Лондон Резерфорд Эдвард
– Мама, ей же всего восемь лет, – негромко добавил Генри.
– Ты полагаешь, что я и слова сказать не могу родной дочери о женском избирательном праве?
– Не вижу необходимости, – невозмутимо произнес Булл.
– Только потому, что ты не согласен с этим.
– Нет. Придет день, и она разберется сама. Но пока Хелен – ребенок. Детей положено ограждать от идей.
– Тогда ей и в церковь нельзя. Того и гляди идей наберется.
– Это богохульство, – спокойно ответил Булл. – Ты говоришь о нашей вере. Вайолет, я вынужден сказать тебе, – продолжил он жестко, – что, если ты еще хоть раз так обойдешься с ребенком, я заберу ее у тебя. Будет жить со мной в Боктоне.
– Ты не посмеешь!
– Думаю, справлюсь.
– Я засужу тебя, папа.
– А судья запросто согласится со мной и сочтет тебя неподходящей опекуншей.
– Чушь! Генри, скажи ему!
– Мама, если до этого дойдет, я выступлю против тебя. Извини. Ты не в себе. – И он расплакался.
Хелен вздрогнула от ужаса, когда сзади ее подхватили чьи-то руки и отнесли наверх в детскую.
Такого утра у Тома Брауна не припоминали. Хуже всего было то, что, когда все случилось, в примерочной находился сам лорд Сент-Джеймс. Вдруг он выйдет?
В ателье пришла леди.
Она была очень стара. И весьма респектабельна, с этим никто не спорил. Вся в черном, с тростью из эбенового дерева. Незнакомка спросила мистера Флеминга, который, как назло, ушел к заказчику с брюками.
– Может, спрятать ее в другую примерочную? – шепнул продавец.
– Не вздумайте, – хладнокровно ответил мистер Браун. – Дайте ей стул и постарайтесь, чтобы его светлость не вышел, пока не оденется.
Решение нелегко далось Эстер Силверсливз. Она уважительно отнеслась к готовности Дженни отказать Перси. Прошли месяцы, и тот наконец перестал писать, а она вздохнула, рассудив, что такова судьба. Летом Эстер предоставила девушке недельный отпуск и отправила взбодриться в Брайтон; казалось, что это помогло, но неделю назад пришло очередное письмо, и Дженни откровенно расстроилась.
– Это от Перси, – сообщила она. – Говорит, что год не решался написать, но снова хочет увидеться. Сугубо по-дружески. Пишет, что болел, но чем – не сказал, и я не знаю, серьезно это или нет.
– Ну и встреться с ним, почему бы и нет?
– Ох, мадам, я не уверена. Боюсь, что не вынесу. – И ее глаза наполнились слезами.
Эстер Силверсливз давно подумывала наведаться в Уэст-Энд. Двумя годами раньше американский джентльмен Сэлфридж открыл на Оксфорд-стрит огромный универмаг. В молодости Эстер любила в канун Рождества заглядывать в гигантский торговый центр «Хэрродс», находившийся в Найтсбридже. «Сэлфридж», как она слышала, не только вознамерился конкурировать с ним, но и был не меньше да в придачу располагал рестораном, и в этом универмаге можно было провести целый день. И вот она приказала кучеру высадить ее там в десять утра и забрать в три; дождавшись, когда тот скроется из виду, Эстер с неуклюжей чопорностью пошла по Риджент-стрит, направляясь к владениям Тома Брауна.
Она и лорд Сент-Джеймс не узнали друг друга, когда пэр вышел из примерочной, скользнул по ней веселым взглядом и зашагал в тихие холостяцкие кварталы Олбани, по соседству с которыми на Пикадилли он теперь проживал.
Перси прибыл в половине двенадцатого и несказанно удивился при виде миссис Силверсливз, которую знать не знал. По ее настоянию он проводил ее обратно в «Сэлфридж» и отвел в ресторан, где та заказала пирожное и чашку чая. Она справилась о его здоровье, неспешно кивая, а после спросила, по-прежнему ли он неравнодушен к Дженни. Удовлетворившись его ответом, она посвятила Перси в свои намерения.
– Дженни, мистер Флеминг, понятия не имеет о нашей встрече, и пусть это останется между нами. Но я хочу вам кое о чем рассказать. Конечно, вы вправе распорядиться услышанным по своему усмотрению.
Миссис Силверсливз пришлось поднажать, пока Дженни не согласилась. Дело решило второе письмо, в котором Перси сообщил, что уезжает на всю зиму лечиться. Дженни посоветовалась с Эстер, и та сказала: «По-моему, это будет доброе дело, если ты выдержишь». И вот через две недели Дженни вновь очутилась за чаем напротив Перси в уютном маленьком кафе «Айви» близ Чаринг-Кросс-роуд.
Он выглядел довольно бодрым, хотя и немного бледным. Для начала они обменялись обычными вопросами. У нее ничего не изменилось. Побывала в Брайтоне. Миссис Силверсливз чувствовала себя хорошо. Мейзи и Герберт участвовали в рождественском спектакле, поставленном в театральном клубе Мейзи. Ему жилось в Кристалл-Паласе как никогда хорошо. Дженни заговорила всерьез лишь после того, как выпила первую чашку.
– Значит, ты уезжаешь.
– Да, это так. – Перси задумчиво покачал головой. – По-моему, глупо, но врач заставил. – Он улыбнулся чуть болезненно. – Все дело в кашле. Подозревали туберкулез. – (Это был бич эпохи.) – Не нашли, но доктор говорит: «Хотите поправиться – поезжайте на зиму в теплые края».
– Перси, богатые так и делают. Ездят на юг Франции.
– Знаю, – улыбнулся он. – Довольно забавно, что так и я поступаю. Оказывается, маленькая гостиница во Франции обходится намного дешевле, чем в Англии. А я как раз поднакопил денег. Холостяку не на что тратиться. – Он снова улыбнулся с налетом грусти и заговорил бодрее: – Так что на следующей неделе – вперед! Пять месяцев отдыха на юге Франции! Мне обещали, что весной вернусь как огурчик.
– Ох, Перси! Parlez-vous?
– Нет. Ни слова не понимаю. Придется, наверное, научиться.
– С француженками познакомишься. – Ей удалось рассмеяться непринужденно, и она была довольна собой. – Привезешь француженку-жену.
Перси нахмурился и замялся. Бросив на нее странный взгляд, он обронил:
– Сомневаюсь, Дженни. – Он помолчал еще пару секунд. – Ты и сама не знаешь, насколько была права, когда дала мне от ворот поворот. Меня долго обследовали, пока выясняли, что со мной неладно, и сообщили кое-что еще. Жениться-то я могу, если ты понимаешь, о чем идет речь. Но на детей, похоже, рассчитывать не приходится. Маленьким Перси не бывать. Жаль, конечно, но ничего не попишешь, – кивнул он раздумчиво.
– Вот оно как, – проговорила Дженни.
Уже стемнело, когда старый Эдвард Булл покинул ложу и двинулся от Уолбрука к собору Святого Павла. Он собрался провести вечер в клубе.
В лондонском Сити всегда было великое множество франкмасонов. Кое-кто находил их тайные обряды, посвящения и секретное членство зловещими. Эдвард Булл не видел в них ничего страшного. Он стал масоном в молодости, перезнакомился в Сити со многими влиятельными людьми и считал масонство своеобразным клубом с довольно странными средневековыми правилами, но занятым в основном благотворительностью в духе гильдии средневекового Сити. Эти приятные ассоциации и привели его в Лондон весенним днем 1912 года на собрание ложи.
Дойдя до Уотлинг-стрит, он подцепил со стенда газету и увидел заголовок.
Булл нашел Вайолет в камере. Полицейские повели себя очень любезно с ним, немедленно пропустили к ней и даже предложили чая. Им, похоже, было жаль, что почтенный пожилой джентльмен наказан такой дочерью.
Увидев его, она удивилась.
– Я пыталась связаться с адвокатами, – объяснила Вайолет, – но у них уже закончился рабочий день. Папа, вызволи меня отсюда. Мне нужно домой, к Хелен.
– Насколько я понимаю, ты била стекла, – жестко ответил Булл.
После того как в прошлом ноябре правительство либералов, поддержанное достойным, но консервативным королем Георгом, проигнорировало все предложения о реформах и даже подлило масла в огонь тем, что расширило избирательные права рабочих, но только не женщин, суфражистки развернули кампанию и принялись бить стекла, а заодно разорять площадки для гольфа и даже совершать поджоги – правда, тщательно выбирая цели, чтобы никто не пострадал. Вайолет тогда объясняла, что это произвол и женщины отвечают на него произволом.
Сама она до сей поры не принимала в этом участия, да и в тот день не собиралась. Но, возвращаясь домой с собрания, стала свидетельницей грубого обращения полисмена с какими-то женщинами, довольно аккуратно разбившими стекло, а потому и сама в припадке ярости врезала по тому же окну зонтиком. Затем ситуация накалилась достаточно, чтобы ее задержали.
– Я уверена, ты сумеешь заставить их выпустить меня на ночь!
– Да, – мрачно согласился Булл и покачал головой. – Сумею. Но боюсь, Вайолет, что не стану этого делать.
– Но, папа! Хелен…
– Я заберу Хелен. Извини, но это положение неприемлемо. Она поедет со мной в Боктон.
– А я немедленно приеду и увезу ее обратно!
– Вряд ли. Куда вероятнее, что ты отправишься за решетку.
Он оказался прав. Вайолет получила три месяца.
Летом состоялась свадьба Перси Флеминга и Дженни Дукет, хотя в свидетельстве о браке, к удивлению Перси, было написано «Доггет». Присутствовали Герберт, ничуть не обрадованная Мейзи и старая миссис Силверсливз. Из-за последней – по крайней мере, так она объяснила себе – Дженни не пригласила ни отца, ни брата. Невесту подвел к жениху мистер Силверсливз, адвокат, по особому настоянию своей матери.
Сюрприз состоялся сразу после ухода старой леди, когда мистер Силверсливз отвел молодоженов в сторону.
– Моя мать поручила мне передать вам свадебный подарок, – пояснил он, – и обязала сделать это лично. Вот чек.
Тот был на шестьсот фунтов.
– Но… Нет, я не могу! – воскликнула Дженни. – Всего лишь за то, что я делала свою работу и ухаживала за ней…
– Она категорически настояла, чтобы вы его взяли, – возразил тот. – Так мне велено. – И хитро улыбнулся ей, давая понять, какие слова услышал от старой леди, когда тоже не согласился с суммой.
Так Дженни и Перси поженились и купили домик в районе Кристалл-Палас. Дженни было приятно взирать через Лондон и отыскивать место, где жила столь добрая к ней старая леди.
Но еще большая неожиданность случилась весной. Сначала Дженни помалкивала. Через месяц она, заподозрив, что с ней творится неладное, пошла к врачу. Когда она сказала, что этого быть не может, тот заверил ее в обратном. А Перси, будучи спрошен вечером, сперва вытаращил глаза, а после расхохотался.
Про себя-то он знал, что соврал ей, будто не мог иметь детей, но на ее способности не надеялся, и летом у них родился сын.
Знаменитый мистер Тиррел-Форд с Харли-стрит наговорил чепухи.
Блиц
1940 год
Утро
– Должно быть, я родился в рубашке.
Все было за то, что Чарли Доггету вот уже несколько часов как полагалось быть мертвым.
Солнце успело взойти. Над головой синело небо. Переезжая через Тауэрский мост, Чарли поднял глаза и увидел десятки чаек, носившихся над водой и наполнявших округу криком. Он и остальные пожарные сняли шлемы, подставив лицо свежему воздуху после бессонной и жаркой ночи. Позади еще дымились пожары, охватившие весь Ист-Энд и Сити. Дружина пережила очередную ночь бомбардировки Лондона гитлеровской авиацией – блица, и случай с Чарли казался чудом.
Но задним числом для жизнерадостного кокни с белой прядью в волосах все выглядело нормально. Даже в тяжелые годы, прожитые в Ист-Энде, он всегда видел светлую сторону. Взять хотя бы его отца и тетушку Дженни. «Твоя богатая тетя Дженни нас больше знать не желает. Даже на свадьбу не позвала!» – твердил отец. Эту волынку он заводил тысячу раз. Но тетушка всегда присылала на Рождество подарки, и Чарли воодушевлял сам факт ее существования. Если кому-то из их родни удалось выбраться из Ист-Энда и добиться успеха, то сможет и он.
Он понимал причины ожесточения отца и большинства знакомых. Работы в доках не хватало, а даже если бывала, то без гарантий. Отца однажды вытурили только за то, что он взглянул на бригадира.
– Что вылупился? – заорал тот. – Уволен!
И впредь отец уже не мог устроиться на то же место. Такое же творилось в доках повсюду, но люди слышали, что в других отраслях – хотя бы на рудниках – дела обстояли еще хуже.
Конечно, при наличии специальности жизнь была много лучше. Его закадычный друг детства стал штукатуром благодаря дяде, который подвизался на этом поприще и устроил его в ученики. Он преуспел и проживал теперь за пределами Ист-Сайда. Но Чарли на подобное никогда не хватало терпения. «Попытаю счастья в доках», – говорил он. «Там и останешься», – возражал друг. И ошибся. «Меня вышибли точнехонько в новую жизнь», – бодрился Чарли.
Женитьба на Рут – ну и скандал получился! Отец водился с евреями из Уайтчепела, но это одно дело, а Рут – совершенно иное. Друзья предупреждали Чарли: «Они чужаки, не забудь. Они не такие, как мы». Но подлинным бедствием оказался отец Рут. Это был лысый человечек со светло-голубыми глазами, владевший собственным мелким делом. В прошлом он вел себя довольно дружелюбно, но теперь поднимал крик, едва завидев Чарли.
– Ее отец обозвал меня вором, – доложил Чарли. – Сказал, что я похищаю Рут у ее веры.
– Вообще-то, он прав, – заметил отец. – Оставил бы ты ее в покое, сынок. Суешься не в свое дело.
– А Рут не против, – возразил Чарли.
После свадьбы семья Рут от нее отреклась. Ее покинули даже подруги детства, и она заявила:
– Чарли, я хочу уехать.
Штукатур, дружный с Чарли, свел их с человеком, сдававшим жилье в Баттерси: три комнаты наверху в доме, который возвышался над участком, где еще совсем недавно простирались поля округа Лавендер-Хилл. Молодожены нервничали. Чарли побаивался переезжать в место, где никого не знал, а Рут никогда не жила вне еврейской общины, хотя вполне годилась на роль белокурой и голубоглазой миссис Чарли Доггет.
Но Чарли снова повезло. Рут получила работу на соседнем заводе по изготовлению пианино, а он переключился на автобусы. И через год-другой, что было и вовсе славно, сумел снять уютный домик в самом благополучном квартале. В Шафтсбери существовал хорошо организованный рабочий район, построенный филантропом лордом Шафтсбери для приличных мастеровых.
Однако в целом простым людям приходилось не так уж сладко. Профсоюзы медленно улучшали положение работяг, а их парламентарии, составившие Лейбористскую партию, умножились настолько, что могли сформировать правительство. Но еще чувствовались последствия Великой войны, денег было в обрез. И некоторые мечтали о радикальных переменах и социализме. Однажды Чарли прослушал замечательную речь некоего Карпентера, члена социалистического Фабианского общества, который сулил дивный новый мир. Правда, Чарли, как большинство представителей лондонского рабочего класса, был настроен немного скептически.
– Про революцию не знаю, – говаривал он, – а вот зарплату хорошо бы побольше да условия получше.
Он только раз участвовал в крупной забастовке – всеобщей стачке 1926 года. Весь профсоюз присоединился к ней в знак солидарности с шахтерами, которые справедливо считали, что их обкрадывают.
– Мы выступим, дело ясное, – сообщил он Рут. – Не отвертишься.
Но Чарли предчувствовал, что толку не будет. В то время он работал кондуктором на автобусном маршруте № 137, который проходил от центра Лондона на юг до самого района Кристалл-Палас. Накануне стачки он вез оттуда двух братьев. Почтенных тружеников, как он запомнил, портного и клерка.
– Не выйдете на работу – пойдем пешком, – сказали они ему. – Нас не удержишь.
Он рассудил, что дело не выгорит, коль скоро портные, клерки и им подобные настроены против стачек. Сорвать забастовку помогали и светлые головы из высшего класса. Однажды Чарли с водителем шли по Клэпхем-Коммон, где курсировал автобус, за рулем которого сидел юнец, а сзади весело выглядывала светловолосая девица-кондукторша.
– Без пассажиров, – заметил приятель. – Народ солидарен с рабочим классом.
Но Чарли усомнился. Кто сядет к такому придурку?
И десяти дней не минуло, как всеобщая стачка сошла на нет. Однако улучшения медленно, но верно намечались. К востоку от Лондона возникли современные предприятия: фабрика Гувера, огромный автомобильный завод Форда; их владельцы создали рабочие места со стабильной зарплатой. В дома провели электричество, проселочные дороги заасфальтировали, люди обзавелись машинами, хотя запах показывал, что на любой лондонской улице еще хватало лошадей и колясок. Прогресс отвоевывал дюйм за дюймом. «Юнион Джек» развивался, как встарь, империя жила, а на троне был монарх, хороший и скромный малый. «Не так уж и плохо», – замечал Чарли.
В это сентябрьское утро они свернули от южного конца Тауэрского моста на запад и покатили вдоль Темзы. Миновали Вестминстер и утешились видом высокой башни Биг-Бена. Когда они добрались до Ламбета, им стали видны четыре огромные трубы электростанции Баттерси, что находилась милей дальше за железнодорожными путями и пакгаузами Воксхолла.
А транспортным средством, которым пользовались эти доблестные пожарные, было, как большинство пожарных машин во время блица, лондонское такси.
Размером и формой оно было моторизованной копией старого конного кеба: просторное и высокоманевренное. Снабженное лестницами на крыше и прицепным насосом, оно довольно ловко петляло средь полыхавших улиц. В любом случае это все, чем располагала Вспомогательная пожарная служба. Такие, как Чарли, добровольцы прошли суровую подготовку у лондонских пожарных, и когда началась война, многих сразу призвали в качестве полноправных членов с недельным жалованьем в три фунта. На первых порах было трудно: Чарли и его товарищей-новобранцев временно разместили в старом здании неподалеку от Воксхолла, где они подцепили чесотку и вшей. Моральным испытанием первых военных месяцев стало то, что добровольцев-пожарных заподозрили в уклонении от воинской службы, и многие ушли. Но нынче презренным пожарным представилась возможность показать свою доблесть. В сентябре сорокового, через год после официального объявления войны, Гитлер начал свое знаменитое наступление, дабы поставить Англию на колени: блиц против Лондона.
Чарли отлично помнил войну кайзера и налеты цеппелинов, тогда наводившие жуть. Все, разумеется, понимали, что это совсем другая история, но все равно не были готовы к происходившему. Блиц не просто налет, а самый настоящий ад. Бомбы сыпались на доки градом из ночи в ночь. Рафинадные и дегтеперегонные заводы, больше миллиона тонн древесины – все взлетело на воздух, породив огненную стену, с которой едва ли могли совладать экипажи переоборудованных такси. Но самые страшные пожары того мрачного сентября охватили огромные цилиндрические нефтяные резервуары. Дым стоял до небес и виден был чуть ли не за сотню миль из юго-западных областей.
Минувшей ночью Чарли находился на крыше такого резервуара и не слышал предупреждающих криков снизу. Парень заметил «мессершмитт», когда тот уже был в пятистах ярдах и мчался прямо на него. Повинуясь скорее инстинкту, он сделал единственное, что мог, и наставил на пилота шланг. Никто не понял, как так вышло, что через три секунды Чарли еще стоял, а бомбардировщик снова взмыл в небо.
– Умора! Я думал, с пожарными безопаснее, чем в чертовой армии! – изрек он весело, когда спустился.
Но на обратном пути в Баттерси его товарищи подумали, что человеку не может вечно так отчаянно везти и Чарли исчерпал запас.
День
– Что случилось? – Обычно Хелен спала еще час, и мать пристально взглянула, когда она вышла в гостиную дома на Итон-террас всего в два часа пополудни. – Иди полежи еще.
– Мне не уснуть. – У нее залегли тени под глазами.
– Вот как. – Вайолет помолчала, затем заботливо спросила: – Опять то же самое?
Хелен трудилась в карете «скорой помощи» среди ужаса и смерти, и гибельным предчувствиям удивляться не приходилось. Она признавалась матери, что большую часть времени не успевала об этом думать, но иногда такие мысли возникали, после чего Хелен уходила, слегка пожав ей на прощание плечо.
– С тобой это и раньше бывало, – мягко напомнила Вайолет. – А ты цела и невредима.
– Я понимаю. Пожалуй, пройдусь. Не возражаешь?
– Конечно нет. Иди спокойно.
Через минуту хлопнула дверь, и Вайолет осталась одна. Вокруг царила тишина. Она позволила себе сделать вдох лишь после долгой паузы, во время которой не слышала ничего, кроме тиканья часов.
Одного ребенка она уже потеряла. Теперь и второго?
Генри. Генри, так и не простивший ей деятельности, что причиняла ему страдания в школе; Генри, который встал на сторону старого Эдварда, державшего Хелен в Боктоне все восемнадцать месяцев ее шатаний из тюрьмы и обратно. «Он обеспечил близким дом, – бросил сын с горечью. – А ты – нет». И все-таки, несмотря на это, именно Генри посетил ее в тюрьме. Больше никто из родных.
С тех пор прошло четверть века, но для семидесятилетней Вайолет все было болезненно живо. Она трижды побывала в заключении. Многих участниц движения охватила тогда некая лихорадка. Разъяренные циничным презрением даже со стороны либералов, они все чаще практиковали тщательно выверенное насилие. Несколько зданий, включая дом Ллойда Джорджа, сгорели дотла. Эмили Уилдинг Дэвисон даже бросилась наперерез королевскому коню и погибла. Неумолимый отец засел в Боктоне, сыновья были против нее, и она вспомнила, как сказала единомышленнице: «Да мне хоть в воду, терять уже нечего». Через неделю после демонстрации ее снова арестовали. Дали три месяца, зато в компании с десятком знакомых женщин. Какой возник дух товарищества! Вскоре после освобождения они опять угодили за решетку – шесть бледных, решительных особ, претерпевших позор в борьбе с жестокой несправедливостью.
Тогда ее навестил Генри. Через неделю – боже, ей не забыть этого до смертного часа – они объявили голодовку. Прежде она не знала настоящего голода. А дальше было чудовищное насильственное кормление: сильные руки, разжимавшие стиснутые челюсти; угрозы выбить зубы. Шланг, грубо затолкнутый в глотку, невыносимая жгучая боль, сдавленные крики, саднящее горло после процедуры, час за часом, пока все не повторялось. На третий раз она лишилась чувств.
Выйдя наконец на волю, она, физически сломленная, с ужасом осознала, что страна идет к войне. Да, Германия могла теперь соперничать с Британией в имперских амбициях, но оба государства всегда казались друзьями. Король и германский кайзер были кузенами. Германия бывала завистливой и агрессивной, политика Центральной Европы уподоблялась пороховой бочке, но споры неизменно как-то улаживались. Кто мог предвидеть, что сумбур, устроенный негодной дипломатией и неправильным пониманием расстановки сил, приведет к вынужденному объявлению войны, которой никто не хотел? И кто мог предугадать, что после пары стычек вся эта дурь не иссякнет за несколько месяцев?
Заканчивался июль 1914 года, до войны оставалась неделя. Осенью Генри предстояло отправиться в Оксфорд, и никто не мог и подумать, что этому помешает война. После освобождения Вайолет в семье наступило перемирие. Отец был очень стар, его шокировало обращение, которому она подверглась в тюрьме, и он хотел одного: чтобы семья жила мирно. Все они воссоединились в Боктоне, и в последующие месяцы Вайолет редко наведывалась в Лондон. Но в одно из таких посещений она решила сводить детей в Британский музей. Как обычно, подвела их к величественному входу, но натолкнулась на отказ.
– Извините, мадам, – произнес привратник. – Леди не допускаются. Все дело в этих ужасных суфражетках, – признался он. – Мы боимся, что они подожгут музей или примутся бить витрины.
– Я могу поручиться за эту леди, – предложил Генри, и после некоторых колебаний их пропустили. Внутри он шепнул: – Между прочим, мама, какую витрину ты хочешь расколотить первой?
Милый Генри, через месяц он записался добровольцем и надел форму.
Она познакомилась с действием горчичного газа, когда он вернулся инвалидом после битвы при Ипре в 1915 году.
– Спасибо, что живой, – усмехнулся Генри криво.
Действительно, будь он старше, ему пришел бы конец.
– Сердца у этих молодых людей перенесут едва ли не все, – сказал ей врач.
Но Генри все равно превратился в безжизненную тень и остался таким на протяжении всей Великой войны, пока другие понапрасну гибли в окопах. К ее окончанию Вайолет не знала семьи, где не было бы потерь.
Война стала причиной великой перемены. Мужчин не хватало настолько, что их рабочие места заняли женщины – и это приветствовалось. Они трудились на военных заводах и железных дорогах, стояли за прилавками, обеспечивали телефонную связь, занимались тяжелым физическим трудом. На время войны суфражетки прекратили свои действия, и вскоре выяснилось, что их служение переломило общественный настрой. Взглянув на дела женских рук, даже самые упертые консерваторы обнаружили, что больше не в силах противиться женскому избирательному праву. А Вайолет поняла, что победила, когда старый Эдвард, который заболел и лег на несколько дней в больницу, поразился:
– Здесь одни женщины, Вайолет! Дежурные, водители «скорой» – все, кроме врачей. И отлично справляются!
В 1917 году премьер-министр Эсквит безропотно предоставил женщинам право голоса, заявив: «Они заслужили».
На следующий год Великая война закончилась, а с ней и страшная бойня, как сочла Вайолет.
В конце 1918 года вспыхнул испанский грипп, и неизвестно, чем была вызвана пандемия, – возможно, вирус оказался опаснее остальных, а может быть, люди просто ослабли после длительной травмы, нанесенной войной; так или иначе, он с удивительной скоростью охватил мир. Потери за полгода превзошли военные. В Англии умерло около двухсот тысяч человек. Среди них и Генри.
С той зимы, растворившейся в серой мгле, ее преследовало несчастное, бледное, опустошенное лицо сына. И годы напролет она задавалась одним и тем же вопросом: права ли была, посещая марши? Зачем причинила столько горя ребенку, которого больше нет?
И, сидя в одиночестве, она не могла избавиться от мрачной мысли, в которой не признавалась дочери. Предчувствием мучилась не только Хелен. Вайолет тоже.
Хелен пересекла Слоун-сквер и повернула на Слоун-стрит к Найтсбриджу и Гайд-парку. Ей все еще было странно видеть заклеенные от бомбежек окна и мешки с песком у каждой двери на улицах, которые знала еще дебютанткой. Стояла удивительная тишина, похожая на воскресную.
Когда она миновала Понт-стрит, упали первые капли дождя. А когда достигла Найтсбриджа, дождь превратился в ливень. Она укрылась в отеле на Бэзил-стрит и, полнясь печалью, стала смотреть на струйки, бежавшие по окну.
Ей не хотелось умирать. И смерти она ничем не заслужила. Разве она не делала хотя бы попыток служить какому-то делу? Девушка всегда была убеждена в правоте матери, сражавшейся за правду наперекор общему мнению. Когда Хелен ребенком забрали в Боктон, дед заявил, что маму якобы вызвали по неким срочным и таинственным делам, но Хелен знала от братьев, что та в тюрьме. Это не повлияло на ее уважение к старику: по почтению, с которым относились к нему окружающие, она понимала здравость его суждений, за исключением разногласий с матерью. Бывало, они сидели в старом саду или ходили смотреть на оленей, и он за отсутствием другого собеседника обсуждал с ней, крохой, события дня. И даже сейчас она слышала его мягкий голос, как будто дед был ядом:
«Настоящая угроза, Хелен, исходит не от немцев, а от социалистов. Попомни мои слова, этот бой случится на твоем веку. Не только в Британии, но и по всему миру».
Проживи он чуть дольше, до конца войны, то постиг бы всю правоту своих слов. Большевики. Русская революция. Хелен еще училась в школе, когда случился этот кошмар. Царя и всех его детей убили. По Европе прокатилась волна сострадания и отвращения. Когда отступили ужасы войны и несчастье, принесенное эпидемией гриппа, угроза большевизма стала темой любого серьезного разговора. Могло ли такое, как уверенно предсказали сами большевики, постичь Британию и погубить все, что она знала и любила?
В известном смысле – так говорила мать, так говорили все – в английском обществе уже началась революция. Налог на наследство, введенный Ллойдом Джорджем, нанес сильнейший удар по зажиточным классам. Когда старый Эдвард скончался в Боктоне, родным пришлось выложить крупные суммы. Часть аристократов и джентри распродали имущество. Коалиционное правительство, действовавшее в войну, время от времени возобновлялось и после. Вот только солдаты, вернувшиеся с фронтов и наделенные правом голоса, потребовали лучшего послевоенного мира, и это повлекло за собой великое расширение Лейбористской партии, поддержанной профсоюзами. К удивлению многих, в 1924 году к формированию правительства ненадолго привлекли даже лидера лейбористов Рамсея Макдональда. «Это не кровавая революция, нас просто лишат собственности и выселят», – предсказала Вайолет.
Некоторые, как знала Хелен, сочли за лучшее не обращать на это внимания. Для многих ее друзей атмосфера была наполнена предвкушением приключений. Война позади. И выжившие утешились и радовались жизни, а тем, кто, как ее младший брат Фредерик, был слишком молод для боев, не терпелось доказать свою способность к подвигам. Родители как могли убеждали себя в том, что мир возвращался к некоему подобию нормы. Хелен вышла в свет. Да, это было довольно старомодно и вычурно, но она понимала, что мать, скорбевшая о кончине Генри, решила обеспечить детям счастливую жизнь. И опасалась, что бурное прошлое настроит против нее других матерей, но все, похоже, было забыто. К тому же юный красавец Фредерик Мередит был желанным гостем на каждой вечеринке, особенно при послевоенной нехватке мужчин. И потому его сестренка Хелен, как говорится, показала себя во всей красе.
Вот было времечко! Устраивались, конечно, и традиционные балы, но дебютантки двадцатых годов вели себя бойчее матерей. Молодым людям дозволялись ранее немыслимые вольности. Хелен не знала девушек, «пошедших на все», но это не означало, что те не заходили очень и очень далеко. Она была хорошенькая – отцовская внешность вкупе с ярко-голубыми глазами и золотыми волосами Буллов, отличалась живостью и умом. К концу сезона трое предложили ей руку и сердце, и двое казались очень приличными кандидатами. Одна беда: ее не интересовали молодые люди.
– Тоска с ними, – жаловалась она.
Мать слабо возразила:
– Подумай хорошенько. Для меня главное, чтобы ты была счастлива.
– Ты-то нашла себе интересного, – напомнила Хелен.
Но где такого взять? Был один француз. Она познакомилась с ним через Фредерика, который увлекся летным делом. Брат перебросил ее через Канал на французский аэродром, и там, на редкость погожим летним днем, состоялось знакомство. У него был аэроплан. И шато. Она чудесно провела лето. Затем все закончилось. Появились другие интересные мужчины.
– Но интересным жениться не хочется, – уныло призналась она матери. Как жить дальше?
– Ох ты и ветреница, Хелен! – беззлобно подтрунивал Фредерик. – Эмансипе! Все ищешь острых ощущений!
Эмансипе – так называли ярких девиц двадцатых годов.
– А что? – спрашивала она. – Ты сам такой!
Фредерик, поступивший в армию, выглядел заправским гусаром, хотя она подозревала, что его периодические отлучки в Европу объяснялись иной, тайной жизнью. Но дело было не только в острых ощущениях: она хотела посвятить себя какой-то цели.
Казалось, что всеобщая стачка 1926 года предоставила такой шанс.
– Вот та самая революция, которой ждали большевики, – объявила Вайолет. – Нам придется сразиться с ними.
Хелен не знала никого, кто считал бы иначе. Как они трудились в те горячие дни! Она работала кондуктором в автобусе, который водил ее знакомый юноша из Оксфорда. Обслуживали маршрут № 137, ходивший от Слоун-сквер до Кристалл-Паласа. Другие вкалывали в подземке и прочих общественных сферах. Она благодарила Бога, что это Британия, где люди вели себя достойно и цивилизованно. Насилия было мало. Стачка сорвалась. И вся страна с профсоюзами заодно отшатнулась от страшной коммунистической угрозы.
После она поплыла по течению. Устроилась секретаршей к члену парламента. Работа тяжелая, но ей нравилось заниматься полезным делом. Что же касалось вещей посерьезнее, Хелен все больше разочаровывалась. Предстояли великие свершения. Она вдохновилась намерением Лиги Наций избавить мир от войн, но стала свидетельницей краха замысла. Девушка восхищенно следила за «Новым курсом» Америки, боровшейся с Великой депрессией. Но Англия, «мать всех парламентов», не выдвигала никаких инициатив для обновления мира. Практичный и скучный премьер-министр Болдуин предпочитал одну стратегию: существовать ни шатко ни валко и охранять Британскую империю, державшуюся лишь Божьим промыслом, от всяческих бед. Страстная натура Хелен втайне протестовала.
– У тебя было правое дело, а у меня его нет, – твердила она матери.
С этим помог Фредерик.
Когда в Германии пришел к власти Гитлер, Хелен, как и многие жители западного мира, сочла, что это к добру. Бытовало общее мнение: «Его сторонники неприятны, но послужат бастионом против коммунистической России». Когда он вошел в силу и поползли слухи об уродливости его режима, Хелен предпочла от них отмахнуться. Что касалось его военных устремлений, то когда неуживчивый Черчилль, удрученный своим смещением, открыл кампанию по перевооружению, Хелен предпочла верить премьеру. «Черчилль свихнулся, – заявила она. – Германия еще лет двадцать не сможет воевать».
Но в один из недолгих наездов в Лондон Фредерик развеял ее иллюзии. Годом раньше его направили в Польшу военным атташе при британском посольстве, и его оценка положения была недвусмысленна.
– Во-первых, Черчилль прав. Гитлер вооружается и хочет развязать войну. Во-вторых, моя дорогая Хелен, это является новостью только для английских обывателей. Об этом известно в любом европейском посольстве. Все военные атташе, и я в том числе, составляли подробнейшие доклады, которые Лондон старательно игнорирует. Нашего берлинского атташе, светлую голову, только что вытурили за сообщение о передислокации немецких войск, чему тот сам был свидетелем. Те политики, которые об этом знают, либо думают, что общественность не потерпит правды, либо убедили себя в том, что заключили с Гитлером сделку. Это форменный скандал!
– Но премьер говорит, что Германии еще двадцать лет не воевать! – возразила Хелен.
– Это расхожее мнение. Оно опирается на превосходный отчет военного министерства. Одна беда: он был составлен в девятнадцатом году.
После этого Хелен начала собирать сведения. Знакомые военные плюс один дипломат, даже пара человек из Вестминстера, расположенных к ней, предоставили ей факты, совпавшие с утверждениями брата. Хелен и Вайолет собрали подробное досье. Некоторые друзья, помнившие о бурном прошлом Вайолет, решили, что они не в себе, а потому улыбались и пожимали плечами. Вестминстерские секретарши, большая часть которых была родом из таких же семей, назвали эти старания крестовым походом Хелен, и вскоре она обнаружила, что у некоторых из них имелись родственники в дипломатических кругах, придерживавшиеся аналогичного мнения.
– Так поговорите об этом с начальством, как делаю я, – призывала Хелен. – В конце концов, оно сидит в парламенте, вы видитесь каждый день!
Однажды она и сама попыталась потолковать с премьер-министром. Когда в 1936 году разразился кризис отречения[82] и все только и знали, что судачить о новом короле и миссис Симпсон, Хелен только пожала плечами.
– Конечно, мне его жаль, – заявила она, – но вряд ли это важно, если Гитлер задумал агрессию.
Неудивительно, что посыпались жалобы.
– Вы пугаете людей и подстрекаете других девушек, – указал ей шеф. – Я вынужден потребовать, чтобы это прекратилось.
– Не могу, – ответила она.
Ее уволили. Хелен поискала другое место в Вестминстере, но не нашла. Тогда и решила отправиться в путешествие по материку с особенным вниманием к Германии. Она собралась написать небольшую книгу, но через месяц после ее возвращения в Европе грянул серьезнейший кризис и страна, как она и боялась, начала сползать к войне.
Когда все завертелось, Хелен вызвалась водить карету «скорой помощи». Это, конечно, было опасно и страшно, но она не тревожилась.
– Я одинока, мама, – обронила она на прошлой неделе. – Уж если кого убивать, так лучше меня.
Ничего равного ужасному блицу Лондон не видывал. Многие предсказывали, что современная война погубит мир. Хелен полагала, что если так продолжится достаточно долго, то вся столица будет лежать в руинах. Однако, отправляясь на работу, она об этом не думала. Не могла.
Когда дождь немного стих, Хелен покинула отель и направилась к Гайд-парку. Ее излюбленный маршрут проходил мимо озера Серпентайн, но сегодня она пошла налево и устремилась на запад, за Альберт-Холл по направлению к Кенсингтонским садам.
В парке с его тихими аллеями и просторными лужайками сохранилась атмосфера эпохи Стюартов и XVIII века. Узрев небольшой кирпичный Кенсингтонский дворец, стоявший безмятежно и скромно под бледным солнцем, а перед ним – лужайки, неброско блестевшие после дождя, Хелен почти ждала, что вот-вот оттуда выедет и скроется в роще карета. Но, оглядевшись, она отметила и наглядные признаки грубого XX столетия. Повсюду виднелись траншеи. Хелен прошла мимо зенитного орудия. Дойдя до открытого участка у Круглого пруда, она увидела в синем небе десятки аэростатов заграждения. Самым неуместным казался огромный огород, в который превратилась целая газонная секция. «Копай для победы!» – сказали лондонцам. Продовольствие приходилось обеспечивать любой ценой, пусть даже парк приспособят под овощи до последнего дюйма.
Пора было возвращаться. Хелен позволила себе запечатлеть безмолвный пейзаж – быть может, в последний раз. Она вздохнула. Жаль, если больше не доведется встретиться.
Вечер
Огромный стеклянный дворец сгорел четыре года назад, но район сохранил название Кристалл-Палас. Из садика Перси и Дженни был виден весь Лондон. Они стояли там с Гербертом и Мейзи, высматривая далекий Хэмпстед.
Небо на западе пламенело, предвещая беду. С востока от эстуария надвигалась ночная тень. Что до столицы, которая заполнила бассейн огромной кляксой, то в ней строжайше соблюдалось затемнение. Прежнего миллиона огней не было и в помине. Лондон стал черным пятном, дожидавшимся неразличимости.
Их осталось только четверо. Герберт и Мейзи были бездетны. Сын Перси и Дженни воевал, дочь вышла замуж и жила в Кенте. Мейзи и Дженни так и не сблизились, но со временем поладили и этим днем, желая отвлечься, ходили в кино на «Унесенных ветром». Прошлую ночь они простояли в саду, наблюдая за самолетами, волнами накатывавшими на Лондон, и пламенем, которое занималось там и тут, выбрасывая огромные клубы пепла во мрак ночного неба. Снова горел Ист-Энд. Куда упадут бомбы сегодня?
– Будешь смотреть? – спросила Дженни.
– Нет, не сегодня, – ответила Мейзи.
– Время, – сказал Перси.
Им с Гербертом было за шестьдесят. Ночами они помогали на соседней маленькой пожарной подстанции. «Не могу сидеть сложа руки и ждать», – объяснил Перси. Мейзи считала, что Герберту правильнее остаться с ней. «Им лучше быть вместе», – возразила ей Дженни.
– Тогда идем, – откликнулся Герберт.
Ровно в шесть часов Чарли снова ушел. До этого, правда, был спор. Тема не менялась с тех пор, как троих старших детей эвакуировали, а Рут отказалась покинуть Чарли. Он еженощно переживал за нее и младенца.
– И где же ты собираешься ночевать?
У Рут было три места на выбор. Первое – бомбоубежище. В центре Лондона таковыми становилось метро или какое другое подземное сооружение. Но в Баттерси под него отвели дом, обложенный мешками с песком и далеко не безопасный. Если бомба взрывалась по соседству, то ничего, однако прямое попадание означало гибель для всех укрывшихся. «Вопрос очередности», – сухо заметила Рут. Второй вариант – весьма надежное убежище Андерсона. Оно представляло собой половинную трубу из гнутых листов гофрированной стали достаточной высоты, чтобы войти пригнувшись. Его вкапывали во дворе, обкладывали мешками с песком и присыпали землей. Это спасало от авианалета, если опять же не случалось прямого попадания.
Война уже преобразила узкий задний двор дома, снятого Доггетами возле Лавендер-Хилла. Во-первых, вдоль асфальтовой дорожки срыли траву и разбили огород. Во-вторых, появился загончик с тремя курами. Дальше расположилось убежище Андерсона.
Рут ненавидела его.
– Я не могу сидеть закупоренной в такой тесноте, – жаловалась она. – Там сыро, ребенку туда все равно нельзя!
Она твердила об этом без умолку, хотя Чарли считал убежище совершенно сухим. Но он знал, что Рут не переспоришь. Поэтому существовал третий вариант: сидеть дома под лестницей. Чарли обложил мешками заднюю дверь и окно. Это было все, что он мог сделать.
– Если на бомбе напишут наши имена, никуда не спрячешься, – сказала ему Рут, и шесть лондонцев из семи думали так же.
Он все равно из ночи в ночь перед уходом уговаривал ее пойти в убежище Андерсона. Наконец сдался:
– Мне пора, я больше не могу спорить.
– Иди, – ответила Рут. – Ничего нам не сделается.
И Чарли Доггет, надев форму и прихватив сапоги и шлем, отправился на свою опасную ночную работу.
В четверть седьмого Хелен Мередит поцеловала мать и пожелала спокойной ночи. Форма ей очень шла, белокурые волосы были заколоты и убраны под шапочку.
– Выглядишь на двадцать пять, и ни днем больше, – улыбнулась Вайолет.
– Спасибо, – с улыбкой кивнула та.
– Хелен. – Мать придержала ее за руку. – Не волнуйся. Все будет хорошо.
Невилл Силверсливз с готовностью впрягался в любой воз. В том не было его вины: к нему обращались, а он качественно делал все, о чем просили. Еще в ранней молодости он унаследовал от отца почтенную старую юридическую контору «Одсток, Олдербери и Силверсливз». И в какое бы общество он ни вступил, через несколько лет его неизбежно звали в секретари. Он был высок, с редеющими черными волосами и очень длинным носом. «На этот нос, как мухи на липучку, слетаются всякие мелкие посты», – съязвил один ядовитый барристер.
Будучи верующим человеком, чья фирма помогала епархии, Невилл прислуживал в соборе Святого Павла и, в силу должности, попал в инспекторы добровольных пожарных отрядов, которые действовали в Сити и Холборне. За последние месяцы лондонцы невзлюбили этих блюстителей за беспощадные требования к режиму затемнения, но те лишь выполняли приказы. Они ошибочно полагали, что немецкие летчики способны засечь с пяти тысяч футов даже зажженную сигарету. В самом Сити проживали немногие, но под защитой оказалось столько банков, контор и церквей, что инспекторы занимались серьезным делом. Пожары и бомбы угрожали им в той же мере. Но Невилл Силверсливз считал это просто очередным бременем, назначенным ему судьбой.
Этой ночью он заступил на дежурство.
Подстанция братьев Флемингов находилась в восемьдесят четвертом секторе на внешней границе лондонской юрисдикции. Это была школа, ныне эвакуированная. Арсенал сводился к четырем такси с лестницами, трем прицепным насосам, фургону и двум мотоциклам.
Читать бесплатно другие книги:
