Лондон Резерфорд Эдвард

1910 год

Из тех, кто покупал костюмы в Уэст-Энде, лишь редкий человек сознавал, что верхом и низом почти наверняка занимались разные люди. Когда покупатели приходили к Тому Брауну, им выдавали пиджак, сшитый пиджачником; жилет – англичане говорили «жилетка», хотя портные и американские заказчики предпочитали старое слово «жилет»,[80] – жилетником, а брюки – американцы упорно называли их «pants» в честь панталон минувшей эпохи – брючником.

Перси Флеминг был брючником и к настоящему времени стал очень искусным мастером.

– Не знаю, как вы это делаете, – заметил ему на днях мистер Браун, – но за этот год мы не перешили ни одной пары брюк даже на последней примерке.

Его слова могли повторить и в других первоклассных ателье, а потому Перси стал хорошо зарабатывать. И очень кстати, так как собрался жениться.

Они с Дженни не торопили события. Вели себя осторожно, встречались не чаще раза в неделю, он и в дружбе-то первые месяцы сомневался. Но был настырен, и прошлой осенью она как будто оттаяла достаточно, чтобы назначить свидание самой.

– Я никогда не была в зоопарке, – сказала Дженни. – Сходим на следующей неделе?

Но это не помешало ей через месяц сослаться на занятость и не встречаться с ним три недели.

– Форсит и строит недотрогу, – бросил на это Герберт, когда Перси спросил совета.

Но тот сомневался. За ее подчеркнуто беспечным дружеским отношением он угадывал страх.

Перси жил на последнем этаже в доме на холме у Кристалл-Паласа с видом на вокзал Джипси-Хилл и дальше на луга и рощи вокруг предместья Далвич. Спальня была крошечной, зато имелась просторная, светлая мансарда, которую Перси превратил в мастерскую. Он кроил, шил и гладил, временами поглядывая в окно и обозревая Лондон до самых холмов Хайгейта и Хэмпстеда на другой стороне. Далеко, спору нет. Разные миры, сказало бы большинство. Странно, но с материальным прогрессом Викторианской эпохи Лондон все больше разделялся. Обособление зажиточного Уэст-Энда от нищего Ист-Энда восходило к временам Стюартов, однако в последние десятилетия наметился и раскол между севером и югом реки.

Это произошло из-за мостов и железных дорог. Раньше все сообщение осуществлялось по воде. Мост был один, зато работали буквально тысячи лодочников, перевозивших людей в театры, парки развлечений и другие увеселительные места на южном берегу. Однако с появлением мостов в XIX веке лодочники исчезли, и пестрое речное столпотворение тоже постепенно исчезло. Затем возникли железные дороги, и поезда уносили все разраставшееся население дальше и дальше, на север и юг, пока не выплеснули его за самые окраины – Хайгейт на севере и Кристалл-Палас на юге. Старые районы, такие как Бэнксайд и Воксхолл, покрылись сетью железнодорожных путей с вокзалами и станциями метро «Ватерлоо», «Виктория», «Кэннон-стрит», «Лондонский мост». Так два мира медленно разошлись по мере того, как разросся огромный мегаполис. Средний класс и чиновники потянулись из южных пригородов на службу в Сити и Уэст-Энд. В конце же дня поезда стремительно доставляли их домой за много миль. Рабочий люд, хотя для него имелся дешевый тариф, предпочитал жить поближе к местам работы в каком-то из двух миров. И главной разлучницей стала Темза.

Когда дневной свет тускнел и дальние холмы Хэмпстеда приобретали кирпичный оттенок, на Перси накатывала печаль. Ему хотелось к Дженни, сию секунду, видеть ее бледное лицо, ловить ее взгляд, просто быть рядом с ней. Но до этого оставалась неделя, а возможно, две или три.

Они всегда встречались где-нибудь в центре. Однажды Перси предложил прогуляться до Хэмпстед-Хилл, но она помотала головой и твердо ответила: «Нет. Слишком далеко для простой прогулки». И он понял: это явилось избыточным посягательством на ее территорию, намекало на чрезмерный интерес. После этого они встречались только в безопасной нейтральной зоне.

Перси затруднялся сказать, когда заметил перемену. Возможно, в Гайд-парке, где она впервые взяла его под руку. Их свидания всегда происходили днем: прогулка, заход в Тауэр, посещение чайной, однако в начале лета он осмелился на нечто большее и решил назначить встречу на вечер. Чем заняться, он понятия не имел, пока не выручил Герберт.

– «Палладиум», Перси, – посоветовал тот. – Последний крик моды.

Вот это был вечер так вечер! Огромный театр, только открывшийся на Пикадилли-серкус, давал блистательное музыкальное представление. Перси впервые видел Дженни такой возбужденной, она даже, как остальная публика, принялась подпевать. После спектакля Дженни, счастливая и разрумянившаяся, позволила ему проводить себя в кебе до Хэмпстеда.

У ворот высокого дома с щипцовой крышей разрешила поцеловать себя в щеку. Затем он пошел через теплую ночь до станции «Виктория» и опоздал на последний поезд; довольный, улегся на лавочку и на рассвете сел в первый.

Всю неделю простояла прекрасная погода. И, вставая по утрам, Перси смотрел на Лондон, где сверкали от росы сто тысяч крыш, а далекие гряды Хэмпстеда стали так зелены и искристо чисты, что он, казалось, мог дотянуться и потрогать их. С помощью карты он доподлинно установил на горизонте точку, где находился дом Силверсливзов. Он представлял, как Дженни встает и занимается делами; время от времени он устремлял туда взгляд и бормотал:

– Жду тебя, девочка.

Тем чудным вечером случилось еще одно событие неимоверной важности. Перед расставанием в Хэмпстеде Перси вырвал у нее обещание приехать в следующее воскресенье в Кристалл-Палас.

– Устроим ланч с Гербертом и Мейзи, – посулил он. – Я встречу тебя на станции.

– Ладно, договорились, – ответила Дженни, помедлив всего секунду.

Он был уверен, что все получится превосходно.

Ист-Энд. Без края и без конца. Убогие улицы, мрачные улицы, улицы без счета, улицы без смысла; улицы, которые все тянутся под пасмурным и унылым восточным небом, пока не канут, как эстуарий, в разлившееся нечто где-то за многими милями доков. Ист-Энд. Гиблый тупик. Ист-Энд не место, а состояние души.

Улочка, где теперь жила семья Дженни, представляла собой короткую череду одинаково неприглядных домов, которая заканчивалась высокой складской стеной. Три их комнаты на первом этаже убогого домика были заняты братом Дженни, его женой, тремя детьми, да еще и отцом, который решил, что больше не в силах работать, хотя ему исполнилось всего пятьдесят шесть лет.

Ничто не менялось. Дженни приходила, давала несколько шиллингов ему и на порядок больше – брату. Отец же с пьяной прочувствованностью изрекал: «Не забывает родню!» Брат не говорил ничего, но его мысли были прозрачны, как если бы он их высказал: «Может себе позволить, не убудет».

Брат обитал в доках; в иной день работа была, в иной – нет. Но жил он получше некоторых, ибо дружба с разбойной еврейской братвой, которую так не жаловала старуха Люси, обернулась удачей.

Торговля ношеной одеждой шла бойко. Если зажиточным слоям шили на заказ, то большинство лондонских бедняков одевались в обноски, которыми торговала масса истэндцев, обычно евреев. Этим же делом занялся дружок брата Дженни, и тот нередко зарабатывал тем, что возил тележку или караулил склад. Отец ходил в старом добротном пальто, когда-то принадлежавшем морскому капитану; у детей хотя бы имелась обувь более или менее по размеру. И если заработки брата не всегда бывали законными, а его жена бралась за все, что могла, то Дженни хорошо понимала: выбора у них особого нет.

Жена брата, облаченная в толстую кофту и заношенную юбку, увидела выстиранную, накрахмаленную одежду от миссис Силверсливз, уловила аромат чистоты, исходивший от Дженни, и печально заметила: «Пахнет лавандовой водой». При этом она посмотрела на собственные загрубевшие руки с обломанными ногтями и попыталась представить дом Дженни. Потом женщина глянула на свои комнатушки с потертыми коврами – и не могла не позавидовать. Как не сумел удержаться от ехидной нотки и брат, приветствовавший ее словами:

– А вот и сестренка Дженни, легка на помине. Как всегда, респектабельная.

Дженни не упрекала их, но ей было неловко. Она знала, что плохо скрывает свое отвращение. Жилье пропиталось капустной вонью; не лучше был и клозет на три семьи; все выглядело убогим и, самое страшное, устраивало жильцов. Нет, она не забыла такую жизнь. Дженни помнила несчастную бабушку, корпевшую над жалкими спичечными коробками, и голод похуже здешнего. Но в первую очередь вспоминала последние слова, которыми ее буквально заклинала старая Люси: «Не возвращайся, Дженни. Никогда, ни в коем случае не возвращайся туда, где была».

Респектабельная? Для Дженни респектабельность означала чистые простыни и одежду, мужа с постоянной работой, еду на столе. Респектабельность была нравственностью, а нравственность – правилом. Под респектабельностью понималось выживание. Неудивительно, что ее так ценил рабочий класс.

Сегодняшний субботний визит не отличался от остальных. Посидели, немного поговорили. Она принесла небольшие подарки для шестилетнего племянника и его сестренки. Поиграла с младшей, той исполнилось только два года. Дженни прикинула, не сказать ли о Перси, но говорить пока было, собственно, не о чем, хотя она и собиралась к нему завтра в Кристалл-Палас. И визит завершился бы скомканно, как всегда, не появись на пороге, едва она собралась уйти, бледная и костлявая женщина.

У нее были рыжие волосы – красивые, если бы не свисали грязными патлами, но Дженни больше поразило изнеможение в широко раскрытых глазах. На руках был чумазый малыш, который ревел белугой, потому что порезался. Быстрый осмотр показал – рана не опасна, но бедная женщина пожаловалась, что ей нечем ее перебинтовать. Что-то нашли, успокоили ребенка, а заодно и еще двоих, притащившихся за матерью. Когда они ушли, брат объяснил:

– Ее муж два года как помер. Четверо детей. Все понемногу помогают, но… – Он пожал плечами.

– А чем она занимается? – спросила Дженни. – Клеит спичечные коробки?

– Нет. Набивает на дому матрасы, это выгоднее. Но труд тяжелый, валит с ног. – Он покачал головой. – Без мужа осталась, понимаешь?

Вскоре после этого Дженни поцеловала на прощание отца и детей и вышла с братом, который вдруг надумал с ней пройтись. Сперва он молчал, но через четверть мили негромко сказал:

– Ты хорошо устроилась, Дженни. Я не завидую, нет. Речь о другом.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты правильно сделала, что не вышла замуж, – качнул он головой. – Вот эта, которая приходила, у нее был муж с хорошей работой. Штукатур. И его не стало… – (Она молчала.) – Дженни, если что-нибудь случится со мной, присмотришь за моей малышней? Ну, чтобы не голодали и вообще? Ты же не замужем. Сумеешь?

– Пожалуй, – ответила она медленно. – Сделаю все, что смогу.

На следующий день она отлично повеселилась. Перси встретил ее на станции «Кристалл-Палас», сияя от счастья. Дженни надела милую соломенную шляпку, которую купила сама, и очень симпатичное бело-зеленое платье – простое, но из отличной материи, подаренной миссис Силверсливз. Взяла даже маленький зонтик, хотя раньше не делала этого никогда. Она заметила, что Перси гордится ею.

Дом Герберта оказался уютным, двухэтажным, с полуподвалом и каменным крыльцом в несколько ступенек. Перед домом маленькая лужайка, которую окаймляла живая изгородь из бирючины. В соседнем садике росла даже ель, чуть затенявшая участок, зато внутри все выглядело безупречно. Наметанный глаз Дженни мигом заметил, что каждый квадратный дюйм был вычищен до блеска. Познакомившись с Мейзи, она поняла причину.

Самое крупное социальное изменение, произведенное промышленной революцией в Лондоне, состоялось в предместьях. Для огромного числа торговых операций, множившихся банков, страховых компаний и имперской администрации викторианского и эдвардианского Лондона понадобилась целая армия чиновников. А с появлением поездов и потому, что жить в пригородах было дешевле и чище, этот неимоверно разбухший класс ездил на службу тысячами и десятками тысяч. Такие, как Герберт Флеминг, отцы и деды которых были лавочниками и ремесленниками, переодевались в костюмы и поездом отправлялись в конторы. Их жены, ранее жившие при мастерских или помогавшие в лавках, сидели дома, чувствовали превосходство над работавшими женщинами и понемногу, насколько могли себе позволить, перенимали манеры светских леди.

Мейзи оказалась невысокого роста. Дженни заметила маленькую родинку на шее, алый рот и крохотные острые зубы. У Мейзи была горничная, которую она загоняла до смерти, еще одна девушка приходила помогать. В гостиной на каждом кресле лежал антимакассар;[81] на окне красовалось большое растение в горшке, а на стене, чтобы всем было видно, висела картина с изображением горы. Этот пейзаж, по словам Мейзи, отец купил в Брайтоне. А Дженни бывала в Брайтоне? Она учтиво спросила об этом уже за столом, и та ответила отрицательно.

Столовая оказалась невелика. В центре стоял круглый стол, и Дженни сидела зажатая между соседями.

– Мне всегда нравились круглые столы. Этот еще из моего детства, хотя помещение было побольше. А вам они нравятся? – спросила Мейзи.

Дженни ответила, что нравятся.

Подали жареного цыпленка с разнообразным гарниром, и Герберт отметил это событие цветистыми выражениями.

Несмотря на высокие хозяйственные стандарты, вскоре выяснилось, что Герберт и Мейзи гордились своей развеселой жизнью. Раз в месяц они исправно посещали мюзик-холл.

– А через вечер Герберт повторяет мне все представление! – рассмеялась Мейзи.

– Она со своим театральным клубом не лучше, – отозвался тот.

– У Мейзи очаровательный голос, – вставил Перси.

Но летом их любимым занятием, как поняла Дженни, были воскресные велосипедные прогулки.

– А вы не пробовали? – поинтересовалась Мейзи. – Мы с Гербертом, бывает, проедем не одну милю. Рекомендую!

От Дженни не укрылось, что зоркие глаза Мейзи задумчиво обращались к ее одежде с того момента, когда она переступила порог. Едва с цыпленком было покончено и подали фруктовый пирог, та рассудила, что пора навести кое-какие справки.

– Итак, – начала она просветленно, – Перси говорит, что вы живете в Хэмпстеде.

– Это правда, – сказала Дженни.

– Красивое место.

– Да, – согласилась та. – Пожалуй.

– До покупки этого дома, – продолжила Мейзи, сделав легчайший акцент на слове «покупка», дабы Дженни уяснила их финансовое положение, – мы тоже хотели там поселиться.

Перед самым замужеством Мейзи унаследовала сумму в пятьсот фунтов. Не богатство, но хватило на дом, да еще и осталось. Получалось, что они с Гербертом устроились преотлично.

– Ваша семья всегда там жила? – осведомилась она.

Дженни вдруг поняла, что хозяева ничего не знают о ней. Перси им не сказал. Она взглянула на него, ища подсказки, но тот лишь улыбнулся.

– Нет, – честно ответила Дженни. – Не там.

До этого Перси никогда никого не знакомил с Гербертом и Мейзи, но смутно предполагал, что все они одинаковы. Он понимал, разумеется, что Дженни могла не произвести на Мейзи яркого впечатления, но не подумал, что та заметит ее неодобрение. Социальные амбиции Мейзи были весьма скромны и почти полностью удовлетворялись домом и любимым мужем. Но вдруг живущий по соседству брат мужа возьмет и женится не так удачно. Что будет с репутацией Флемингов в округе? Она вынашивала план – небольшой личный проект – подыскать ему милую девушку, которая устроит всех. Ей предстояло убедиться в приличии этой загадочной особы из Хэмпстеда.

– Тогда что же вас держит в Хэмпстеде? – настойчиво и ровно допытывалась Мейзи.

– Вот и я у нее спрашиваю, – подхватил Перси, решивший, что это будет умно. – Живет в такой дали, что нам и не свидеться.

И принялся подробно рассказывать, как неделю назад опоздал на последний поезд. Они с Гербертом изрядно над этим посмеялись. Мейзи безмолвствовала.

Что касалось Дженни, она лишь страдала. Никак Перси скрывал от родных, кто она такая? Зачем?

Трапеза завершилась, и стоило братьям выйти, как Мейзи спокойно и мягко к ней обратилась:

– Я знаю, чем вы занимаетесь. Вы служанка, да?

– Вы правы, – сказала Дженни.

– Так я и думала. Одежда, – кивнула Мейзи. – В нашей семье, конечно, никто не служил. И у Герберта тоже.

– Конечно. Да и вряд ли будет.

– Ах вот как. – Мейзи внимательно посмотрела ей в глаза. – Что ж, тогда все в порядке.

Часом позже в красивом парке, окружавшем Кристалл-Палас, Перси сделал ей предложение, и Дженни ответила:

– Не знаю, Перси. Честное слово, не знаю. Мне нужно подумать.

– Конечно. Сколько?

– Не знаю. Прости, Перси, но я хочу домой.

Эстер Силверсливз две недели откладывала разговор с девушкой. Она видела, что с той неладно, и за это время весьма встревожилась.

– Дженни, ты прожила здесь большую часть жизни. Пожалуйста, скажи мне, в чем дело, – сказала Эстер и стала терпеливо ждать ответа.

У Дженни было несколько подруг, но никого, чтобы довериться, а потому все это время она раздумывала в одиночестве. И чем больше размышляла, тем яснее видела, что ничего не выйдет. Во-первых, Перси. Она решила, что Мейзи с Гербертом уже успели его отговорить. «Наверное, он пожалел о предложении. Зачем ему такая старая и без гроша? – сказала она себе. – Мейзи найдет ему молодую, намного лучше». Во-вторых, ее брат с детьми. «Пусть я бедна, но если с ним что-нибудь случится, детей прокормлю. И милой миссис Силверсливз я тоже нужна. Получится, я и ее брошу».

– Помилуйте, ни в чем, – ответила Дженни.

– Расскажи мне о нем, – спокойно произнесла старая леди и пояснила при виде удивления Дженни: – В субботу ты ушла под вечер и при параде, а в следующее воскресенье – соломенная шляпка и зонтик. Как прикажешь понять? Ты же не думаешь, что я настолько глупа, что ничего не замечу, – добавила она, когда Дженни печально подняла глаза.

И Дженни, сбиваясь, выложила ей все. Она умолчала о брате и его близких, так как это была запретная тема, но поделилась кое-чем о Перси, его семействе и своих опасениях.

– Я не смогу уйти от вас, миссис Силверсливз. Я очень многим вам обязана, – заключила она.

– Мне? Обязана? – Эстер уставилась на нее, затем покачала головой. – Дитя мое, – ласково сказала она, – ты ничего мне не должна. Ты знаешь, что мне осталось недолго. За мной присмотрят. Теперь об этом Перси, – продолжила она твердо. – Его задние мысли – пока только плод твоего воображения. Если он любит тебя, ему не будет ни малейшего дела до мнения этой Мейзи.

– Но это его родня.

– Да черт с ней, с родней! – выпалила миссис Силверсливз, и обе так удивились, что рассмеялись. – Ну как, облегчила душу?

Нет, не облегчила. Она ежедневно вспоминала женщину, которую видела у брата, свое собственное беспросветное детство и последние слова бедной Люси: «Ни в коем случае не возвращайся». Насколько понимала Дженни, суровая действительность осталась неизменной. Брак с Перси, дети – все это было неплохо. Но что будет, если Перси умрет? Нищенская жизнь, как в Ист-Энде? Возможно, не настолько скверная, но тяжелая. Очень тяжелая. Брат говорил дело. У Силверсливзов ей жилось как у Христа за пазухой: хорошие рекомендации, скромные сбережения. После смерти миссис Силверсливз она найдет хорошее место. Может быть, даже экономки или камеристки.

Юные девушки шли замуж не думая; женщины вроде Дженни – нет, хотя ей нестерпимо хотелось быть любимой и жить с Перси.

Боли в животе начались неделю назад. Иногда чудилось, будто внутренности завязывались в узел. Дженни дважды тошнило, и она знала, что очень бледна. Поэтому ее не удивила забота миссис Силверсливз:

– Дженни, ты плохо выглядишь. Я позвоню врачу.

Если Мейфэр всегда слыл фешенебельным жилым кварталом, то за Оксфорд-стрит находился район более профессиональный. Западную сторону Бейкер-стрит обессмертил Конан Дойл, поселивший туда своего вымышленного сыщика Шерлока Холмса, но Харли-стрит близ стороны восточной снискала мировую славу самостоятельно.

Харли-стрит, если можно так выразиться, – это Сэвил-Роу для медиков. Люди, державшие там практику, были не заурядными врачами, а выдающимися специалистами и удостаивались титула не «мистер», а «доктор». Кроме этого, у них сложилась репутация грубиянов – по той простой причине, что это сходило им с рук. В конце концов, если врач лечит простуду, то терпеть его вздор не обязательно, но если он собрался отхватить кусок печени, то лучше ему потакать.

На следующей неделе Дженни, предчувствуя недоброе, дошла по Харли-стрит до двери с латунной табличкой, уведомлявшей, что здесь находится святая святых мистера Элджернона Тиррелла-Форда.

Семейный врач Силверсливзов не нашел у нее ничего серьезного, но миссис Силверсливз доложили, что он предпочел бы направить ее к специалисту, если Дженни может это себе позволить, – просто на всякий случай. Эстер была непреклонна.

– Дженни непременно пойдет! – заявила она. – Все счета посылайте мне.

И вопреки протестам Дженни отправила ее в экипаже.

Мистер Тиррелл-Форд оказался джентльменом рослым, тучным и бесцеремонным. Он резко велел ей раздеться и осмотрел. У Дженни осталось чувство неловкости и униженности.

– Ничего у вас нет, – констатировал он напрямик. – Конечно, я напишу вашему врачу.

– Вот как, – сказала она слабо. – Приятно слышать.

Девушка залепетала слова благодарности, но ему не было дела. Когда Дженни уже почти одеась, он небрежно заметил:

– Полагаю, вам известно, что у вас не будет детей.

Та в ужасе уставилась на него и смотрела, пока не выдавила:

– Но почему?

Врач просто пожал плечами, не видя смысла распинаться перед столь невзрачной особой, которая заведомо ничего не поймет.

– Такой уродились, – сказал он.

Перси прислал письмо с предложением встретиться на Тауэрском мосту, и Дженни согласилась, поскольку поняла: он выразил надежду на удачу.

Теперь она знала, что делать, испытывая чуть ли не облегчение. Девушка поделилась с миссис Силверсливз, но у той остались сомнения.

– Он, может быть, и не против, – предположила Эстер.

Но Дженни считала иначе.

– Он сказал, что хочет завести семью. Я знаю Перси, и если скажу ему правду, он ответит, что ничего страшного. Но это не так.

Старая леди вздохнула.

День был летний, но пасмурный. Перси, как Дженни и думала, ждал посреди моста. Она улыбнулась ему, дружески взяла под руку и машинально повела на южный берег, словно возвращала на его поле. Они немного прошли по Тауэр-Бридж-роуд, потом свернули направо к маленькой чайной у станции «Лондонский мост».

– И что же дальше? – спросил Перси.

– Просто выпьем по чашечке чая, – быстро ответила Дженни, и он заказал, после чего они пару минут болтали о ерунде, пока не подали ароматный напиток.

– Итак, – повторил он, взглянув теперь многозначительно, – что же дальше?

– Прости, Перси, – медленно произнесла она. – Я очень польщена, то есть это действительно большая честь для меня. Ты добрый и верный друг. Но я попросту не могу.

Он был потрясен.

– Это Мейзи чего-то наговорила…

– Нет, – перебила его Дженни. – Ничего подобного. Мне нет до нее дела. Я сама виновата. Мне очень нравится с тобой встречаться. И было приятно, честное слово. Но мне хорошо так, как есть. Я не хочу замуж. Ни за кого. – Она думала признаться ему, что у нее есть другой, и этим поставить точку, но поняла, что это вздор.

– Может быть, мне удастся тебя переубедить, – сказал Перси.

– Нет, – покачала она головой. – Думаю, какое-то время нам лучше не видеться.

– Что ж, – начал он, – мы все-таки можем…

– Перси! – Девушка осадила его весьма резко и не без жестокосердного нетерпения, в котором упражнялась несколько дней. – Я не хочу за тебя замуж. Никогда не хотела и никогда не выйду. Прости.

И прежде чем он осознал, что происходит, она поднялась и ушла.

Дженни быстро шагала назад к Тауэрскому мосту. Она добралась почти до середины и заметила, что приближается судно и мост вот-вот разведут. Девушка уже сбегала с северного крыла, когда ей послышался далекий крик позади.

Перси несся во весь опор. В чайной он так оторопел, что забыл расплатиться, и его вернули. К Тауэрскому мосту полетел уже пулей. Он увидел Дженни еще на подступах, выкрикнул ее имя и уже взбегал на огромное подъемное крыло, когда был остановлен дюжим полисменом.

– Извини, парень, туда нельзя, – сказал тот. – Мост разводят.

И Перси увидел, как дорога, движимая безупречным механизмом Арнольда Силверсливза, вставала на дыбы.

Развод Тауэрского моста – величественное зрелище. Он происходил раз по двадцать на дню. Перси показалось, что дорога взмыла стофутовой стеной, отрезав свет и с царственной бесповоротностью разлучив его с любимой.

– Мне нужно перейти сию секунду! – глупо крикнул он.

– Только одним способом, сынок, – усмехнулся полисмен и указал на мостки, протянутые на самом верху. Перси со страдальческим воплем помчался к ближней южной башне.

Задыхаясь и отдуваясь, он взбежал по ступеням, а их было больше двухсот. Хватая ртом воздух, он устремился по железным мосткам, казавшимся бесконечным туннелем. Затем спустился по лестнице северной башни.

Дженни попросту растворилась. Из-за деревьев слева вздымался лишь старый мрачный лондонский Тауэр, а справа безмолвно струились свинцовые воды Темзы.

Перси написал Дженни трижды. Ответ не пришел. Мейзи познакомила его с другой девушкой, но без толку. И он продолжал испытывать скорбь при взгляде в окно на далекие гряды.

1911 год

Хелен Мередит волновалась как никогда. Конечно, она привыкла одеваться нарядно. Как большинство девочек ее класса, Хелен должна была надевать пальто и белые перчатки даже для прогулки в Гайд-парке. Ребенок обязан одеваться подобающе. Но не в такой день. Любуясь в зеркало на длинное белое платье с поясом белого, зеленого и фиолетового цветов, она была крайне горда: вылитая мамочка. И они собирались шагать бок о бок в Женской коронационной процессии.

Эдвардианская эпоха, пусть и незабываемая, длилась всего десять лет. Когда скончалась королева Виктория, король Эдуард VII уже пребывал в почтенном возрасте; в последние годы он начал выказывать признаки нездоровья, и его смерть в прошлом году не стала полной неожиданностью. После положенного траура коронации удостоился корректный, верный браку и долгу Георг V с преданной женой Марией.

В субботу, 17 июня, за неделю до этого торжественного события, движение суфражеток решило устроить собственную коронационную процессию. Она обещала быть грандиозной.

Не подлежало сомнению, что за последние три года суфражетки добились невиданного успеха. Их тактика выглядела то возмутительной, то довольно коварной. Так, их трюк с приковыванием себя к оградам в общественных местах не только привлек внимание, но и позволил произносить длинные продуманные речи, покуда полиция пилила цепи. Обнаружив, что на тротуаре их могут задержать за помеху движению, они стали расхаживать с плакатами по обочинам, и полиция была бессильна им помешать. Слишком горячих, которые побили стекла в ответ на отказ правительства принять их делегацию, арестовали. В тюрьме они устроили голодовку, и многие сочли, что их задержали напрасно. Заволновалась же общественность после того, как представили доподлинные факты оскорбления и даже избиения демонстранток полицией, а также их насильственного кормления в тюрьмах. Движение добилось не только внимания. Правительство разработало детальный план его умеренного узаконивания и призвало активисток к мораторию на противоправные действия в период рассмотрения.

Но главным было то, что с годами пришла и поддержка. Движение обзавелось штаб-квартирой на Стрэнде и собственным издательским домом «Уименс пресс» на Чаринг-Кросс-роуд, стало широким и профессиональным. Филиалы множились по всей стране. И вот сегодня, в ознаменование начала нового правления, движение собралось показать свою зрелость всему миру.

– Идем, – улыбнулась мать. – Будем маршировать вместе.

Хелен испытала великую гордость, когда они отправились на станцию подземки «Слоун-сквер».

Белгравия, принадлежавшая знатному роду Гросвенор и находившаяся на востоке Гайд-парка к западу от стен Букингемского дворца и сразу за районом Найтсбридж, была преобразована архитектором и застройщиком Кубиттом в комплекс улиц и площадей с оштукатуренными белыми домами. Лишенные архитектурных изысков, они были внушительными, величественными и дорогими. Самой грандиозной выглядела площадь Белгрейв-сквер. За ней, западнее, длинный прямоугольник Итон-сквер с более скромными домами, куда переехала Вайолет после смерти полковника Мередита. До Слоун-сквер, разделявшей Белгравию и Челси, было недалеко, и там находилась станция подземки.

Минуя этот фешенебельный квартал, две суфражетки ловили на себе неодобрительные взгляды. Для Хелен это было впервые.

– На нас смотрят, – шепнула она матери.

Ответ запомнился ей на всю жизнь.

– Да неужели? – беспечно улыбнулась Вайолет. – Лично мне все равно. А тебе?

Хелен ощутила такую свободу, ей стало так хорошо и весело, что она покатилась со смеху.

– И по-моему, все они выглядят ужасно глупо, – бодро сказала Вайолет на входе в подземку.

Демонстрация, когда они вышли на дальней стороне Вестминстера, потрясла Хелен. Та в жизни не видела ничего подобного. Суфражетки, обвиненные в отсутствии женственности, усвоили урок и постарались принарядиться. Десятки тысяч женщин оделись в длинные, по преимуществу белые платья, уподобившись матронам или их дочерям строжайших времен республиканского Рима. Единственным исключением была дама на лошади, выступавшая впереди и наряженная Жанной д’Арк, которую движение считало своей небесной заступницей. Делегации стекались не только со всей Англии, но и из Шотландии, Уэльса и даже из Индии и прочих областей империи. Процессия растянулась на четыре мили. Они планировали пройти из Сити до Биг-Бена и парламента, после чего достигнуть Гайд-парка и провести большое собрание в Альберт-Холле. Все билеты были давно распроданы.

– И помни, – бросила мать перед тем, как огромная колонна тронулась с места. – Наше дело правое. Хелен, дитя мое, ты должна быть готова к борьбе за идеалы. Мы делаем это во имя нашей страны и светлого будущего.

Хотя Хелен не забыла ни этих слов, ни потрясающего зрелища тысяч женщин в белых платьях с разноцветными поясами и с транспарантами, ей прежде всего запомнилось небывалое чувство единения. Имея цель, шагая в ногу бок о бок с матерью, она вступала в новый мир.

В те годы наблюдались и другие предвестники новой эры. Комету Галлея, явившуюся в год смерти короля Эдуарда VII, сочли событием, имевшим сугубо научное значение. Пожалуй, важнее стало развитие автомобильного транспорта.

Англичане довольно медленно осваивали двигатель внутреннего сгорания. Уже появились немногочисленные автобусы и таксомоторы, но личные автомобили имели только очень богатые люди. «Роллс-ройсу» было всего полдюжины лет, но Пенни располагал им и ранним субботним утром 14 июня 1911 года приехал за стариком Эдвардом Буллом.

Семейство Пенни всегда сохраняло тесные отношения со своими родственниками Буллами. Благодаря женитьбе на Нэнси, дочери Горэма Доггета, и колоссальному успеху своей страховой компании Пенни разбогател не хуже Эдварда. Они собрались заехать в Чартерхаус за Мередитами, внуками Булла, и отвезти их в Боктон, а завтра Пенни доставит мальчиков назад к вечернему чаю. Поездка привела в тайное волнение даже Эдварда Булла, которому не доводилось ездить в автомобиле.

– Не знаю, правильно ли я делаю, что позволяю тебе, близорукому, везти меня в этой штуковине, – заметил он жизнерадостно.

День выдался погожий, проселочная дорога радовала глаз. За час они одолели почти двадцать миль и прибыли в Чартерхаус аккурат перед ланчем. Старый Эдвард, ничуть не устав, находился в прекрасном расположении духа. Он очень расстроился, когда Пенни, которому директор передал телефонное сообщение, заявил, что вынужден вернуться в Лондон.

У мальчиков тоже вытянулись лица. Казалось, что автомобильная прогулка не состоится и выходные потеряны, но Генри вдруг подался вперед и вежливо спросил:

– Дедушка, а можно мне кое-что предложить?

И двумя часами позже, когда «роллс-ройс» вкатил в Лондон, Булл подумал, что его внук Генри Мередит, бесспорно, славный юноша. Он знал, через какие испытания прошел тот в школе, и не только от него самого. Генри несколько раз дрался из-за младшего брата, которого подвергали беспощадным издевательствам после того, как в газетах появился портрет его матери. В итоге Генри заявил, что он и сам на стороне суфражеток – чего и в помине не было – и что любому, кому это не нравится, сперва придется иметь дело с ним.

– Я уважаю маму, потому что она верит в свою цель, – объяснил он деду. – Я даже не исключаю, что женщины должны иметь право голоса. Мне крайне не нравятся методы суфражеток, но я не могу ничего возразить, когда она говорит, что старые, приличные способы себя исчерпали. Я предпочел бы, чтобы она ушла от них или хотя бы поддерживала не так энергично, но у нее не получается иначе. Поэтому в конечном счете, дедушка, я за нее, поскольку она мне мать. – И предложил: – Если ты все равно возвращаешься в Лондон, то почему бы и нам не поехать? Переночуем дома, а завтра поездом вернемся в школу. – Он покосился на деда. – Мы видели газеты, дедушка, и знаем, что мама идет на марш. Давай мы их потом перехватим и сделаем Хелен сюрприз? Возьмем ее пить чай.

Вечерело, и у Хелен, когда они с матерью дошли до дому, уже не на шутку болели ноги. Но она торжествовала: побывали на марше в знаменательный день. Ее удивил перепуганный вид служанки, которая отворила им и буркнула матери что-то, чего она не расслышала. Затем из гостиной донесся знакомый голос.

– Хелен, иди в свою комнату, – шепнула мать.

Однако девочка не послушалась. Стараясь остаться незамеченной, она стала подглядывать в дверь.

В гостиной был дедушка, с ним Генри. Фредерика, если он тоже приехал, наверняка отослали в другую часть дома. Дед напустил на себя грозный вид, и даже Генри посерьезнел, сделавшись как бы старше. Первым заговорил дед:

– Правильно ли я понимаю, что ты нарядила суфражеткой Хелен, невинное дитя?

– Да. – Голос матери звучал вызывающе.

– И повела на демонстрацию, где могли произойти беспорядки?

– Она была совершенно мирной.

– Раньше такое случалось. Так или иначе, ребенку место в детской! Ты не имеешь права втягивать ее в такие мероприятия. Это не для детей. Она не должна даже слышать об этом!