Лондон Резерфорд Эдвард

1889 год

Внизу на сцене набирал силу красочный хор гондольеров, и темп ускорялся, приближаясь к блистательному крещендо. Публика – мужчины в смокингах и белых галстуках, женщины с завитыми прическами и в пышных платьях из шелковой тафты – наслаждалась каждым мгновением. Нэнси с матерью взяли отдельную ложу. Мать сидела сзади, а Нэнси взволнованно подалась вперед и оперлась на барьер, сжимая веер.

Его рука была в считаных дюймах от ее. Она как бы не замечала. Но задавалась вопросом: ей чудится, что та уже ближе? Соприкоснутся ли они?

В Лондоне поздней Викторианской эпохи существовало три класса развлечений. Высшим считалась опера в Ковент-Гардене. Для бедных был мюзик-холл, причудливая смесь песен, танцев и бурлеска – предтеча водевиля, распространявшаяся по театрам даже в самых захолустных предместьях. Но между ними в последнее десятилетие народилось новое зрелище. Оперетты Гилберта и Салливана полнились простенькими мотивами и очаровательным юмором, однако музыка Салливана бывала достойна оперы, а искрометные сатирические вирши Гилберта не имели себе равных. «Пензансские пираты», «Микадо» – новые постановки ежегодно покоряли Лондон, а потом принялись и за Нью-Йорк. В этом году представили «Гондольеров». Эта вещь очень понравилась королеве Виктории.

Мисс Нэнси Доггет из Бостона, штат Массачусетс, ничем особым не выделялась. Конечно, она была хороша собой. Золотистые волосы разделены прямым пробором и скромно забраны сзади на манер немного ребяческий для двадцати одного года. Но синие с зеленоватым оттенком глаза были действительно волшебны. Что касалось сидевшего рядом мужчины, он выглядел совершенством. Сердечный, обаятельный, образованный, владелец прекрасного дома и старого доброго поместья в Кенте. В свои тридцать он созрел для светского общества, но был достаточно молод, чтобы ей завидовали девушки на родине. И мать, конечно, едва познакомилась с ним, воскликнула: «Боже, он граф!»

Для девушки из Бостона знатность не была пустым звуком. Как сказано в стихотворении:

Старые бостонские семейства – Кэботы, Хаббарды, Горэмы, Лоринги – не только отлично знали, на ком женились их предки, но и с мрачным удовлетворением вспоминали, кем их считала в те времена родня. Клан Доггетов был стар, как и большинство прочих. Доггеты – ровесники Гарварда. Ходили слухи, будто они даже побывали на «Мейфлауэре» – и «дезертировали с корабля», как поговаривали некоторые друзья-недоброжелатели. Их права собственности уходили корнями в глубокую старину. И если в семье порой кто-то рождался с перепончатыми пальцами, никто не видел в этом большой беды: красоту выходцев из старых семей с Восточного побережья признавали даже не самые великие их поклонники.

Мистер Горэм Доггет был истинным бостонцем. Окончил Гарвард; что было у него на уме, то и на языке; женился на девушке из богатой старой нью-йоркской семьи. Но в нем имелась авантюрная жилка. Вложившись в железные дороги, сделавшие доступными необозримые просторы Среднего Запада, он утроил свое уже солидное состояние. В последние же годы он часто бывал в Лондоне. Хотя Соединенные Штаты неуклонно расширялись и обретали мощь, финансовой столицей мира оставался имперский лондонский Сити с его неохватной коммерческой деятельностью. Американские банкиры вроде Моргана и Пибоди орудовали большей частью именно там, добывая деньги для таких колоссальных проектов, как американские железные дороги. Связанные с этим наезды в Лондон подкинули Горэму Доггету несколько оригинальных идей.

Подобно многим американцам, баснословно разбогатевшим в новый промышленный век, Горэм Доггет открыл для себя прелести Европы. Доггеты предприняли Большое турне по примеру английских аристократов минувшего столетия. Они уже провели месяц во Франции и следующий – в Италии, где Нэнси сделала много эскизов и приобрела поверхностное знание обоих языков. Купили и несколько отличных картин. Теперь была третья остановка, в Лондоне, и мать с дочерью наслаждались местным обществом, а мистер Доггет ненадолго вернулся в Бостон. Но Европа оказалась богата не только искусством.

– Как по-твоему, Сент-Джеймс будет хорошим мужем? – спросила у матери Нэнси. Она успела усвоить, что даже жены именовали аристократов их титулами. – Я стану графиней.

– Смотри на человека, а не на титул, – напомнила мать.

– Но ты же не против его лордства, – кротко заметила Нэнси, и та покраснела.

– Мне кажется, он неплохой человек и наверняка понравится отцу, – ответила миссис Доггет.

– Он еще не объяснился, – чуть грустно произнесла Нэнси. – Может быть, ему вообще нет дела.

Но граф Сент-Джеймс, едва финал «Гондольеров» достиг апофеоза, позволил своей руке легчайшим касанием дотронуться до ее.

Девушка была бы удивлена, увидь она его часом позже.

Нынешний граф отвел гостиную первого этажа в доме у Риджентс-парка под библиотеку и кабинет. В отличие от своих предшественников, он выделялся интеллектом и художественным вкусом. Книги были прекрасно подобраны; он даже владел небольшой коллекцией картин. Сидя за французским бюро, граф печально взирал на фигуру напротив.

– Что же, старушка, – вздохнул он. – Наверное, мне придется жениться на мисс Доггет. – Граф возвел очи и скользнул взглядом по очаровательному пейзажу с Темзой, который недавно купил. – Спасти меня может только Барникель. – Он страдальчески улыбнулся. – Не находишь это забавным?

Догадаться о мыслях Мьюриел всегда было нелегко.

Старый граф, их отец, женился дважды. От первого брака выжила лишь леди Мьюриел; от второго – нынешний граф пятнадцатью годами моложе. Однако при взгляде на стройного красавца-пэра и его единокровную сестру было трудно поверить в их родство. Леди Мьюриел де Кетт была настолько тучна, что едва помещалась в большое кожаное кресло. Она редко открывала рот, не ездила верхом и не любила читать. Зато постоянно ела. Вот и сейчас опустошала большую коробку шоколадных конфет.

– Заметь, она милашка, – покачал головой граф и снова вздохнул. – Мы жили бы припеваючи, если бы не дед.

Леди Мьюриел сунула в рот очередную конфету.

Когда вскоре после Акта о Великой реформе осторожный, консервативный лорд Боктон, получив отцовские деньги, вложил в сельскохозяйственные угодья большую часть семейного состояния, которое сохранилось бы поныне вопреки даже безумному расточительству его сына Джорджа, родителя нынешнего графа, если бы не железные дороги. Мистер Горэм Доггет подписал смертный приговор многим английским джентльменам, профинансировав железнодорожное сообщение на Среднем Западе. Огромные партии дешевого зерна с американских равнин обрушили стоимость на него в Англии и обесценили значительную часть сельскохозяйственных земель. Вступив в права наследования, нынешний граф был вынужден продать задешево двадцать тысяч акров, чтобы выплатить отцовские долги. Большой лондонский дом и старый боктонский особняк сохранились, но доходы упали. Возможно, что в скором времени предстоит избавиться и от них. Получалось, что если лорд Сент-Джеймс намерен найти себе богатую невесту, то ему лучше поторопиться. Нет, он не собирался вводить кого-либо в заблуждение насчет своих финансовых обстоятельств. Молодой человек не был мошенником. Но лорд, продолжавший владеть красивым домом в Лондоне и родовым поместьем, выглядел привлекательнее и достойнее, чем лорд – пусть даже граф, – ничего этого не имевший.

Лорд Сент-Джеймс поднялся, поискал в жилетном кармане ключи и отворил дверцу шкафа. Внутри стоял маленький сейф, который он бережно отпер и вынул несколько кожаных футляров. Сестра бесстрастно следила за ним, он же отнес их на бюро, любовно откинул крышки и осмотрел заискрившееся содержимое.

– У нас еще кое-что осталось, старушка, – сказал он.

Семейные драгоценности Сент-Джеймсов были прекрасны. Особого внимания заслуживало рубиновое ожерелье, которому надлежало достаться графине Сент-Джеймс, кто бы ею ни стал. Однако для графа они означали еще и выживание. Он любил женщин и имел два долгих романа, но высоко ценил свободу и мог пойти на брак лишь из чувства семейного долга. Без наследника графский род Сент-Джеймс грозил прерваться. Но если бы поиски не увенчались успехом, граф мог, по его расчетам, продать драгоценности, Боктон и жить вполне обеспеченным частным лицом, утонченным джентльменом – каким в значительной мере и был. «Тебя-то, старушка, я не брошу», – обещал он леди Мьюриел, когда подумывал о таком исходе. Он понимал: сестре не приходилось рассчитывать на замужество.

Покончив с инспекцией, он запер драгоценности в сейф и вновь обратился к сестре:

– Забавно, правда? Будь Нэнси Доггет англичанкой, осталась бы без наследства.

У Горэма Доггета, кроме дочери, был еще и сын, но он всегда заявлял, что разделит свое состояние поровну, однако в старых английских семействах такого почти не знали. Поместья переходили к старшему сыну, замужним дочерям часто не доставалось ничего, а незамужние либо получали доверительную семейную собственность, либо оставались жить дома. У леди Мьюриел было лишь то, что давал ей брат.

– Что ж, подержу ее на крючке до Нового года, – вернулся к теме граф. – А дальше все надежды на Барникеля.

Причина, по которой граф не спешил форсировать отношения с Нэнси, находилась в открытом море за десять тысяч миль, и имя ей было «Шарлотта Роуз».

Китайские чайные рейды канули в прошлое. С ними покончило открытие Суэцкого канала, которое состоялось двадцать лет назад и позволило ходить на Дальний Восток сокращенным маршрутом через Средиземноморье. Парусники вытеснились пароходами, обладавшими колоссальной грузоподъемностью и не зависевшими от ветра. Но славное время клиперов еще не прошло, теперь они доставляли шерсть из Австралии. Тончайшее руно, погруженное в Сиднее австралийской весной, когда в Северном полушарии стояла осень, спешило в Лондон, чтобы поспеть к январской распродаже. Подстегиваемые бурными сороковыми широтами, парусные клиперы неслись на восток, бороздя грозные антарктические воды Тихого океана. Они огибали мыс Горн и на пассатах устремлялись в Атлантику. Тут с ними не мог соперничать никакой пароход. За год до смерти покойный граф выкупил четверть доли в новом клипере, быстроходнее даже «Шарлотты», – Барникель назвал его «Шарлотта Роуз». И на нем старый капитан, которому уже давно следовало уйти на покой, осуществлял увлекательные круизы: путь от Австралии в последние три года занимал восемьдесят дней. Выгода была не только коммерческая, но и от ставок. У каждого клипера были свои технические особенности, у каждого капитана – свои достоинства и недостатки. Люди прикидывали шансы. Делали огромные ставки. Но мало кто поставил так крупно и безрассудно, как несколькими месяцами раньше поиздержавшийся граф Сент-Джеймс.

Это было абсолютно логично. Он поставил свой годовой доход при шансах семь к одному – как он счел, превосходных. Проиграет, так разница невелика – все равно распродавать имущество, если не женится. В случае же победы он мог протянуть еще пять лет до следующего кризиса. А кто знает, что случится за этот срок? Через шесть недель, коли «Шарлотта Роуз» вернется из Австралии первой, лорду Сент-Джеймсу будет незачем жениться на Нэнси Доггет. Он не хотел ее ранить, а потому решил подогревать интерес, не заходя при этом слишком далеко, чтобы в нужный момент либо сделать рывок, либо со всеми приличиями показать спину.

– «Шарлотту Роуз» перестроили. Побить ее может только одно судно, и Барникель, если поднимет все паруса, обойдет и его. Такие дела, старушка, – усмехнулся он сестре. – Нам всего-то и нужно обогнать «Катти Сарк»!

В последнее время Мэри Энн сомневалась, что способна ужиться в одних стенах со своей дочерью Вайолет. Ни три ее сына, ни две сестры Вайолет не причиняли ей столько хлопот. Но хуже всего было то, что из-за нее неизменно расстраивался отец.

– Ты вылитый папаша, – пеняла Мэри Энн дочери. – С тобой невозможны никакие компромиссы. Все либо черное, либо белое!

Однако, по мнению Булла, беда заключалась в избыточном сходстве Вайолет с матерью. Строптивица!

– Но я никогда не была безрассудной, – парировала Мэри Энн.

Вайолет раздражала всегда. Мэри Энн помнила случай, когда застала ее еще крохой за примеркой своих платьев. И негодницу, конечно, отшлепали. Несколько лет назад, когда Вайолет было шестнадцать, Мэри Энн заметила ее чрезмерное сближение с отцом. Вайолет кудахтала над ним, приносила трубку и вообще липла как банный лист. Буллу это вроде как нравилось, но Мэри Энн отвела ее в сторонку и жестко внушила: «Я его жена, а ты дочь и просто ребенок. Будь добра вести себя прилично».

Но подлинным бедствием стала учеба. У Вайолет, как у большинства девушек ее круга, была гувернантка – образованная женщина, которая сказала им, что девочка обладает способностями и вышла далеко за рамки стандартной программы. «А ты куда смотрела? Надо было пресечь!» – горько выговорил Булл жене нынешней осенью, как только уволил несчастную гувернантку. Конечно, это она вбила девушке в голову дурацкую мысль о поступлении в университет.

Идея была совершенно нелепой. Еще сорок лет назад такой возможности и вовсе не существовало. Хотя при Оксфорде и Кембридже имелись небольшие женские колледжи, туда ходила лишь горстка девушек, которые не могли стать полноправными членами университета. Решив, что дочь говорит не всерьез, мать обронила: «Отец не позволит тебе жить так вот, вне дома и без присмотра». Но Вайолет немедленно возразила: «Я могу остаться дома и поступить в университет в Лондоне».

Мать вскоре осознала ее правоту. Лондонский университет был странным местом. Открытый перед самым воцарением королевы Виктории как учебное заведение для религиозных диссентеров, которым все еще отказывали в поступлении в Оксфорд и Кембридж, он был прогрессивным учреждением. Его здания были разбросаны по разным местам, от студентов не требовали проживания в университетских колледжах, и он, теперь уже несколько десятилетий, принимал женщин. Но кем нужно быть, чтобы туда пойти? Мэри Энн не имела понятия. Ее старший сын Ричард поучился в Оксфорде. Он вырос, разумеется, джентльменом и гордо сказал ей, что не прочел там ни одной книги. А наее вопрос о женщинах-студентках ответил одно: «Синие чулки, мама. Мы с ними не водились». И состроил гримасу. То же самое она услышала от других. Да и на что все эти знания Вайолет? Кем она станет – учителем, гувернанткой? Буллы готовили ее совершенно к другому.

Эдвард Булл преуспел в делах даже больше, чем надеялся. Его величайшей удачей явилась короткая Крымская война с Россией, в период которой он получил государственный контракт на снабжение войск напитками. Если всем остальным Крымская кампания запомнилась сестрой милосердия Флоренс Найтингейл и героической атакой легкой бригады,[75] то Эдварду Буллу тем, что война сделала его очень состоятельным человеком. Теперь он жил в большом блэкхитском особняке. Булл был почти готов превратиться в джентльмена, как многие богатые пивовары того времени. А дочь джентльмена ждала только одна участь: безделье. «Пусть нанимает ученую гувернантку, лишь бы сама не становилась такой», – сказал Булл. И Мэри Энн, будучи дочерью черпальщика Сайласа, принялась отговаривать девушку от высшего образования, ибо оно могло опустить семью до среднего класса.

– Ты не дурнушка, – внушила она дочери. – Мужа себе найдешь. Но мужчинам не нравятся слишком умные женщины, а если уж так получилось, то лучше это скрывать.

Но Вайолет уперлась. В отличие от остальных детей Буллов, сплошь белокурых и синеглазых, она была шатенкой с карими глазами и белой прядью в волосах. Она отрезала:

– Я не хочу замуж за человека, который боится умных женщин!

Последние два месяца она была решительно невыносима. Не приходилось сомневаться, что не уступят ни Эдвард Булл, ни Вайолет – коса нашла на камень. Атмосфера в доме наэлектризовалась. Самым возмутительным было отношение Вайолет к матери.

– Куда тебе понять, – говаривала она с презрительной ноткой. – Ты слушаешься папу и совершенно счастлива. О другом ты и в жизни не помышляла.

«Тебе-то откуда знать?» – думала та. Ее тридцатилетний брак с Эдвардом оказался не так уж плох. Булл, безусловно, бывал упрям и несносен, но таково большинство мужчин. Если порой ей хотелось большего – чтобы шутки его друзей были не столь тяжеловесны, чтобы хоть кто-то из них прочел книгу, – Мэри Энн держала это при себе. Если она бывала готова завыть от тоски и досады, то ненадолго. Замужество – это не трагедия, а плюсы брака – дети, уют – поистине благословенны. «Коли я справилась, – мрачно подумала Мэри Энн, – переживет и она».

– Жизнь не обязана укладываться в твои представления, – резко сказала она девушке. – И чем раньше ты это поймешь, тем лучше.

Существовала, слава богу, нейтральная почва, на которой вражда по негласной договоренности прекращалась. Каждую среду Мэри Энн и Вайолет исправно садились в поезд, ехали в Лондон, брали кеб и отправлялись на Пикадилли. Эта широкая улица сохранила лоск XVIII столетия. Величественные дворцы минувшего века сменялись новыми особняками, хотя Берлингтон-Хаус – ныне Королевская академия – по-прежнему красовался за стенами своего двора. Здание «Фортнум энд Мейсон» тоже стояло на месте. А несколькими домами дальше находилось святилище, где даже Вайолет забывала обо всех раздорах.

Холодным декабрьским днем за три недели до Рождества Мэри Энн и Вайолет совершили свой привычный поход. Погода не отпугнула их. Снег повалил, когда они шли по Вестминстерскому мосту, над которым высились здание парламента и башня Биг-Бена. Миновав Уайтхолл и обойдя Трафальгарскую площадь, женщины быстро достигли Пикадилли и «Хэтчардса» – лучшего книжного магазина в викторианском Лондоне. На самом деле он был больше чем магазин – без малого клуб. Снаружи стояли скамьи для слуг, где те могли переждать, пока хозяева выбирают книги. А в задней части была небольшая уютная гостиная для завсегдатаев, которые вели там беседы и читали у камина газеты. В «Хэтчардс» захаживали члены королевской семьи, этот магазин любил старый герцог Веллингтон, политические противники Гладстон и Дизраэли – оба тоже ходили туда. Однажды Мэри Энн застала там даже Оскара Уайльда, приславшего в «Хэтчардс» на суд свои пьесы, – тот стоял рядом и удостоил ее милой улыбки.

Магазин «Хэтчардс» был убежищем и отдушиной как для Мэри Энн, так и для ее дочери. Эдвард не видел большого греха в любви жены к чтению; ее самые драгоценные сокровища – купленные там собрания сочинений Диккенса и Теккерея. Приветливый консультант предложил ей познакомиться с поэзией Теннисона, и она буквально влюбилась в эти стихи. Что касалось Вайолет, то она пристрастилась к философской литературе – от Платона до таких современных британских мыслителей, как Рёскин, которых Мэри Энн с известной опаской прятала в своих книгах от Эдварда.

Однако нынче они выбирали рождественские подарки, и Мэри Энн нашла книгу по стрелковому делу для старшего сына, но тут она ощутила на себе взгляд высокого человека, замершего по другую сторону стола.

– Полковник Мередит, у меня есть книга, о которой вы спрашивали, – произнес консультант.

Нет в мире справедливости. Как мог ее ровесник остаться таким красавцем? Волосы, остриженные довольно коротко, сохранили золотисто-каштановый цвет, с седыми висками стало даже лучше. Морщины вокруг глаз, как она сочла, из тех, что выдают человека, повидавшего мир в дождь, холод и зной. Его стан был строен и крепок. Нечто неуловимое намекало, что в случае нужды он мог превратиться в человека весьма опасного. С длинными шелковистыми усами он был до мозга костей полковник, и все-таки в нем виделось что-то еще: обходительность и ум, свидетельствовавшие о том, что он куда больше, чем просто военный.

– Миссис Булл? Вы ли это? – осведомился он, приблизившись. Мэри Энн хотела кивнуть, но, к своему ужасу, лишь залилась краской. – Вы, разумеется, не помните меня…

– Но как же, помилуйте! – Она обрела голос при виде Вайолет. – Вы собирались в Индию. Стрелять тигров.

Что за вздор она городит?

– Вы совершенно не изменились, – произнес тот искренне.

– Я? О! Вряд ли. Моя дочь Вайолет. Полковник Мередит. Кого-нибудь подстрелили?

– Тигров? – Он улыбнулся и оглядел их обеих. – Немало.

Похоже было, что полковник Мередит всего несколько месяцев как вернулся в Англию. За тридцать лет странствий он много где побывал. В «Хэтчардсе» его знали, так как очень скоро выходила в свет его собственная книга «Любовная лирика в переводе с фарси». В западной части Лондона у него был дом, достаточно просторный для его коллекций. Он так и не женился. Но, может быть, в среду она не откажет в любезности пожаловать на чай?

– Да! – сказала Мэри Энн, к удивлению своему и дочери. – Обязательно!

Час обеда отодвигался все дальше, и англичане Викторианской эпохи переняли восточный обычай дневного чаепития. Устроить его было легко, визиты случались заведомо короткие и не вредили репутации ни дам, ни холостых джентльменов.

И после четырех часов дня в следующую среду Мэри Энн Булл в сопровождении Вайолет прибыла в Холланд-Парк в дом полковника Мередита. Мэри Энн не знала, должна ли была идти, но сказала себе, что будет грубостью передумать, а потому чуть нехотя взяла Вайолет в качестве, как она выразилась, дуэньи.

В Лондоне было два предместья, где селились состоятельные джентльмены с развитым художественным вкусом. Одно – Сент-Джонс-Вуд, сразу за Риджентс-парком на землях, некогда принадлежавших старому ордену рыцарей Святого Иоанна. Второе – Холланд-Парк. Добраться до него можно было, пройдя вдоль южной границы Гайд-парка и мимо небольшого Кенсингтонского дворца, где выросла королева Виктория. Центр этого места – прекрасный старый особняк и парк, принадлежавшие лордам Холландам. Их окружали славные улочки с рядами деревьев и элегантными домами, где джентльмен мог вести тихую жизнь, одновременно находясь всего в десяти минутах езды от Мейфэра.

Но дом полковника Мередита был слишком хорош даже для Холланд-Парка. Он стоял на Мелбери-роуд в ухоженном саду и больше напоминал миниатюрный замок. С одного угла высилась круглая декоративная башня. Большие окна с освинцованными стеклами, внушительный парадный подъезд. В нем было нечто волшебное. Но главным и неизменно поражавшим гостей оказывалось то, что отворял им не обычный дворецкий, а высокий сикх в великолепном тюрбане, безмолвно провожавший их в библиотеку полковника.

Со стен взирали традиционные портреты предков; камин прикрывал обитый кожей экран, рядом стояли два кресла с подголовниками. Однако на этом английская традиция заканчивалась. Над камином висела пара слоновьих бивней, на столиках красовались шкатулки слоновой кости и лакированные китайские, а также деревянная статуэтка Будды. К столу приткнулась мусорная корзина в виде слоновьей ноги. В одном углу хозяин повесил индусские кинжалы и серебряный анкас,[76] подарок благорасположенного магараджи; в другом радовали глаз очаровательные персидские миниатюры. У камина покоилась пара восточных туфель с загнутыми носками, которые Мередит носил, когда оставался один. А посреди пола поверх турецкого ковра раскинулась роскошная тигровая шкура.

Чай подали тотчас, индийский или китайский на выбор; полковник настоял, что разольет сам. Он был в прекрасном расположении духа и вскоре уже, в ответ на расспросы Мэри Энн, начал делиться кое-какими захватывающими подробностями своей жизни.

Расцвет Британской империи был сугубо коммерческим, однако в последние десятилетия акцент немного сместился. Признав необходимость обуздания Индии, где в пятидесятые годы вспыхнули мятежи, а также защиты египетского Суэцкого канала, главным держателем акций которого был премьер-министр Дизраэли, купеческой островной Британии пришлось принять меры имперского, административного свойства. Это выполнили довольно неплохо. Индийский чиновничий аппарат был высшей пробы. Образованная элита прекрасно знала особенности субконтинента. Многие офицеры бегло объяснялись на местных диалектах, и просвещенные воины вроде полковника Мередита не такая уж редкость по тем временам.

Обронив, что так и не нашел времени жениться, он был отчасти правдив. Мередит долго пробыл в Индии, Китае и Аравии, а о его тамошних подвигах, хотя он только намекнул на них, в ближнем круге слагали легенды. Сикх преданно служил Мередиту, потому что тот спас ему жизнь. Полковник не стал рассказывать о своих любовных победах, но в Индии многие сказали бы Мэри Энн, что ими он тоже прославился. Табу распространялось только на офицерских жен. Безусловное. Как минимум сотня красавиц украдкой вздыхала, помышляя об объятиях Мередита.

Все это оказало на Мэри Энн неожиданное и душераздирающее действие. Она полагала, что визит мог возродить симпатию и влечение многолетней давности, но с первым же огуречным сэндвичем испытала такое же головокружительное чувство, как на воздушном шаре, когда тот вознес ее в небеса. Она сосредоточилась на китайской чашке, чтобы не потерять головы. К моменту, когда полковник подал торт с грецкими орехами и сел, молча наблюдая за ней, она знала одно: ей хотелось бросить дом, мужа, строптивую дочь, найти покой в объятиях Мередита и оставаться там, сколь долго ему будет угодно.

Заставив себя вернуться к семейной обыденности, она произнесла:

– Вайолет хочет в университет. Что вы на это скажете?

Девушка поначалу держалась настороженно, но по ходу беседы заметила на стеллажах любопытные фолианты и спросила о них у Мередита. Выбор поражал, не ограничиваясь обычной английской классикой и специальной литературой с заглавиями вроде «Охота на крупную дичь в Бенгалии». Там были книги на фарси и арабском; встречались даже странные, сложенные гармошкой свитки тонкого пергамента, зажатые в досочках и перевязанные бечевкой. Мередит объяснил, что они написаны на санскрите.

– И вы все понимаете? – спросила Вайолет.

Он признал, что да.

– Сколько же вы знаете языков? – не отставала она.

– Семь и еще несколько диалектов. – Отвечая на вопрос Мэри Энн, Мередит глянул на Вайолет и немного подумал. – Мне кажется, это зависит от того, чего вы хотите добиться посредством университета, – сказал он негромко.

– Да мне все надоело, – откровенно призналась Вайолет. – Родители живут нелепой жизнью.

Мередит оставил ее грубость без внимания.

– Она не нелепа, – возразил он. – Я совершенно не согласен с вами. Но если вы говорите о расширении горизонтов… – и Мередит обвел взглядом комнату с книжными полками, – то сам по себе университет ничего не решит, но может, смею заметить, помочь. Хотя лично мне он не потребовался, – улыбнулся он. – Все дело в духе. И в судьбе, как я полагаю.

Похоже, это остудило Вайолет, и Мэри Энн мысленно возблагодарила Мередита за столь умелое обхождение. Но ей сдавалось, что без поддержки полковника девица возьмется за старое. Едва они собрались уходить, Вайолет глянула на туфли возле камина, заметила на столе длинную индейскую трубку и неожиданно встряла:

– Полковник Мередит, а вы каждый вечер носите эти туфли и курите трубку?

– Вообще говоря – да, – признал тот.

– А нам не покажете напоследок? Я уверена, – отважно продолжила Вайолет, – что маме будет приятно взглянуть на вас в естественном состоянии.

– Вайолет! – воскликнула Мэри Энн, бессильно краснея.

Мередит же счел это весьма забавным.

– Одну минуту, – сказал Мередит и вышел.

Вскоре он вернулся в роскошном восточном халате из шелковой красной парчи и в красной же феске. Ноги в белых шелковых носках легко скользнули в туфли, и Мередит уютнейшим образом расположился перед камином в кресле. Умело набил трубку, примял табак, зажег и затянулся.

– Устроит? – осведомился он, взглянув на обеих.

Но если вид Мередита в естественном, как выразилась Вайолет, состоянии смущал Мэри Энн, то он не мог сравниться с ее чувствами в момент прощания, когда тот взял ее за руку, украдкой пожал и негромко произнес:

– Надеюсь, мы еще увидимся.

– Плохи дела, старушка. Сомневаться не приходится, – покачал головой граф Сент-Джеймс. – Видишь ли, «Катти Сарк» еще никто не побил.

В действительности это было еще полбеды. Главная и неотложная проблема заключалась в том, что два дня назад из Бостона возвратился мистер Горэм Доггет, который заявил, что сразу после Рождества заберет жену и дочь подальше от зимней сырости в трехмесячный круиз по Нилу и Средиземноморью. И было неизвестно, вернутся ли потом Нэнси с матерью в Лондон.

Проблема же с «Катти Сарк» состояла в прочности клипера. Ее грозный капитан ставил больше парусов, чем дерзали прочие, и тот летел по волнам, покоряя самые бурные моря.

– Барникель волен твердить, что обгонит, и может быть прав, но это слишком опасно, – продолжил граф. – Время выходит.

Леди Мьюриел вооружилась коробкой сухофруктов. Она глубокомысленно чавкала.

– Ничего не поделаешь, – заключил Сент-Джеймс. – Послезавтра сделаю предложение.

Над Эстер Силверсливз посмеивались за спиной, хотя и немного несправедливо. Она ни в коем случае не помышляла о дурном.

Возможно, в ней бы прибавилось уверенности, не будь мужья ее сестер такими успешными. Джонас и Шарлотта Барникель, хотя капитан за годы плаваний сколотил небольшое состояние, надежно и прочно числились в морском торговом сословии. Пенни, будучи благополучным семейством из Сити, проникли в куда более высокий круг, бывали на обедах ливрейных компаний и даже время от времени посещали оперу в Ковент-Гардене. Что касалось Буллов, то они настолько разбогатели, что их дети почти на равных общались с юными леди и джентльменами. Однако с Арнольдом Силверсливзом и его женой дело обстояло иначе. Их дом был удобно расположен на северном холме Хэмпстеда, примерно в четырех милях от центра Лондона, неподалеку от просторов Хэмпстед-Хит. Многие тамошние дома были красивы, иные – очаровательны. Но только не их, хотя сами они не отдавали себе в этом отчета. Его неизящные, вытянутые фронтоны напоминали о самом нескладном мистере Силверсливзе. Правда, дом был просторен, а благодаря ее средствам они никогда не испытывали нужды.

Арнольд Силверсливз оставался компаньоном в фирме «Гриндер и Уотсон» и только недавно ушел на покой. Его деяния на ниве машиностроения снискали уважение. И все-таки проекты, в которые он втягивал фирму, по странной причине не приносили большого дохода. Он выбирал их, исходя либо из технической сложности, либо из личного перфекционизма в ущерб доходности. Задолго до его ухода от дел партнеры в разговорах с ним выказывали легкое нетерпение. Что до подъема по социальной лестнице, то он об этом просто никогда не задумывался. Семья уважаемая, обеспеченная – чего еще желать?

Но голова у него, как признавали все партнеры, была золотая – лучшая в Лондоне. И нет сомнений, что именно поэтому он получил аванс от богатого американского джентльмена, чье присутствие в доме за неделю до Рождества повергло в трепет Эстер Силверсливз.

Вынашивая планы об улучшении человечества или хотя бы лондонцев, Арнольд Силверсливз наслаждался новшествами, которыми многие из них уже пользовались. Когда в конце пятидесятых парламент наконец принял решение о полной перестройке лондонской канализации, подряд достался не его фирме, а выдающемуся архитектору Базалгетту. Естественно, Силверсливз тотчас же предложил этому великому человеку свои чертежи существовавшей системы, и тот сопоставлял их с собственными. «Я нахожу ваши планы безупречными во всех отношениях», – великодушно похвалил он Силверсливза. Возникшая в итоге набережная Темзы, тянувшаяся ныне по осушенному берегу над новыми стоками от Вестминстера до Блэкфрайерса, радовала почтенного инженера, как если бы он сам на ней заработал. А еще его пригласили в качестве консультанта на строительство другого гигантского сооружения на Темзе. Две массивные башни Тауэрского моста одели в камень и декорировали в возвышенном викторианском готическом стиле в гармонии с лондонским Тауэром и в подражание зданию парламента. «Но камень – это только видимость, – ликующе сказал Силверсливз жене. – Внутри находятся здоровенный каркас и огромный механизм – целиком стальные». То были могучие крылья – пара массивных стальных частей, которые в поднятом состоянии пропускали крупные суда, и к ним он приложил руку в качестве советника инженера Бэрри. Напарник последнего – Брюнель – призвал его снова для проверки сложных математических расчетов для системы поддержки и управления двумя стофутовыми пролетами. Но главные восторги он припас для нового проекта, аванс за который получил от американца.

– Это откроет путь в будущее! – взволнованно говорил он жене.

Мечта о лондонской подземке, не покидавшая его никогда, частично сбылась. Для паровозов уже создали систему глубоких шахт и туннелей, оборудованных вентиляционными ходами. Однако преобразовать ее в более сложную, в которой ныне нуждался Лондон, не удавалось – мешали жар, копоть и неизбежный снос многих зданий, рисковавших пострадать. «Но если углубиться футов на сорок, то можно спокойно построить целую сеть, – объяснял Силверсливз. – На глубине будет глина, она достаточно мягкая. Потом сделаем туннель. И по нему пустим поезд». Но было совершенно немыслимо гонять паровоз по глубоко проложенному туннелю. «Значит, – радостно заключал он, – это будут электрические поезда!»

Электричество. Для прогрессивного Арнольда Силверсливза оно было символом современной эпохи. Суон изобрел электрическую лампу еще в 1860 году, но электрическое освещение, украсившее набережную Темзы, появилось в Лондоне всего десять лет назад. Однако с тех пор прогресс наступал стремительно. В 1884 году пустили первые трамваи, которые начали вытеснять конные экипажи. А в нынешнем году глубоко под землей уже прокладывали туннель для электропоезда. Силверсливз успел построить собственный генератор и провести – к ужасу Эстер – электричество в дом. Он был полон энтузиазма.

– То будет чистый поезд, – обещал он жене. – И поразительно дешевый, если построить с умом. Любому работяге по карману.

Единственная трудность заключалась в отыскании смельчаков для строительства и обслуживания. Власти не тратились на подобные проекты, да и не имели таких средств. Туннель, как чуть ли не все в викторианской Англии, обещал стать коммерческим предприятием, но британские инвесторы пока еще осторожно относились к новейшей технологии. В отличие от американцев. И мистер Горэм Доггет в свое последнее посещение Лондона сошелся с Арнольдом Силверсливзом.

– В Чикаго электрические дороги себя оправдали, – сообщил он. – А Лондон – самый людный город в мире, остро нуждающийся в транспорте. Составьте мне разумную смету. Инвесторов я найду. У нас получится!

И выплатил первую часть гонорара наличными, при виде которых инженер растерянно заморгал.

Эстер Силверсливз ввергло в ажиотаж присутствие в ее доме мистера Горэма Доггета. Она обратилась за помощью к Пенни. Барникели, хоть и любили ее, сочли эти светские ухищрения обременительными. Буллы, неизменно приветливые, самоустранились. Но на почтенных Пенни всегда можно было положиться. Они привели и сына – подававшего надежды юношу из Сити, одетого так элегантно, что она осталась довольна. Джентльмен из Бостона счел их приемлемой компанией. Неплох был и стол: Арнольд предпочитал простую пищу, но она втайне пошла на немалую дерзость и заказала стряпухе пудинги. Прислуге дважды накрахмалили форму. Эстер беспокоило только одно, и, пока не подали утку, она все прикидывала, как поступить и стоит ли вообще об этом заговаривать.

– Моя девичья фамилия – Доггет, как ваша, – наконец решилась она.

– Неужели? Ваш отец был Доггет? Чем он занимался?

Женщина перехватила тревожный взгляд Гарриет Пенни, но подготовилась к этому.

– Он был инвестором, – сказала она, покраснев лишь самую малость.

– Видать, достойный человек! Мы прибыли на «Мейфлауэре», – сообщил мистер Горэм Доггет и снова переключил внимание на молодого Пенни, который заинтересовал его какими-то мыслями.

По мнению Эстер, бостонский гость был чуточку неучтив к ее гостям, но это окупалось удовольствием, с которым он общался с молодым поколением. Ее старший сын Мэтью с женой явно ходили в любимчиках. Мэтью был адвокатом в солидной конторе, и бостонец успел сообщить, что у него есть на примете хорошее дело. Что касалось юного Пенни, тот собирался распространить семейный страховой бизнес на совершенно новую область.

– Впервые в истории преуспевает не только средний класс, но и мелкие лавочники и даже опытные ремесленники; все они могут позволить себе страховку, – доложил он Доггету. – Конечно, полисы будут скромными, но их общее количество обещает быть колоссальным. В этом уже участвует «Пруденшл иншуренс компани», но хватит места и нам. – («Пенни иншуренс компани» недавно приняла младшего Силверсливза в качестве актуария.[77]) – Рассчитать количество, установить дешевые тарифы – и для нас не станет ничего невозможного, – заверил всех собравшихся Пенни.

– У вас обстоятельный, прогрессивно мыслящий сын, – шепнул бостонец Гарриет Пенни.

Но подлинную возможность блеснуть Эстер Силверсливз получила, когда подали десерт. Именно в этот момент мистер Горэм Доггет, окинув общество взглядом, небрежно осведомился:

– Известно ли здесь кому-нибудь о малом, которого зовут лорд Сент-Джеймс?

Еще бы ей не знать! Залившись краской от удовольствия блеснуть связями с высшим светом, Эстер заговорила:

– Надеюсь, вы не сочтете, что мы садимся не в свои сани… – Это вступление, которое она делала всякий раз, когда преисполнялась социальной значимостью, заставляло семейство Пенни украдкой морщиться, а Буллов – неизменно дистанцироваться. – Но я могу рассказать вам о графе решительно все. Он компаньон моего зятя по морской торговле.

– Вы говорите о судне?

– Да, о нем самом. Это клипер «Шарлотта Роуз». Они думают, что он обгонит даже «Катти Сарк»! – Она перешла на доверительный тон. – Граф столько поставил на эту гонку, что все его состояние, по-моему, зависит от моего зятя. Он, знаете ли, капитан.

И она просияла, победно взглянув на собравшихся и премного довольная собой, а мистер Горэм Доггет впал в глубокую задумчивость.

У Люси Доггет осталось мало времени. Если она хотела спасти девушку, ей следовало поторопиться.

В этом году Люси исполнилось семьдесят, но выглядела она старше – на доброе поколение, а вовсе не на десяток лет в сравнении с дочками Доггета. Часами просиживая за рабочим столом, она теперь порой давалась диву, что сделалось с ее жизнью.

Матери-одиночке приходилось несладко в Уайтчепеле. Иным бывало и хуже – по шесть-семь детей и безработный отец. Единственным выходом становились проституция и воровство, за которыми по пятам шли болезни и смерть. Для Люси, пытавшейся уберечь своего малыша от этой участи, жизнь превратилась в сплошную борьбу. Его отец тайком помогал все пять лет, что прожил, но после она осталась одна.

Она сменила много мест, где выполняла черную работу, чтобы прокормить себя и ребенка. Ей удалось заставить мальчика ходить в приходскую школу, за которую она платила несколько пенсов. Но потом ему надоело, и он предпочел шляться и промышлять случайными заработками. К двенадцати годам Уильям немного умел читать и мог написать свое имя, но большую часть дня трудился в судоремонтной мастерской, куда парнишку по доброте душевной взял мастер, согласившийся обучить его ремеслу. Но мальчик там не задержался и в шестнадцать уже искал себе дела в доках. К девятнадцати женился на дочери докера. К двадцати обзавелся сыном, который умер шестимесячным; затем родился второй; потом появилась дочь, за ней еще две, обе хилые и тоже не выжившие. Восемь лет назад его жена скончалась при родах. Дело обычное, мужчины женились заново. Но не Уильям. Вместо этого он пристрастился к пьянству. И вот Люси на старости лет вновь оказалась в роли матери.

Сам Уайтчепел значительно изменился. В начале восьмидесятых годов Восточную Европу потрясла серия страшных погромов, заставивших эмигрировать еврейское население. Многим удалось скрыться в Соединенных Штатах, но тысяч десять переехало в терпимую Британию, и немалая часть этих новых жителей, как многие приезжие до них, нашла приют в Ист-Энде по соседству с Лондонским портом.

Преображение было удивительным. Кто-то из англичан и ирландцев остался, другие потеснились, перебираясь в соседние районы по мере того, как евреи осваивали Уайтчепел улица за улицей. Переселенцы, как большинство беженцев, были очень бедны. Они странно одевались и изъяснялись на идише. «Они живут своим миром и никому не мешают», – одобрительно замечала Люси. Но все равно переехала с соседями в Степни. Покуда сын время от времени работал и иногда вспоминал, что незачем пропивать свое скудное жалованье, она устроилась на фабрику по производству прорезиненной ткани и всячески старалась выходить двоих внуков.

В одном отношении бедная женщина преуспела чуть больше. С семидесятого года школьное обучение стало обязательным, и даже в Ист-Энде каждый приход обзавелся какой-никакой школой. Правда, соблюсти этот закон на практике было невозможно. Частенько дети учились лишь от случая к случаю, а что до внука Тома, то она вообще опустила руки, когда ему исполнилось десять. «Кончишь, как твой папаша», – предупреждала она. «Хорошо бы», – небрежно отвечал тот, и Люси признала, что не в силах с ним справиться. Но его сестра Дженни была совершенно другой. К десяти годам она зарабатывала несколько пенсов, помогая учителю обучать детей грамоте. Люси молилась, теша себя надеждой, что из ее многолетней жертвы во имя беспутного сына получится что-то доброе. Дженни еще могла спастись.

Пять лет назад Люси пришлось уйти с работы – ноги стали слабыми. Но в лондонском Ист-Энде женщина могла заработать несколько пенсов и на дому, а самым верным, хотя и нуднейшим делом было изготовление спичечных коробков. Для этого хватало материалов, стола, клея и кисточки. Сырье ей давали, клей и кисточку пришлось покупать самой. Работа несложная. Спичечная фабрика «Брайант и Мэй» платила ей два пенса и полпенни за каждые двенадцать дюжин. Вкалывая по четырнадцать часов в сутки, Люси могла сделать семь таких партий; за девяностовосьмичасовую неделю она получала четыре фунта и десять шиллингов. Несколько дней в неделю ей помогала маленькая Дженни, так что хватало и на жилье, и на скромное пропитание. Но что будет с Дженни, когда Люси не станет?

Оглядываясь вокруг, она находила свое положение безрадостным. Сын пьянствовал. Юный Том связался с каким-то молодым хулиганьем из еврейской общины, и тамошние мальчишки, хотя и пили меньше, постоянно играли в азартные игры. «Ничем не лучше, опять же останется без гроша», – говаривала она Дженни. А в прошлом году Уайтчепел был потрясен жуткими злодеяниями Джека-потрошителя. До сих пор жертвами оказывались проститутки, но как не бояться за девочку, когда по округе шастают такие безумцы?

Люси тревожило и кое-что еще. Первым сигналом опасности в Ист-Энде стали прошлогодние протесты на фабрике «Брайант и Мэй», возглавленные энергичной чужачкой Анни Безант, которая подняла работниц на выступление против нищенской заработной платы. А в этом году произошли события более зловещие: еще одна женщина, по имени Элеонора Маркс, отца которой, Карла Маркса, считали революционным писателем из Уэст-Энда, помогла работникам газовой отрасли создать профсоюз, и вскоре в доках разразилась крупнейшая забастовка.

– Я не говорю, что они не правы, – сказала Люси, обращаясь к Дженни. Ей было отлично известно о заработках на спичечной фабрике, а сын нередко описывал ужасные сцены в доках, где временным работникам разрешалось драться за трудовые смены. – Только чем это закончится?

Какая бы участь ни ждала Ист-Энд, Люси хотела, пока жива, найти безопасную гавань для Дженни. Но как? Ист-Энд разбухал год от года, пополняясь все новыми иммигрантами. Деревни вроде Поплара полностью растворились в бескрайних унылых пустошах, вмещавших доки, заводы и длинные ряды убогих домов. Люси могла надеяться только на одно, и холодным декабрьским днем отправилась туда, куда не ходила больше тридцати лет.

Юридический мир не знал места достойнее, чем большая площадь близ Ченсери-лейн, известная как Линкольнс-Инн-Филдс. Ее край был украшен благородным старым особняком, оставшийся периметр занимали адвокатские и другие старинные конторы. В одном углу над красивой и мрачной лестницей, каким-то образом сообщавшей месту дух горделивой отстраненности, располагалась контора стряпчих «Одсток и Олдербери».

Поскольку Люси не бросила ребенка, то так и не побывала у адвокатов Сайласа. С учетом всех обстоятельств она и сыну не обмолвилась о Сайласе ни словом. Но не могла ничего поделать с собой и все надеялась, что тот поможет ей хотя бы на смертном одре. В конце концов, много ли у него было другой родни? Она наводила о нем справки, пока двенадцатью годами раньше не прочла в старой газете о его кончине. Люси написала адвокату; не получив ответа, послала новое письмо, спрашивая, не помянул ли ее родственник. На сей раз она получила резкий и лаконичный ответ: нет.

Люси не знала никого, способного дать ей желаемое: уютное место для Дженни как можно дальше от Ист-Энда – в приличном доме, где ее не обидят. Да и как знать, почему бы Дженни не получить крохотную толику огромного состояния Сайласа?

Таким образом, в десять утра она явилась в контору на Линкольнс-Инн, назвалась и спросила мистера Одстока.

Он протомил ее в ожидании два часа – суровый, седой и сутулый старик, который откровенно удивился при виде Люси, но также, вне всяких сомнений, прекрасно знал, кто она такая. Адвокат расспросил ее в своем маленьком кабинете, заставленном книгами, осторожно кивнул и, чуть подумав, изрек:

– Боюсь, мне нечем вам помочь. Мне неизвестны такие случаи, хотя я не сомневаюсь, что они встречаются.

– Значит, мой родственник вообще не обмолвился обо мне?

– Помимо первоначальных инструкций – ни разу.

– Но что стало со всем его богатством? – вдруг выпалила она.

– Как же? – Тот несколько растерялся. – Его дочери… – Видя, что Люси не понимает, он полностью замкнулся. – Боюсь, я ничего не могу для вас сделать, – сказал мистер Одсток, распахнул дверь и, прежде чем та осознала происходящее, выставил ее вон.

Люси просидела на холодной площади целых десять минут, усиленно размышляя. Она не могла ошибиться, старый адвокат так и сказал: у Сайласа были дочери. Может быть, хот одна сжалится над ней и девочкой? Но кто они такие? И где их искать?

Тут Люси кое-что вспомнила. На заре своего правления королева Виктория распорядилась регистрировать рождения, браки и смерти не только в приходах, но и в едином лондонском реестре. К нему допускали даже простую публику. «Если найду записи о браке, то хоть имена узнаю», – подумала Люси. Она нервно подошла к шедшему мимо адвокату и услышала, что это учреждение находится не так далеко. И ранним днем вместе с несколькими другими посетителями оказалась перед внушительным архивом. Записи были собраны поквартально и выполнены каллиграфическим почерком на плотной пергаментной бумаге. В них содержались сведения обо всех браках, заключенных в Англии.

Люси и не подозревала, что в мире так много Доггетов. Сперва она усомнилась в возможности обнаружить хоть что-то, но постепенно разобралась. Шарлотту она пропустила, так как на время ее замужества семейство еще не переехало в Блэкхит, однако чуть позже, перед самым закрытием, набрела на нужную запись: Доггет, Эстер, сочеталась браком с Силверсливзом, Арнольдом.

Дочь? Где она теперь? Как раздобыть ее адрес, во имя всего святого? Покинув Регистрационную палату, Люси какое-то время прикидывала, что делать дальше, и вспомнила о полезности адвокатов.

Вернувшись с отменного ланча, мистер Одсток столкнулся с молодым Силверсливзом – подававшим надежды внуком Сайласа Доггета, которого он с удовольствием принял на младшую должность.

– Представьте себе, – заговорил он оживленно, – сегодня утром я виделся с прелюбопытной родственницей…

Мистер Одсток хотел добавить «вашего деда», но вспомнил вдруг о четких наставлениях Сайласа и передумал.

– С родственницей?.. – подхватил молодой Силверсливз.

– Пустяки, – стушевался старик. – Моя кузина. Вам это вряд ли интересно.

Граф Сент-Джеймс решил прогуляться, благо времени у него было много, а настроение – лучше некуда.

Его сватовство к Нэнси имело огромный успех. Ему пришла в голову удачная мысль пригласить ее на выездную прогулку. Под небом студеным и синим их экипаж выехал с Пикадилли и по дороге, искристой от изморози, проследовал мимо величественной резиденции Эпсли-Хаус, построенной старым герцогом Веллингтоном, и очутился в Гайд-парке. Пейзаж будто явился из сказки. Они миновали заледеневшие, словно стеклянные, деревья и добрались до места, где некогда стоял знаменитый Кристалл-Палас. Теперь здесь красовался пышный памятник принцу Альберту, напротив которого, сразу за парком, вздымался огромный овальный силуэт недавно построенного Альберт-Холла. Они взирали на него в колдовской тишине, после чего, как только достигли участка, где западная часть Гайд-парка переходила в Кенсингтонские сады, он предложил ей выйти за него замуж.

Нэнси попросила дать ей подумать – сугубо ради приличий, конечно, – но лишь несколько дней, и он почти не сомневался в положительном ответе.

– И вам придется спросить моего отца, – напомнила она.

Сент-Джеймс, шагая по мостовой, все не мог решить, кого повидать первым – отца или дочь.

Но так или иначе, он был настолько воодушевлен, так уверял себя в любви к девушке, что отвлекся на подарок самому себе.

В Лондоне было много торговцев живописью, но он предпочитал француза, мсье Дюран-Рюэля, владевшего галереей на Нью-Бонд-стрит. Недавно граф взялся собирать пейзажи Темзы; граф понятия не имел, с чего его так тянуло к реке, но это было так. Он приобрел одну картину, написанную жившим в Лондоне американцем Уистлером, но цены Уистлера слишком кусались – больше сотни гиней. У Дюран-Рюэля он мог купить за меньшую сумму работу немодного, но изумительного французского художника Клода Моне, который часто останавливался в Лондоне запечатлеть реку. И прежде чем отправиться на свое рандеву, граф условился о покупке нового Моне по очень скромной цене.

От Нью-Бонд-стрит его маршрут шел на запад по Оксфорд-стрит. Древний римский подъездной путь от Мраморной арки до Холборна теперь превращался в торговую улицу. Граф пару раз задержался у витрин драпировщиков, пересек Риджент-стрит, дошел до конца Тоттенхем-Корт-роуд, пересек Севен-Дайлс и Ковент-Гарден и достиг своей цели на Стрэнде.

И дочь, и жена заметили, что со вчерашнего дня Горэм Доггет был чем-то озабочен. Он дважды уходил по делам; сейчас же сдержанный бостонец, томившийся ожиданием в холле отеля, откровенно нервничал. Это было весьма странно, так как он пребывал в любимом месте.

Возможно, во всей Европе не нашлось бы ничего подобного лондонскому отелю «Савой». Детище Д’Ойли Карта – владельца театра, в котором шли оперетты Гилберта и Салливана, – отель построили на месте старого Савойского дворца, где проживал Джон Гонт и часто бывал Чосер. Отель предоставлял удобства современного американского уровня вкупе с европейским шиком и стал шедевром. Традиционно ванные комнаты были общими даже в лучших отелях, а савойские номера щедро оборудовали отдельными. Шеф-поваром был не кто иной, как великий Эскофье; управляющим – наверное, лучшим всех времен и народов – Сезар Риц. Тот самый Риц – предприниматель, обходительный наперсник, организатор всего и вся.

Доггет приветствовал графа радостно, даже с облегчением, и пригласил его на разговор в укромный уголок. Там он с любезной улыбкой сообщил, что жена и дочь скоро спустятся, и осведомился, не угодно ли Сент-Джеймсу кое-что обсудить, пока их нет. Намек был прозрачен, граф учтиво попросил руки его дочери.

– Я не могу решать за нее, – ответил бостонец, – но мне вы кажетесь неплохим человеком, лорд Сент-Джеймс. Но как отец я обязан задать несколько вопросов. Полагаю, вы в силах ее обеспечить?

Граф тщательно подготовился к ответу.

– Мистер Доггет, наше состояние серьезно уменьшилось. Доход от земель невелик, хотя у меня есть иные капиталовложения. Но дом и Боктонское поместье в полном порядке. Есть и другое – фамильные драгоценности, например… – Он был слишком хорошо воспитан, чтобы добавить очевидное – титул.

– Значит, на жизнь хватает?

– О да.

Это была правда – на время.

– И вы искренне любите мою дочь саму по себе? Ибо я верю в это, лорд Сент-Джеймс. Верю твердо. И в бедности, и в богатстве, как говорится.

– Несомненно.

Граф напомнил себе, что откровенная ложь не является ложью, если оправдывается галантным отношением к даме.

– Это хорошо. Конечно, я не могу отрицать, что со временем у Нэнси появятся собственные средства, – осторожно заметил бостонец и не продолжил лишь потому, что узрел мистера Сезара Рица, деликатнейшего из управляющих, чье появление незваным выглядело странно.

– Прошу прощения, сэр, – негромко вмешался тот и вручил Доггету листок бумаги, на который американец взглянул с раздражением.

– Не сейчас, мистер Риц!

– Извините, сэр. – Управляющий не шелохнулся.

– Сказано – позже! – рявкнул Доггет.

– Сэр, вы обещали разобраться с утра, – напомнил Риц. – Мы поняли это, как только вы прибыли… – Доггет уже метал в него взглядом молнии, но тот был непреклонен. – Сэр, ваши жена и дочь прожили здесь несколько недель. Так продолжаться не может.

– Вам отлично известно, что в этом нет никакой беды.

– Сэр, мы получили ответ на запрос, направленный вашим банкирам в Бостоне.

Тут Доггет побледнел. Сент-Джеймсу почудилось, будто американец вдруг резко постарел. Тот растерялся. Затем огрызнулся:

– У меня еще остался в Бостоне дом, мистер Риц. «Савою» заплатят, вам только нужно чуточку подождать. Мне всяко придется съезжать через день или два. – Он в некотором смущении глянул на Сент-Джеймса. – Боюсь, я неудачно распорядился финансами, лорд Сент-Джеймс. Похоже, вылетел в трубу. Но повторяю, что не теряю надежды в положенный срок поддержать Нэнси. Я не так уж стар. Сколотил состояние один раз – сколочу и второй. Не желаете ли проехаться за компанию? – предложил он с сердечностью, намекнувшей на отношения родственные.

Но граф Сент-Джеймс не то от смущения, не то по иной неотложной причине извинился и поспешил ретироваться.

После его ухода мистер Доггет какое-то время молчал, печально качая головой. Затем поднял взгляд на Сезара Рица:

– Благодарю вас, мистер Риц.

– Все получилось удачно, сэр?