он не изменник.

– Но лоялисты же правы?

– Они так думают. Но это сложная распря.

– Как же так? Один должен быть прав, а другой – нет, – недоуменно сказал Уэстон.

Мастер вздохнул. Как объяснить несмышленышу?

– Ведь я же лоялист, дедушка? – не унимался Уэстон. – Ты сам сказал.

– Да, – улыбнулся Мастер. – Ты очень верный.

– Ты ведь тоже лоялист? – спросил тот, требуя подтверждения.

– Конечно, – ответил Мастер. – Я лоялист.

Но он не смог сказать правду. То, что он был лоялистом, который пал духом.

Но он оставался бизнесменом. Ему симпатизировал генерал Клинтон. В сентябре, когда Мастер предложил снарядить очередной приватир, тот пришел в восторг.

– Возьмите у французов и патриотов сколько сумеете, и я буду в неоплатном долгу, – призвал его генерал.

Подготовка к рейду шла полным ходом, но вдруг произошел небольшой инцидент, заставший Мастера врасплох. Однажды утром он спокойно работал в своей скромной библиотеке, когда вошел Гудзон, испросивший беседу по личному делу.

– Босс, я хочу потолковать о Соломоне, – заговорил он. – Ему уже давно двадцать пять.

Ну конечно. Мастер испытал укол совести. Он всегда обещал дать вольную Соломону, когда тому исполнится двадцать пять, но отвлекся на войну, хотя это не было оправданием.

– Сегодня же будет свободным, – мгновенно ответил он.

Но Гудзон, к его изумлению, помотал головой:

– Я надеялся, Босс, что вы еще подержите его в рабах.

– Да полно! – Мастер диковато взглянул на него.

– Дело в том, – признался Гудзон, – что он угодил в дурную компанию.

Гудзон рассудил, что Мастеру незачем знать об их с Соломонах спорах. И всяко не следовало возбуждать его подозрения тем, чем занимался его сын с Сэмом и Чарли Уайтами. Соломон был обычным молодым парнем, жаждущим приключений. Его отец хорошо это понимал. Но не менее отчетливо он сознавал и другое.

Если ты чернокожий, то доверять нельзя никому. Да, британцы предложили рабам волю, но только затем, чтобы ослабить южных рабовладельцев-патриотов. Если британцы победят, то Гудзон сомневался в том, что они будут и впредь помогать черным. А если патриоты их разгромят, то захотят вернуть как можно больше рабов.

Уверенности не было ни в чем, но Гудзону показалось, что для его близких, рабов или вольных, нет места более надежного, чем под опекой Джона Мастера. А потому его привела в ужас последняя угроза, которую изрыгнул Соломон.

– Теперь мне пора стать вольным, – заявил он, – а как только это случится, я уйду к капитану Мастеру.

– А если не станешь, – саркастически осведомился Гудзон, – то что тогда?

– Тогда я, пожалуй, сбегу, поступлю в британскую армию и попаду к нему другим путем.

Какое бы сумасбродство из двух ни выбрал сын, Гудзон видел в этом сплошное горе.

– Соломон никому не желает зла, – сказал он Мастеру, – но он непоседа, и я боюсь, что вольным он наломает дров. Беда в том, – признался он скорбно, – что я не знаю, как с ним быть.

– В таком случае, – улыбнулся Мастер, – у меня есть предложение. Пусть послужит на новом приватире. И приключения найдутся, и от греха подальше! Как член экипажа, он будет иметь долю в добыче. А как только конец войне – сразу получит вольную.

– А что? – ответил Гудзон. – Думаю, Босс, это удачная мысль.

В скором времени, когда Соломон отбыл на величественном корабле, купец повернулся к Гудзону и с ухмылкой сказал:

– Я совершенно уверен, что из него выйдет превосходный нью-йоркский пират!

В октябре Джон Мастер получил из Лондона очередное письмо от Ванессы. Он прочел его несколько раз, желая убедиться, что правильно понял смысл.

Мастер счел, что вопреки словам ее поступки наглядно показывают, что жене Джеймса нет дела ни до мужа, ни до сына. У него это не укладывалось в голове, но доказательства были наглядными.

– Ванесса уже была бы здесь, если бы любила малыша, – сказал он Абигейл.

В ее последнем письме выражались прежние ханжеские надежды на благополучие Уэстона, с болью спрашивалось, не возымел ли ее супруг достаточный вкус, чтобы распрощаться с бунтовщиками, и собирается ли Мастер остаться в Нью-Йорке или, как доложил кузен Риверс, не исключает возможности вернуться с семейством и ее сыном в лоно цивилизации? Короче говоря – вернется ли в Лондон маленький Уэстон? Вчитавшись между строк, Мастер смекнул, что у нее на уме.

Она хотела выяснить, придется ли ей заниматься сыном, или можно и дальше жить, не зная забот. А вызвано это желание было, по мнению Мастера, тем, что она сошлась с другим мужчиной. С любовником в доме малыш будет решительно неудобен, подумал Мастер. Немногим лучше мужа.

Поэтому он с известной оглядкой ответил письмом, выдержанным в духе равной неискренности. Он, дескать, знает, как она тоскует по сыну, но сейчас, пока в морях рыскают пираты патриотов, мальчику лучше остаться в Нью-Йорке.

Он прикинул, не ознакомить ли с письмом Джеймса, но счел это бессмысленным. Он даже не сообщил ему об излияниях Ванессы в адрес Уэстона. Мальчик уже редко вспоминал мать, – наверное, оно и к лучшему.

Последующие месяцы выдались довольно спокойными для Абигейл. У нее было много дел по хозяйству. Она присматривала за Уэстоном, когда он бывал не в школе, и каждые несколько недель составляла подробный отчет о его жизни. Добавив немного домашних новостей, она пересылала его Джеймсу через Сьюзен. И хотя эти письма не сразу достигали Вест-Пойнта, она знала, что он получал их с благодарностью.

Грей Альбион и его товарищи вернулись в дом. Короткое время казалось, что Грея направят в Джорджию, но генерал Клинтон передумал и оставил его в Нью-Йорке. Правда, Грей был так занят, что виделись они меньше. С приближением зимы Клинтон назначил его ответственным за обогрев войск.

– Боюсь, – сказал однажды в декабре Альбион, – что нам придется вырубить красивые рощи на севере города. Мне очень не хочется, но выхода нет.

Он часто отсутствовал по нескольку дней. Абигейл не особо следила за его приходами и уходами, но обратила внимание на несомненную перемену в его поведении. Непринужденное высокомерие, порой раздражавшее ее раньше, сошло на нет. Короткая весенняя стычка с патриотами по пути из Филадельфии заставила его проникнуться большим уважением к неприятелю.

– Теперь они похожи на настоящих солдат, – признал он. – В другой раз нам обязательно накостыляют.

Она заметила, что изменился и его тон. Если раньше он относился к ней как к младшей сестре, то теперь говорил о более серьезных вещах: ходе войны, шансах на заключение мира и будущем колоний. Мало того, он интересовался ее мнением и ценил его не меньше своего.

– Вот бы мне показать вам Лондон, мисс Абигейл! – обронил он однажды.

Для поддержания разговора она спросила, чем ему дорог Лондон. О величественных лондонских видах ей было известно от отца, но Альбион заговорил о местах поскромнее: о чудесных старых парках у реки, о церквях, где молились крестоносцы, об узких улочках с деревянными домами и навязчивым эхо. Его красивое лицо смягчалось по мере воспоминаний.

В другой раз он завел речь о своей родне:

– Я думаю, мисс Абигейл, они вам понравятся. Мой отец – аристократ до мозга костей. Я по сравнению с ним деревенский увалень.

А однажды он вспомнил няню:

– Она так и живет с нами, хотя ей почти восемьдесят. Я люблю, когда удается, посидеть с ней.

Абигейл было приятно услышать о таком внимании.

В начале весны 1779 года пришли ободряющие новости с Юга. Британские «красные мундиры», действовавшие в Джорджии, взяли сперва Саванну, а потом Огасту. Вскоре британская власть восстановилась во всей Джорджии. В Нью-Йорке поговаривали об экспедиции вверх по Гудзону. Альбион мимоходом обмолвился об этих планах, но отец сказал Абигейл:

– Он умоляет Клинтона отпустить его. Ему хочется размяться. – А чуть позже сообщил, что Альбион добился своего.

Не успел закончиться май, а небольшая флотилия уже приготовилась выступить. Абигейл с отцом пришли на пристань. Бойцы в красных мундирах с перекрещенными перевязями выглядели очень элегантно. Альбион возбужденно говорил о своем задании, и Абигейл осознала, что никогда не видела его таким – суровым, со строгим взором, раздающим отрывистые приказы. И слишком, конечно, занятым, чтобы обращать внимание на нее.

Когда суда вышли на середину реки и устремились вверх по течению, она повернулась к отцу:

– Папа, там же Джеймс. А вдруг они с Греем…

– Я знаю, Эбби, – тихо ответил тот. – Давай не будем об этом думать.

Прошло какое-то время, и прибыли новости. Красномундирникам сопутствовал успех: Вашингтон удерживал Вест-Пойнт, но два меньших форта они взяли. Говорили и о потерях.

Грея Альбиона доставили днем позже. Абигейл велели отвести Уэстона к другу дома на время, пока будет трудиться врач.

– Тревожиться не о чем, – уверенно изрек ее отец. – Мушкетная пуля в ноге. Врач вынет ее в считаные секунды.

Но когда они вернулись ближе к вечеру, Джон успел посерьезнеть.

– Все в порядке. Он спит, – так он сказал Уэстону. Но Абигейл признался: – Он потерял много крови.

Когда она увидела Грея утром, его глаза были полузакрыты, но он узнал ее и слабо улыбнулся. На следующий день она заходила к нему несколько раз. Вечером заметила, что его трясет. Ближе к ночи начался жар.

Рана была заражена. Врач, хорошо с ними знакомый, был лаконичен.

– Ухаживайте за ним, мисс Абигейл, – сказал он после чистки раны. – Вы ничем не хуже моих сиделок. Будем молиться, чтобы зараза не распространилась и не пришлось отнимать ногу. Постарайтесь унять лихорадку – это главный враг.

В последующие дни состояние Альбиона колебалось. Иногда он метался в жару и бреду, и Абигейл оставалось лишь остужать его тело и лоб мокрыми полотенцами. Иногда бывал в сознании, но боялся.

– Что, ногу отрежут? – спрашивал он.

– Нет, – солгала она, – об этом и речи нет.

И слава богу, инфекция не разошлась, хотя на поправку он пошел только через десять дней. Миновал месяц, когда он начал ковылять с костылем и стал снова похож на себя.

За день до того, как он встал, случилась мелкая странность. Да и случилась ли? Грей спал. Абигейл сидела подле него в английском кресле. Дневное солнце, проникавшее в окно, приятно согревало. В комнате царила тишина. И Абигейл, должно быть, задремала. Ей пригрезилось, будто они идут по берегу и вдруг он поворачивается и тихо, но с чувством произносит: «Вы еще так молоды. Но где мне найти такую, как вы?»

Тут она проснулась и обнаружила, что Грей не спит и задумчиво ее рассматривает. Ей осталось гадать, сном или явью были его слова.

Примечательной особенностью бизнеса Мастера в тот период стали наезды Сьюзен из графства Датчесс. Время от времени она появлялась с двумя-тремя подводами с товаром. Мастер организовывал торговлю, а британцы знай радовались покупать. В последние месяцы этот бизнес сделался еще выгоднее, так как раньше зерно поставляли по реке с севера и занимались этим ирокезы. Но патриоты перегородили этот ручеек. В прошлый раз Сьюзен доставила два фургона зерна, и Мастер продал его в пять раз дороже, чем до войны.

Насчет этического аспекта этих сделок Сьюзен, когда Абигейл спросила однажды, на чьей та стороне, ответила просто:

– На стороне моих соседей, Эбби. И многих других. Если в графстве Датчесс правят патриоты, то я патриотка. Но если мое зерно купят по хорошей цене бритацы, то я, черт возьми, продам. А что касается шелков, и чая, и вина, которые я вывожу из Нью-Йорка, то в моей округе полно патриотов, которые купят их с удовольствием и не спросят, откуда они прибыли.

– А как отнесется Вашингтон к тому, что ты продаешь нам зерно?

– Придет в бешенство. Но он не узнает.

– А Джеймс?

– Думаю, тоже, но и он не узнает.

Британские власти запрещали такую торговлю. Нью-йоркские купцы-лоялисты не имели права снабжать повстанцев чем бы то ни было, но на это смотрели сквозь пальцы. Британские торговцы были рады поставить северным патриотам любые предметы роскоши – лишь бы платили. Это сочли бы незаконным, поймай их кто за руку, а потому попадались немногие. Сьюзен просто платила караульным на выезде из города.

Но в этом деле Мастер продемонстрировал свою старомодную лояльность. Отлично зная, чем занимается Сьюзен, сам он неизменно отказывался участвовать в снабжении патриотов. Поэтому Абигейл была крайне удивлена беседой, которая состоялась в сентябре в отцовской библиотеке.

Грей Альбион был на службе. Накануне в благодарность за уход он преподнес Абигейл два красивых подарка. Одним была шелковая шаль, тщательно подобранная в тон к ее любимому платью, вторым – красиво переплетенное издание «Путешествий Гулливера»: однажды она обмолвилась, что любит эту книгу. И Абигейл была довольна и растрогана его хлопотами. В то утро он отправился в форт к генералу Клинтону, где собирался пробыть допоздна. Уэстон находился в школе, и Абигейл с отцом были одни, когда пришла Сьюзен.

На сей раз она прибыла в город с тремя подводами. Отец сразу же согласился пойти с ней и организовать распродажу. Но затем, к изумлению Абигейл, добавил:

– У меня на складе полным-полно шелка, да есть еще отличное вино и бренди. Не захватишь, когда поедешь обратно?

– Конечно, – рассмеялась Сьюзен.

Но Абигейл была потрясена:

– Отец! Ты ведь не будешь отоваривать патриотов?

Тот пожал плечами:

– Бессмысленно мариновать товар на складе.

– А если узнает генерал Клинтон?

– Будем надеяться, что этого не случится.

И что-то в тоне Мастера указало ей на некую перемену, которая по неизвестной причине произошла в отцовской душе.

Она увидела Грея Альбиона сразу, как только оставила отца и Сьюзен в библиотеке и вышла в холл. Она не слышала, как он вернулся. Он стоял неподвижно и пребывал в задумчивости. Испугавшись, что он мог услышать разговор, она вспыхнула, пролепетала какое-то извинение и метнулась обратно в библиотеку предупредить отца. Когда же снова вышла, Альбион уже исчез.

Весь остаток дня она гадала, что будет, если он слышал их речи. Сочтет своим долгом уведомить генерала Клинтона? Притворится, что ничего не знает? Ей оставалось только ждать.

Вечером она разнервничалась вконец, услышав, как он просит ее отца о беседе наедине. Мужчины удалились в библиотеку, закрыли дверь и какое-то время тихо переговаривались. Когда Альбион вышел, вид у него был серьезный, но он ничего не сказал. Абигейл спросила у отца, коснулся ли Грей темы незаконных поставок, но тот лишь ответил:

– Не спрашивай.

Поскольку в последующие дни отца никто не тронул, она сочла проблему решенной.

В скором времени Альбион вернулся к своим обязанностям. Генерал Клинтон перевел его в штаб, и дел стало вовсе невпроворот. Возможно, причина была исключительно в занятости, но Абигейл казалось, что Альбион, столь изящно отблагодарив ее за заботу, теперь старался чуточку отдалиться. И ей, хотя она понимала, что это несправедливо, поневоле стало досадно.

Атмосфера в доме тоже была немного гнетущей. Пришло известие о том, что губернатор-патриот забрал фермы Мастера. Это было ожидаемо, но все равно явилось ударом.

Из-за океана пришли новости еще худшие.

– Похоже на то, – сказал Альбион, – что вся Европа готова воспользоваться шансом ополчиться на Британскую империю. Франция убедила Испанию вступить в войну. Французский и испанский флоты вошли в Английский канал и вот-вот атакуют Гибралтар. Испанцы обязательно двинутся на нас во Флориде. Голландцы тоже против нас, а немцы и русские встали в сторонке полюбоваться нашим крахом.

Добавочным оскорблением стало то, что американский приватир Джон Пол Джонс возымел наглость напасть на берега самой Британии, применив для этого поставленные Францией корабли.

Прибыл новый контингент британских войск.

– Но половина из них больна, – доложил Альбион. – Теперь их придется изолировать, чтобы не заразили других.

После этого Абигейл почти не видела его в течение двух недель.

В начале октября, застав ее однажды вечером в гостиной, Грей Альбион застенчиво сообщил: