Лондон Резерфорд Эдвард
– О да. Думаю, мы его выкурили.
Письмо было написано красивым почерком – изящным и ученическим, но в то же время откровенно мужским. Мэри Энн распечатала его в присутствии Вайолет.
– Это от полковника Мередита! – вырвалось у нее.
– О, мама! – Девушка наградила ее в высшей мере неподобающим, по мнению Мэри Энн, взглядом. – Что же он пишет?
– Что через две недели выступит в «Хэтчардсе» со своими поэтическими переводами с фарси. Вход свободный, но он решил уведомить нас на случай, если нам интересно.
«И до чего же умно», – подумала она. Приглашение на свидание, но совершенно невинное, случись кому-то увидеть. Даже незачем отвечать. Никаких обязательств. Можно пойти с Вайолет, можно и в одиночку. Или вообще не ходить, как требовал от нее долг – она прекрасно понимала это. Каким бы ни было решение, она пожалела, что не сдержалась при дочери.
– Мама, ты пойдешь?
– Вряд ли, – ответила Мэри Энн.
Такая гора событий навалилась в последние дни, что Эстер Силверсливз и не помнила, когда у нее было столько пищи для размышлений.
Визит Горэма Доггета внес несомненную сумятицу в обыденный ход вещей. Через три дня после Рождества ее сына пригласили в «Савой» и засадили за кипу юридических документов. Что до Арнольда, тот никогда еще не был так занят. Муж был уже в годах, и она беспокоилась, но Силверсливз выглядел очень довольным.
– Ну и смелые же мечты у этих американцев, – заметил он ей. – Вот бы всю жизнь на таких работать!
А самым удивительным стало то, что уже на следующий день бостонец спросил у ее зятя Пенни, не хочет ли его сын отправиться с ними в круиз.
– Собрать пожитки по свистку, взойти на борт в Саутгемптоне и на три месяца – по Нилу! – взволнованно сказала ей Гарриет Пенни. – По-моему, он хочет, чтобы наш сын составил компанию его дочери. И тот поедет!
– Боже мой! – поразилась Эстер. – Мы точно сядем не в свои сани!
Печально и даже немного тревожно было то, что сразу после Нового года вернулась «Катти Сарк», легко обойдя остальных, тогда как о «Шарлотте Роуз» не приходило никаких известий.
– С ним все в порядке, – сообщила о муже сестра Шарлотта, когда Эстер навестила ее в Кэмбервелле. – Он всегда возвращается.
Но Эстер видела ее беспокойство.
Менее важным, зато престранным, стало мелкое происшествие, имевшее место тремя днями раньше. Телефонная связь, налаженная в последнее десятилетие, заворожила Арнольда Силверсливза меньше, чем электрические поезда и канализационные трубы, но все равно привела в восторг. Новшество стремительно распространилось в зажиточных столичных кругах, и Арнольд поспешил купить аппарат, как только телефонизация затронула Хэмпстед. Многие провинциальные города оставались недосягаемы, но он заверил жену, что это вопрос времени.
Она же гадала, кому мог принадлежать незнакомый женский голос. Звонок раздался три дня назад.
– Миссис Силверсливз?
– Да?
– Вы дочь покойного мистера Сайласа Доггета из Блэкхита?
Стоило Эстер ответить утвердительно, звонившая повесила трубку. Эстер задумалась об этом в сотый раз, когда позвонили в дверь и горничная через минуту доложила:
– Мэм, вас хочет видеть мисс Люси Доггет.
Люси настояла на приватной беседе. Эстер прикинула, не отказать ли ей вовсе, но любопытство пересилило, а скромно одетая старуха выглядела достаточно безобидно. Люси два дня собирала одежду, занимала ее по знакомым, чтобы смотреться прилично. У экономки викария она позаимствовала даже ботинки размером меньше, чем нужно, и чуть не плакала от острой боли после того, как прошагала от омнибуса целую милю. Но в сером пальто, черной шляпке, простом черном платье и чистых коричневых чулках она могла сойти за почтенную экономку или отставную камеристку.
– Я попросила о встрече наедине, потому что не хотела вас смущать, – объяснила Люси.
И сразу бесхитростно изложила свою историю. Когда рассказ завершился, Эстер Силверсливз в немом ужасе уставилась на нее. Она не усомнилась в услышанном, но перед ней разверзлась такая бездна, что ей пришлось вцепиться в ручки кресла.
– Вы хотите сказать, что этим богатым родственником был…
– Да, в Блэкхите. Весьма славный джентльмен, доложу вам. Наверное, вы очень им гордились.
– Да. Но… – Эстер смотрела на нее со страхом. – Вы сказали, что ваш братик умер на реке…
Люси на одну секунду и с полным пониманием заглянула в ее глаза, после чего вновь потупилась.
– Это было давным-давно, – тихо сказала она. – Я толком и не помню.
Темная пропасть: слабый плеск весел в тумане, тупой удар мертвого тела – вещи, о которых Эстер едва ли знала, но всегда боялась. В почтенный дом на Хэмпстед-Хит вторгся холодный, промозглый кошмар. Эстер подумала об Арнольде, своих сыновьях, молодом Пенни в круизе по Нилу, о Буллах, о лорде Сент-Джеймсе. И о черпальщике Сайласе. На какое-то время она лишилась дара речи. В конце концов она хрипло спросила:
– Вам деньги нужны?
Люси покачала головой:
– Нет, я пришла не за деньгами. Я никогда не поступила бы так. Нет, речь идет только о приличном месте для девушки. Прислугой. В порядочном доме, где ее не обидят. Я решила, что, может быть, у вас имеется на примете такое. Это все. Я не прошу о большем.
– Когда вы в последний раз виделись с моим отцом? – спросила Эстер.
– Тридцать восемь лет назад.
– Вам, видно, пришлось тяжело.
– Да, нелегко, – сказала Люси. И вдруг, совершенно неожиданно для себя, сломалась и какое-то время была способна только сидеть, подавшись вперед и впившись пальцами в колени под старым черным платьем. Содрогаясь всем телом, она пролепетала: – О, простите. Пожалуйста, простите меня.
– С ней все будет хорошо. Пусть приходит, – произнесла Эстер, к своему немалому удивлению.
Для человека, который всегда имел безупречный вид, граф Сент-Джеймс в этот день был сам на себя не похож. Он оделся в теплое пальто с пелериной, нацепил котелок и на ходу рассеянно обмотал шею красным шелковым шарфом. На улице быстро поймал кеб. Граф пребывал в таком состоянии, что даже забыл ключи. Только что, с трехнедельным опозданием, прибыли Барникель и «Шарлотта Роуз».
Последний месяц выдался безотрадным для Сент-Джеймса. С Нэнси вышла скверная история. Джентльмен не мог отказаться от своего слова, но и свадьба, конечно, сделалась невозможной. Он написал ей письмо, где дал понять, что некие обстоятельства личного прошлого – он не назвал их, но намекнул, что этого требует добропорядочность, – вынуждают его проститься. Мог бы добавить, что остался без гроша, но все случившееся настолько взбесило его, что черта с два. Хорошо хоть разорившийся бостонец наверняка уже не покажется в Лондоне и не доставит ему неприятностей. Единственной загадкой остался вскоре поползший слух, что мистер Доггет все же отправился в путешествие по Нилу.
Шли дни, и граф с нетерпением ждал новостей о клиперах. Удар был сокрушителен: в Кенте заметили приближение «Катти Сарк», затем клипер прибыл в Лондонский порт, и граф понял, что проиграл. После этого он изо дня в день томился, гадая, не потерял ли он заодно судно и своего друга Барникеля.
Тот, на верфи уже, объяснялся недолго. Старый моряк печально поведал, что угодил в шторм, пытаясь обогнать «Катти Сарк», лишился мачты и был вынужден зайти для ремонта в южноамериканский порт.
– Разок мы ее обошли! – Он перешел в оборону, но глянул на изящный трехмачтовый корпус «Катти Сарк», мирно стоявшей на рейде, и вздохнул. – Раньше не знал, а теперь знаю, что эту посудину не обогнать никому.
– Она разорила меня, – тускло вымолвил граф и пошел прочь.
Кеб медленно катил к дому, а он понимал, что надежд не осталось. Особняк у Риджентс-парка придется продать. Слишком дорог. Но мысль о соседстве с леди Мьюриел в доме поменьше не грела. Не податься ли во Францию? Английский фунт ценили на материке, и многие английские джентльмены из тех, что потерпели фиаско на родине, могли блистать в Италии и во Франции.
В мрачном, но задумчивом настроении он прибыл домой, где его ждала необычная, но приятная новость: сводная сестра куда-то ушла.
– Она не сказала, когда вернется, милорд, – добавил дворецкий.
Довольный случаем побыть наедине со своими мыслями, Сент-Джеймс поднялся в библиотеку и уселся в большое кресло.
Через несколько минут он заметил нечто странное. Дверца шкафа, где стоял сейф, была приотворена. Он медленно встал и пошел закрывать ее. И недоуменно нахмурился, увидев, что сейф открыт. Тот был вдобавок и пуст.
– Драгоценности! – завопил граф.
Как же сюда проник вор? Он было бросился за дворецким, но увидел ключи на столе. Рядом лежал листок бумаги, на котором крупным детским почерком были нацарапаны два слова: «Я ушла».
Завыв от бессильной ярости, несчастный граф Сент-Джеймс проклял всех до единого. Он предал анафеме Мьюриел, и Нэнси, и Горэма Доггета, и Барникеля.
– И тебя заодно! – крикнул он. – Будь ты проклята, «Катти Сарк»!
Графу повезло: он не слышал беседы Барникеля с Шарлоттой тем же вечером в Кэмбервелле. Накормив капитана, сварив ему любимый грог и уютнейшим образом усадив Барникеля у огня, она любовно погладила его седую бороду и сказала:
– Жаль, что так вышло, но есть одно утешение. Мы капельку заработали.
– Это чем же?
– Я сделала ставку. Ну ладно, не я сама, наш сын поставил.
– Ты поставила на меня? Как Сент-Джеймс?
– Нет, дорогой. Я поставила на «Катти Сарк».
– Женщина! Ты бьешься об заклад против мужа?
– Кому-то же надо. Я знала, что тебе не победить. На «Катти Сарк» слишком много парусов, – улыбнулась она. – Мы заработали тысячу фунтов!
Выдержав долгую паузу, капитан Барникель начал смеяться.
– Ты бываешь под стать твоему старому Папаше!
– Надеюсь, что да, – отозвалась она.
Эстер Силверсливз и Люси договорились очень просто. Как только к ним вернулось самообладание, Эстер обнаружила себя в состоянии мыслить с небывалой ясностью.
– Вы уверены, что девушка ничего не знает? – спросила она Люси.
– Абсолютно, – поклялась та.
– Тогда скажите ей, что разыскали меня через агентство, – велела Эстер. – Но вам придется объяснить, что, коль скоро моя девичья фамилия совпала с вашей, ей будет неудобно остаться Доггет. – Она задумалась. – Пусть станет Дукет. Это сгодится.
Люси нисколько не возражала. Но если та чего-то не поняла, то Эстер донесла до нее с пугающей страстностью:
– Но если она когда-нибудь хоть словом, любым намеком заявит о родстве с моим отцом или о… прошлом, то тут же вылетит на улицу, и без всяких рекомендаций. Это мое условие. – Она смягчилась только после того, как Люси преданно пообещала все исполнить. – Как ее, кстати, зовут?
– Дженни.
Так и вышло, что в начале февраля 1890 года Дженни Дукет, как звали ее отныне, поступила в услужение к миссис Силверсливз.
Весна 1892 года принесла небывалую радость в дом Эдварда и Мэри Энн Булл. На исходе марта Эдвард сообщил сногсшибательную новость.
– Граф Сент-Джеймс продает свое Боктонское поместье в Кенте, – объявил он за семейным обедом. – А я покупаю его, до последнего гвоздя! Завтра же можно въезжать! – Он улыбнулся родным. – Там есть олений заповедник и вообще отличный пейзаж. Думаю, вам понравится. – И ухмыльнулся сыну: – Да и тебе в самый раз, коль стал таким джентльменом!
– И нам! – завопили две его дочери.
Приличным молодым людям нравились девицы, отцы которых владели загородными имениями. И только Вайолет ограничилась слабой одобрительной улыбкой.
В последние недели она стала посещать лекции. Поначалу мать настояла сопровождать ее, но после трех-четырех долгих и утомительных дней в Королевской академии и других учебных заведениях сдалась и разрешила девушке самостоятельно посещать эти скучные, но уважаемые места. Она лишь гадала, чем все это закончится.
Мэри Энн поделилась подозрениями с Эдвардом:
– Похоже, она что-то задумала.
Однажды вечером в первую неделю апреля Вайолет вошла в ее комнату и притворила за собой дверь.
– Мама, – проговорила она спокойно, – тебе следует кое-что знать.
Мэри Энн устало ответила:
– Если это про университет…
– Нет. – Вайолет выдержала паузу. – Я выхожу замуж за полковника Мередита. – И возымела наглость улыбнуться.
Мэри Энн с минуту не могла произнести ни слова.
– Но… ты не можешь! – в конце концов выдавила она.
– Конечно могу.
– Ты не в том возрасте! Отец запретит тебе!
– Уже почти в том. В любом случае я всегда могу сбежать, если вы вынудите меня. Никто на свете не может этому помешать.
– Но ты его совершенно не знаешь! Как…
– Мама, я была на поэтическом вечере в «Хэтчардсе». На том, куда ты не пошла. С тех пор мы встречались как минимум дважды в неделю.
– Лекции…
– Именно. Хотя мы ходим и на лекции, и на выставки. А также на концерты.
– Но ты должна выйти за молодого! Боже, это даже хуже университета!
– Я в жизни не видела такого образованного и интересного человека. Другого уже не найду.
– Он проделал это тайком от нас. И он не посмел явиться к твоему отцу.
– Явится. Завтра.
– Отец выставит его за дверь.
– Сомневаюсь. Полковник Мередит богат, да к тому же джентльмен. И папа будет счастлив сбыть меня с рук. А если нет, – хладнокровно добавила Вайолет, – я закачу скандал. Ему это не понравится.
– Но, деточка, – взмолилась Мэри Энн, – подумай о его годах! Это противоестественно. Мужчина в этом возрасте…
– Я люблю его! У нас страстное чувство.
На слове «страстное» Мэри Энн невольно вздрогнула, затем ей вдруг стало дурно. Она посмотрела девушке в лицо:
– Ты, конечно, не имеешь в виду… – Голос у нее сел.
– Я не сказала бы, – ответила та обыденным тоном. – Зато, мама, одно я знаю наверняка. Тебе он точно не достанется.
Суфражетка
1908 год
Маленький Генри Мередит всхлипывал. Его только что не на шутку отлупили. Тот факт, что директор и учитель математики мистер Силверсливз приходился ему родственником, дела не менял. Не было необычным и наказание. В Англии, Америке и много где еще свободно применяли ремень, розги и трость. Если в Итоне и паре других заведений царил протестный дух индивидуализма, то Чартерхаус принадлежал к сонму привилегированных частных школ для мальчиков, главной задачей которых было выбивать дурь из своих подопечных. Добиться этого часто не удавалось, но там старались, и Силверсливз просто выполнял свой долг, понятный как ему, так и юному Мередиту.
Горе мальчика могло объясняться и второй причиной. Он был голоден как волк.
Школа Чартерхаус открылась в 1614 году – лет через семьдесят после того, как Генрих VIII выдворил оттуда последних монахов. В дальнейшем школа переехала в новое место, на тридцать миль к юго-западу от Лондона. Это было старое доброе учебное заведение, и родители платили приличные деньги за своих сыновей. Но странным образом не то не знали, не то не придавали значения тому, что детей, которых они, несомненно, любили, там почти не кормили. Рацион привилегированных учеников состоял из толстых ломтей хлеба с тонким слоем масла, крошечной порции рагу или овсянки, вываренной добела капусты и комьев почти несъедобного пудинга на сале. «Им нельзя давать спуску. Мальчики нуждаются в строгости». Выжившие будут править империей. Мередит попросту голодал бы, не посылай ему мать корзинки с едой.
Но Генри Мередит, вернувшийся на жесткую классную скамью за парту, изрезанную именами прошлых страдальцев, давился слезами не от жгучей боли и не от голодных колик. Все дело было в газетной статье, которую утром показал ему старший мальчик.
Осенним днем двуколка въехала в ворота Боктонского поместья, и Вайолет все еще было дико думать, что матери там нет. Мэри Энн умерла в прошлом году. Из четырех сестер Доггет в живых осталась только Эстер.
Подъездная дорожка тянулась долго, и Вайолет нервно сжимала ручонку шестилетней дочери. «Выше голову», – сказала она себе и сжала ту крепче при виде отца, ожидавшего их перед домом.
Старый Эдвард Булл был очень добр к ним, и от этого делалось только хуже. Поскольку Мередит оставался сильным и стройным, она полагала, что он проживет до ста лет. Полковник подарил ей двух сыновей, а вскоре после семидесятилетия еще и дочурку Хелен. Поэтому его внезапная смерть три года назад застала ее врасплох. Тяжелый сердечный приступ, полдня молчания, нежный взгляд, пожатие руки – и он скончался, оставив денег меньше, чем она думала. Они не обнищали, но средства с трудом позволяли ей держать подобающий штат прислуги и давать образование детям. Она была благодарна отцу, который вмешался и предложил оплатить обе школы.
За два часа, пока он гулял с ними по оленьему парку и играл с внучкой в старом, обнесенном стеной саду, Эдвард Булл не сказал ни слова по существу. И только когда экономка увела Хелен, оставив их в библиотеке наедине, взял сложенную газету, бросил ей на софу и произнес:
– Я вижу, ты говорила с премьер-министром.
Вайолет выждала, гадая, не предвещает ли это взрыва.
Тема, которой она донимала великого мужа, была не нова. После Акта о реформе от 1832 года демократия медленно завоевывала позиции. Еще два акта предоставили избирательные права среднему классу и зажиточной части рабочего. Теперь в Британии могли голосовать две трети взрослых мужчин, но не женщины.
Почтенная группа дам, известных как суфражистки, тихо протестовала против этой несправедливости в течение сорока лет. А пять лет назад на сцену вышла новая компания под предводительством неистовой миссис Панкхёрст. Вскоре эти новые крестоносцы переняли старое название, слегка изменив его на британский лад, и стали суфражетками. Они принялись действовать по принципу «Не слово, а дело». Начали с собственных цветов – фиолетового, белого и зеленого, которыми украсились их шарфы, флаги и плакаты. Устраивали митинги и вмешивались в парламентские выборы. И – беспардонно, по мнению Эдварда Булла, – обзавелись привычкой приставать к политикам на улице.
Неделей раньше две приличного вида эдвардианские леди в больших широкополых шляпах, украшенных перьями, вполне модные и словно пришедшие с прогулки по магазинам на Пикадилли, скромно остановились у резиденции премьер-министра на Даунинг-стрит и стали ждать. К восторгу заранее приглашенных репортера и фотографа из «Таймс», обе женщины при появлении мистера Эсквита метнулись к нему и шли по бокам через весь Уайтхолл, учтиво расспрашивая о его действиях в защиту женского избирательного права, пока тот не спрятался в здании парламента. На следующий день из газеты выяснилось, что одной была Вайолет.
– Тебе повезло, что не арестовали, – мягко произнес Булл.
Обосновавшись в Боктоне, Эдвард Булл размяк. Пивоварней заведовали сыновья, а ему была по душе жизнь сельского сквайра. Он даже выведал из архивов, что поместье когда-то принадлежало семье по фамилии Булл. «Конечно, без всякого отношения к нам», – сказал он весело. И даже не осерчал, когда Вайолет объявила о своих симпатиях к суфражеткам, хотя мнения не изменил ни на йоту. «Медицинская наука установила, что женский пол обладает меньшим мозгом», – победоносно сообщил ей отец. Булл полагал, что женщины должны заниматься хозяйством, и с ним соглашалось не только большинство мужчин, но и многие дамы. Появилась женская организация, выступавшая против избирательного права. В таком же духе писала выдающаяся новеллистка Уорд. Политика испортит женщин. Рыцарство отомрет. Оно стало забавной особенностью поздней Викторианской и Эдвардианской эпох – отчасти благодаря возрождению литературы о рыцарях короля Артура, отчасти же из-за того, что возраставший достаток предоставлял досуг все большему числу женщин, и даже представительницы среднего класса воображали себя утонченными и изнеженными, как светские леди XVIII века: идея, которая весьма удивила бы их предков.
– Все это потому, что я не позволил тебе идти в университет, – заключил отец.
– Нет, папа. – (Почему он никогда не принимал ее всерьез?) – Разве правильно, чтобы женщина могла быть мэром, медсестрой, врачом, учителем, да хоть бы и просто хорошей матерью, и не имела права голосовать? Пожалуй, даже в Средневековье было лучше! Тебе известно, что в те времена женщины состояли в лондонских гильдиях?
– Не глупи, Вайолет. – Эдвард знал Сити: сама идея о допуске слабого пола в ливрейные компании была абсурдной. Он удивился бы, узнав, что его собственная пивоварня досталась ему от дамы Барникель. Булл вздохнул. – В любом случае это пустая трата времени. Вас не поддержит ни одна политическая партия.
Увы, это было так. Голоса за и против звучали во всех партиях, но ни один лидер не знал, добавит ли ему политического веса женское избирательное право. Даже самые радикальные гораздо больше интересовались расширением прав рабочих, нежели женщин.
– Тогда мы будем продолжать, пока нас не поддержат, – ответила Вайолет.
– Что меня особенно бесит в вашей кампании, так это прескверный пример, – признался Булл. – Неужели тебе не понятно, что если люди вроде нас возьмутся за агитацию, то это лишь подстегнет другие классы заняться тем же? Бог свидетель, и без того пахнет жареным.
И с последними словами отца Вайолет могла согласиться. Старый век канул в прошлое вместе с королевой Викторией, и новый король Эдуард VII столкнулся с миром все более ненадежным. Война с бурами в Южной Африке была выиграна с трудом, а ее моральная оправданность вызывала сомнения. В Индии зрело недовольство британским правлением. Германская империя, хотя кайзер приходился королю Эдуарду племянником, довольно быстро и грозно наращивала колониальную и военную мощь. В жестокую конкурентную борьбу вступила и британская торговля, из-за чего даже такие убежденные сторонники свободной торговли, как Булл, уже подумывали о защите огромной Британской империи посредством тарифов. Проблема ирландского гомруля[78] расколола либеральную партию, что тоже повергло в политическую неопределенность людей вроде Булла. Но самое тревожное в новой, Эдвардианской эпохе уже подступило к порогу и стучалось в дверь.
Вопиющие неравенство и проблемы промышленной эры никуда не исчезли. Пока король Эдуард развлекал своих подданных – уж всяко не таких пуритан – колоритным двором и собственным блеском, тем все сильнее досаждало вышеуказанное. Хотя предсказанная Марксом великая социалистическая революция так и не грянула, тред-юнионы, возникшие в восьмидесятых годах, уже на рубеже веков собрали два миллиона членов, а вскоре ожидалось еще четыре. На недавних выборах они выставили собственную партию, которая превращалась в третью силу. Сейчас парламентские лейбористы, среди которых подлинными социалистами являлись лишь немногие, были готовы сомкнуться с либеральным кабинетом, где радикальное крыло под руководством блистательного валлийца Ллойда Джорджа обязалось ввести пособие для бедных.
– Но многого им не добиться, а консерваторы-лорды не пропустят и этого, – предсказал Булл. – И что тогда?
Именно этот смутный, но укреплявшийся страх общественных беспорядков настраивал его против демаршей суфражеток.
– Беда порождает беду. А ты подливаешь масла в огонь, – посетовал он. – О детях подумала? По-твоему, им это на пользу? Хороший пример?
Вайолет рассвирепела. Детей-то к чему приплетать?
– Дети мною гордятся! – вспылила она. – Они знают, что я занимаюсь добрым и праведным делом! Я учу их отстаивать правду. И уверена, они все понимают.
– Точно уверена? – откликнулся Булл.
Перси Флеминг считал, что его брат Герберт бывает изрядным болваном со своей клоунадой. Но что с него взять? Герберт застыл посреди Тауэрского моста, где уже собралась небольшая толпа.
– Решайся, Перси! – призвал он. – Пока не решишься, так и буду стоять, даже если мост разведут!
В толпе находилась молодая женщина, постарше Перси, может быть, на год или два, очень приличная. Интересно, что она думает?
– Ну? – крикнул Герберт, приняв мелодраматическую позу, как в мюзик-холле. – О Перси, ты меня убьешь?
– Убью, если так и дальше пойдет, – отозвался Перси. Сострил, как ему показалось. Он глянул на девушку – оценила?
Перси Флемингу везло. Четвертое поколение потомков Джереми Флеминга, служившего клерком в Банке Англии, насчитывало тридцать душ. Как во всякой семье, одни преуспели, другие – нет. Многие покинули Лондон. Отец Перси и Герберта держал табачную лавку в Сохо, восточнее Риджент-стрит. Теперь там было оживленное место. Когда Перси был маленьким, Комитет по социальным службам построил в Сохо две большие дороги: Чаринг-Кросс-роуд, протянувшуюся на север от Трафальгарской площади, и Шафтсбери-авеню, которая шла до Пикадилли-серкус, и вскоре место уже изобиловало театрами. Но если Герберту всегда нравился эпатажный, театральный Сохо, то Перси тянуло на более тихую сторону Риджент-стрит, на западе впадавшую в сонный Мейфэр. Там и по сей день попадались солидные старые фирмы гугенотских часовщиков и ремесленников, но главным занятием стал пошив одежды, которым занимались ателье, рассыпанные вокруг улицы Сэвил-Роу за старым Берлингтон-Хаусом.
Отец Перси, хотя и торговал табаком, знал многих оттуда. «Это место называют золотой милей, – говаривал он Перси. – Мне стоит только глянуть на покупателя, и если он в костюме из Уэст-Энда, я сразу узнаю». Когда же речь заходила о появившемся в продаже новомодном готовом платье, на вогнутом лице Флеминга появлялось тихое презрение и он вещал: «Господь не создавал людей одинакового размера. У каждого свои формы и стати. Знатно пошитый костюм сидит так, что человек его вовсе не замечает. А типовой не будет стильным, даже если перекроить». Перси видел, что отец даже прятал свои лучшие сигары от покупателей в готовых костюмах.
Золотая миля казалась Перси волшебным местом. Ребенком он наблюдал за подмастерьями и курьерами, разносившими образцы и служившими на побегушках. Благодаря отцу он познакомился с закройщиками, важнейшими птицами во всех кругах, чертившими на плотной коричневой бумаге индивидуальные выкройки, которые после сохраняли и вешали на веревочке на случай нового заказа. Никто не удивился тому, что Герберт натешился с театром и пошел в клерки. Зато Перси охотно отправился на пять-шесть лет в ученичество к портным. А когда, все сделав самостоятельно, уговорил мастера взять его и пришел сообщить отцу, старший Флеминг был искренне потрясен.
– Том Браун! – восхитился он. – Вот это, Перси, настоящий портной для джентльменов!
Перси провел у Тома Брауна шесть счастливейших лет, постигая портняжное искусство и обнаруживая столь славные способности, что на исходе срока мистер Браун предложил ему хорошее место. Но Перси решил иначе. Такие, как он, умелые портные нередко открывали собственное дело. Молодой человек был уверен, что Том Браун и впредь не откажется от его услуг, а он, работая на себя, сможет брать заказы и у других мастеров. С хорошими руками и при готовности трудиться долгие часы можно было сохранить независимость и выручить больше, чем под началом. Но главную роль сыграл Герберт.
– Мы редко видимся, Перси, – сказал тот, – а кроме тебя, родных уже и нет. – (Их родители умерли в конце минувшего века.) – Переезжай поближе к нам с Мейзи! В Кристалл-Паласе воздух намного чище. Тебе с твоим кашлем полегчает.
После Великой выставки громоздкий Кристалл-Палас демонтировали, группа предпринимателей купила его в разобранном виде и воссоздала в отличном месте на длинной гряде милях в шести на юг от реки, которая образовала южную губу Лондонского геологического бассейна. До недавних пор там были в основном леса и поля. Соседний Джипси-Хилл полностью соответствовал своему названию.[79] На южных склонах гряды дома и поныне быстро сменялись открытым пространством, которое, сколько хватало глаз, простиралось до лесистых хребтов Сассекса и Кента. Но верх, откуда открывался великолепный вид на Лондонский бассейн до дальних холмов Хэмпстеда и Хайгейта, теперь был занят улицами с особняками среди просторных садов повыше, скромными домами и загородными виллами пониже. Вдали от лондонского смога дышалось превосходно. Кристалл-Палас, как теперь назывался этот район, был лакомым местом, и Герберт с его женой Мейзи жили там с самой свадьбы.
– Станция рядом. Я каждое утро езжу поездом в Сити, – расписывал брат. – Но есть и другой, до вокзала Виктория. Точнехонько Уэст-Энд. Ты доберешься от двери дома до Сэвил-Роу за час.
Герберт был прав насчет кашля. Лондонские туманы в последнее время сказывались на Перси. А если он собирался уйти от Тома Брауна и работать на дому, ему не понадобится ежедневно ездить в Лондон. Но все-таки переезд предстоял нешуточный, и Перси колебался.
Иногда он встречался с Гербертом по субботам – тот работал в Сити и заканчивал в два часа пополудни. Сегодня братья перекусили в пабе и решили пройтись, благо осенний денек выдался на славу. Но Герберт не заговаривал о будущем Перси, пока не указал на большое сооружение напротив Лондонского камня, что на Кэннон-стрит:
– А ну-ка взгляни! Ты знаешь, что это такое!
Железнодорожный вокзал «Кэннон-стрит» внушал почтение. Он занял большую часть места, где, когда дорога еще называлась Кэндлвик-стрит, проживали ганзейские купцы. А тысячу лет назад – да, именно так – здесь стоял дворец римского губернатора. Оживленный вокзал располагал собственным железным мостом через реку.
– Отсюда, Перси, я еду до Кристалл-Паласа. – И его прорвало. Они миновали Биллингсгейт, дошли до Тауэра, а Герберт все уговаривал. – Перси, ты очень бледен. Тебе нужно уехать. Мейзи и жену обещала найти. Она говорит, что знает несколько милых девиц. Но все они хотят жить там. Ты и заработаешь больше!
И наконец, когда братья вступили на Тауэрский мост, вздумал валять дурака.
– Ох, да ладно! – воскликнул Перси. – Поеду.
– Решился! – издал вопль Герберт. И обратился к зевакам: – Леди и джентльмены, вы свидетели! Мистер Перси Флеминг сию секунду пообещал оторваться от корней и перебраться в целительную среду… – Он перешел на опереточный стиль. – То есть в изысканный край, чистый и светлый, обитель сливок общества, где кисельные реки и молочные берега, венец творения. Я говорю, разумеется, о Кристалл-Паласе…
Спору нет, Герберт был еще тот шутник.
Перси огляделся и с облегчением увидел улыбки. Но Герберт еще не закончил.
– Мадам, – он направился к девушке, которую уже приметил Перси, – не могли бы вы засвидетельствовать, что мой брат, знаете ли, весьма уважаемый человек и, – театральным шепотом, – нуждается в супруге – согласился на проживание в Кристалл-Паласе и передумать не вправе?
– Пожалуй, – улыбнулась она, и Герберт издал короткий победный клич.
– Ну так пожмите с ним руки, – потребовал брат; девушка нерешительно протянула затянутую в перчатку руку, и Герберт позвал: – Иди-ка сюда, Перси. Вот так!
Затем он взялся за другого зрителя – поразительно, как легко у него выходило, и люди не возражали, – а Перси остался наедине с девушкой.
– Извините за моего брата. Надеюсь, он вас не задел.
– Ничего страшного, – ответила та. – Он просто забавляется.
– Да, с ним это бывает.
Перси не знал, о чем говорить дальше. Подумал, что у нее очень красивые карие глаза. Но никакого кокетства, как у некоторых, – тихая, даже, пожалуй, замкнутая. Возможно, у нее были какие-то неприятности.
– Я-то поспокойнее, чем он, – признался Перси.
– Да, это видно.
– Вы не местная? – поинтересовался он.
– Нет, – чуть замялась она. – Я из Хэмпстеда.
– Вот как.
– До Кристалл-Паласа не близко, – заметила она.
– Ну да. – Перси потупился. – Я часто приезжаю по субботам, гуляю, иногда захожу в Тауэр, – соврал он. – Обычно сам по себе.
– Как мило, – отозвалась она.
Герберт уже был готов уходить, а с ним и Перси. Прощаясь, он чуть не выразил надежду на встречу в будущем, но счел это немного преждевременным.
Эдвард Булл умел подобрать ключик. Короткая прогулка с внуком в окрестностях Чартерхауса – и все выплывало наружу. Подначки не прекращались: «Какпоживает премьер-министр, Мередит?» А то и злее: «Маму еще не арестовали? Может, ей сослаться на невменяемость?» Однажды он обнаружил над кроватью внука огромный плакат, гласивший: «Избирательные права для женщин!»
– Скверно получилось, мм? – осведомился Булл.
– Пришлось подраться с одним, – горестно признал Генри, и хоть он этого не сказал, было ясно: не считал повод достойным.
Но когда Булл предложил четверым мальчикам чая, все согласились. В Чартерхаусе не отказывались от еды. И в чайной он дал им отвести душу.
Пробыв боктонским сквайром двадцать лет, Эдвард, фигура и без того внушительная, приобрел небывалый авторитет. Мальчики благоговели перед солидным кентским землевладельцем. Что касалось Булла, тот не напрасно управлял пивоварней и быстро разобрался в мальчишках. Имея обширнейшие знакомства повсюду, он мало кого не мог раскусить, а потому небрежно обратился к одному из мальчиков:
– Ты Миллворд, говоришь? Я знаю брокера по имени Джордж Миллворд. Не твой ли родственник?
– Это мой дядя, сэр.
– Так-так. Передай ему мои наилучшие пожелания, когда увидишь.
Было совершенно понятно, что любезность оказывал именно Булл.
Он немного порассказал о Чартерхаусе в его бытность, выяснил, что охотился с отцом другого мальчика в Западном Кенте, которым ныне владел совместно с собственным сыном; главный же ход припас напоследок. Когда пир подошел к концу, Булл откинулся на спинку, задумчиво улыбнулся и обратился к Генри:
– Я сильно тоскую по твоему отцу, Генри. – И пояснил для мальчиков: – Полковник Мередит был, знаете ли, отличным спортсменом. – И восхищенно кивнул. – А тигров настрелял, наверное, больше всех в Британской империи.
А для мальчиков это было несомненным геройством. Перед уходом Булл выдал каждому по полкроны, а Генри – целую. На ближайший семестр он избавил внука от неприятностей.
Дженни Дукет сошла в преисподнюю, сама себе удивляясь. Еще и в холодный день! Правда, в туннеле оказалось не холодно.
Арнольд Силверсливз не дожил до минуты, когда сбылась его мечта о системе электрических туннелей. Горэм Доггет, изыскивавший средства на них целый год, заключил: «Поторопились лет на десять». И был не так уж не прав. На заре нового века за дело взялся другой американский предприниматель, мистер Йеркс из Чикаго, который спроектировал и построил большую часть лондонской подземки. Как в точности и предвидел Арнольд Силверсливз, электрические поезда пошли под землей, а на возвышенностях станции вроде «Хэмпстед» находились так глубоко, что спуск в них напоминал спуск в шахту.
От станции «Хэмпстед» Дженни доехала до «Юстон», где ей предстояло пересесть на поезд до Английского банка. А уж оттуда можно дойти пешком. «Но я буду выглядеть полной дурой, разгуливая по Тауэрскому мосту, пока не отморожу задницу», – повторила она себе.
Миссис Силверсливз теперь выходила редко, но если случалось, то у нее было два излюбленных места. Первым являлось кладбище в Хайгейте, где похоронили в согласии с его волей Арнольда Силверсливза, где он обрел последний приют под чугунным надгробием собственного дизайна. Другим был Тауэрский мост, ибо на склоне лет Арнольд Силверсливз настолько гордился участием в создании ферм для этого массивного железного сооружения, что Эстер спускалась к берегу, подолгу смотрела и говорила: «Вот истинный памятник моему мужу!»
Однако на прошлой неделе она занемогла и попросила Дженни:
– Сходи за меня. Поезжай, погуляй там и расскажи потом, как он выглядит.
Этим и занималась Дженни, когда повстречалась с братьями Флемингами.
Милая старая миссис Силверсливз! В память Дженни навсегда врезалось ее первое появление в большом доме, увенчанном щипцовой крышей. Она отчаянно нервничала из-за новой фамилии Дукет и наставлений бабушки Люси, звучавших в ушах. «Но ты получишь кров, Дженни», – сказала бабушка, и это в известном смысле сбылось.
Прислуге жилось тяжело. Дженни часто приходилось вставать в пять утра и покидать свою каморку в мансарде. По молодости ей поручали самую черную работу: таскать наверх ведерки с углем, отскребать каминную решетку, начищать латунь и оттирать полы. К ночи она валилась без сил. Но это был рай по сравнению с жизнью в Ист-Энде. Чистая одежда, свежие простыни, приличная еда. По воскресеньям ее заставляли ходить с господами в церковь, но девушка не расстраивалась. И если поначалу было трудно делать книксен перед мистером Силверсливзом и выказывать необходимое уважение экономке, то она понимала, что так заведено и ничего не попишешь. «Все мы, Дженни, должны сидеть в своих санях», – мягко напоминала ей миссис Силверсливз.
И постепенно произошли мелкие перемены. На Рождество всегда был подарок. Старый мистер Силверсливз научил ее распоряжаться скудными сбережениями, которые время от времени пополнял гинеей. Что до миссис Силверсливз, то Дженни по мере возвышения до горничной и наконец до камеристки осознала, что старая леди очень ее любила. То и дело звучало: «Дженни, возьми-ка этот шелковый шарф, пригодится на выходных». Или перчатки. Или даже пальто, часто почти неношенные. А пару раз она заподозрила, что и вовсе специально для нее купленные. Овдовев, миссис Силверсливз постоянно просила ее посидеть с ней в гостиной, почитать газету – она не разбирала мелкий шрифт – или просто поговорить. Запретной была лишь одна тема. Ни слова не говоря госпоже, Дженни два раза в год отправлялась в Ист-Энд проведать отца и брата. Если же ей случалось о том обмолвиться, старая леди замыкалась и отрезала: «Мы не хотим об этом слышать, Дженни».
Читать бесплатно другие книги:
