Закрытый показ Варго Александр

Тяжело дыша, Локко сверлил уничтожающим взором красную линию, и она снова задвигалась вверх-вниз, как живая:

– Нет, я не Евгений Таро. Все, что вам было сообщено, как правильно заметил Рэд Локко, – общеизвестная информация. Но у «Седой ночи» есть и другая сторона. Та, о которой не принято говорить. И эта правда похожа на ту правду, которую скрывают в семье, пряча в дальней комнате подальше от посторонних глаз сумасшедшего сына-урода. Эта правда похожа на жуткий рубец на теле, рубец, из-за которого даже на пляже стыдятся обнажать тело. Похожа на мусор, который неряшливый и ленивый хозяин, вместо того чтобы выбросить, задвигает веником под кровать. Только кого обманывать? Псих из дальней комнаты, привязанный к кровати, никуда не денется. Шрам тоже останется на коже. Как и неубранный мусор.

Рэд скривился:

– Будешь задвигать философские темы, Ох? Извини, но я не в настроении вступать сейчас с тобой в дискуссию. Больше всего я хочу оказаться на свежем воздухе, принять ванну и хорошо поесть.

– У вашего фильма тоже есть рубец, Рэд Локко, – голос словно не слышал режиссера. – Это Ирина Воробьева, тысяча девятьсот семидесятого года рождения. Мать троих детей, которая воспитывала их в одиночку, без поддержки мужа, который погиб на стройке в результате несчастного случая. На момент смерти Ирина была беременна четвертым ребенком. Некоторое время она числилась пропавшей без вести, затем ее признали умершей. Но вам-то прекрасно известно, что случилось с этой несчастной в ту ночь, когда снималась эта мерзость.

Рэд молча смотрел на экран. Его пальцы неосознанно сжались в кулаки, черты и без того худого лица заострились так, что, казалось, кожа вот-вот лопнет на скулах, обнажая белую кость. По виску пожилого режиссера скатилась капля пота.

– Мне непонятно, какое отношение эта грустная история имеет ко всем нам, – проговорил он.

– Самое прямое, – прозвучал ответ. – Ирина Воробьева погибла на съемках. Она умерла в жестоких муках, как и ее ребенок.

Алексей отвел глаза от экрана и принялся грызть ноготь на указательном пальце. Жанна смотрела в пол, мысленно успокаивая Диму, который беспокойно ворочался и толкался в животе. Лишь Юрий сохранял спокойствие, достойное буддийского монаха. Он сидел в расслабленной позе, прислонившись спиной к стене, и его лицо не выражало ровным счетом ничего.

– Что… что ты хочешь от нас? – разлепил губы Рэд. По голосу и неровному дыханию Жанна поняла, какого труда давалось измученному режиссеру каждое слово.

– Правду, – коротко отозвалась красная линия. Подпрыгнув вверх, она опустилась и застыла.

– Ничего не было, – буркнул Алексей, убрав мокрый от слюны палец изо рта. На месте содранного заусенца проступила капля крови. – Не было никакой Воробьевой Ирины. Точка. Попробуйте докажите.

Линия снова пришла в движение. Жанна непроизвольно глянула на экран, поймав себя на мысли, что эта алая полоска (так похожая на разрез от бритвы) притягивает ее взгляд с какой-то непреодолимой силой.

«Наверное, так же бесконечно долго можно смотреть на плещущиеся у берега волны», – подумала она.

– Вы и правда считаете, что мне нужно вам что-то доказывать? – полюбопытствовал голос, и в нем чувствовалось неприкрытое удивление. – Разве мы в суде?

– Если вы считаете, что мы каким-то образом причастны к исчезновению этой женщины, почему не обратились в полицию? – возмутился Рэд. – Все вопросы и разногласия следует решать цивилизованным путем. На меня неоднократно жаловались и проводили в отношении меня бесчисленное количество проверок! В итоге я чист как стеклышко! С меня сняты все обвинения! Если лично вам не нравятся мои фильмы, у вас есть выбор – не смотреть их! Я никого силком не тяну к экрану, как это делаете вы! Да, против меня возбуждалось уголовное дело, но оно давно прекращено, так как ничего доказать не смогли! Все это происки недоброжелателей и завистников!

– Если вы не видите суслика, это не означает, что его нет, – ответил Ох. – Все, что вы сейчас говорите, вы можете втолковывать журналистам. Но не мне.

– А кто ты такой? – подал голос Юрий. – Очень интересная позиция – запереть в камере людей, которые тебя даже не видят. Твоя подруга хоть на глаза показывалась!

– Что ж… Ах всегда любила покрасоваться. Я же не вижу в этом необходимости.

Рэд повернулся к экрану спиной и покрутил у виска пальцем.

– Мы имеем дело с безумцами, – выдавил он. – Простите, друзья. Я не знаю, как исправить положение, в которое мы попали.

– Вы напрасно думаете, что распорядок дня, который есть на каждом ведерке, больше не действует, – произнес Ох. – Правила немного изменились, только и всего. Отныне кино будет идти без перерыва, но за отказ его смотреть наказаний не будет. Хотите – смотрите, не хотите – не надо. Режим показа фильма отменяется. Как и попкорн с пивом. Зрителям нашего кинотеатра будет предоставлена только вода – утром и вечером. Туалет будет меняться раз в день, в семь утра. Никаких вечерних обсуждений не будет. Но если хотите что-то сказать, можете встать в полный рост и подойти вплотную к стеклу.

– Кажется, вы забыли, что нас скоро может стать пятеро! – воскликнул Рэд. – Жанна беременна!

– Ирина Воробьева тоже была беременной, – холодно парировал голос.

– Мы никого и пальцем не тронули! – стоял на своем Локко. – Неужели вы думаете, что на съемках, где куча народу, можно вот так запросто, при свидетелях, убить человека? И ничего за это не будет?!

– «Седая ночь» – любительский фильм, – напомнил Ох. – И количество людей на съемочной площадке не регламентировано. Вы были одновременно и оператором, и режиссером. Кстати… после съемок вашего ассистента и одновременно художника по костюмам Ивана Рогожина нашли мертвым в озере. Он утонул в своей машине. Странно, да? И никаких разбирательств по факту смерти не было. А звукорежиссер Сергей Романенко пропал без вести. Назовете это совпадением?

Рэд, пошатнувшись, обхватил голову руками. Задыхаясь, он просипел:

– На мне… нет ничьей крови. Вы ненавидите меня за мои фильмы… За мою индивидуальность и дерзость взглядов… За то, что я не такой, как вы, серая и склизкая масса…

– Про массу хорошо сказано, – похвалил Ох. – Ладно, на сегодня хватит. Вижу, что для откровений вы еще не созрели. Держите воду.

Черный фон на экране тут же сменился прежней картиной с Ах, болтающейся на веревке. Почерневшее лицо девочки почти все было облеплено мухами, а ворона, сидящая на плече бывшего «менеджера», что-то старательно выискивала клювом в рыжих волосах «повешенной».

Сверху с тихим шелестом спустилось чистое ведро, в котором была двухлитровая бутылка.

– Это все он, гаденыш, – проскрипел Рэд. – Чертов шизик Таро. Возомнил себя вершителем судеб, сучий потрох!

– Зачем ему это? – возразил Юрий, глядя, как Алексей отвинчивает крышку у бутылки. – Какой резон этому горе-писателю вписываться в такой замес? Какая связь между Ирой Воробьевой и Евгением Таро?!

– Хрен его знает, – ответил Алексей. – Но то, что на такой диете долго мы не протянем, это факт. Четыре литра воды в день… Получается по литру на человека. И это все.

– Недели на три хватит, – прикинул Рэд.

Жанна с ужасом уставилась на режиссера.

– Я… Если родится ребенок, ему нужны будут молочные смеси… – пролепетала она. – Я не уверена, что у меня будет свое молоко. А если что-то и смогу выцедить, этого будет недостаточно для малыша!

Ответом было тягостное молчание. Жанна по очереди пытливо всматривалась каждому мужчине в лицо, и только Юрий смог выдержать ее взгляд.

– Мне нечем тебя утешить, – произнес он. – Мы внутри консервной банки, которую запаяли снаружи. Бэтмена среди нас нет, и способов, как отсюда выбраться, я не вижу.

– Я вижу, – сказала Жанна. – Нам обозначили требование – сказать правду. И я ее скажу. По крайней мере, у нас будет шанс выжить. У меня и моего ребенка.

Алексей сделал пренебрежительный жест рукой. Он только что закрепил на карабине старое ведро, и трос начал поднимать его вверх.

– Думаешь, ситуация изменится? Что-то мне подсказывает, что она только усугубится, – сказал он.

– Надо попробовать разбить стекло, – предложил Юрий. – Пока еще есть силы.

– Тогда этот псих зажарит нас тут как курицу-гриль.

– Да хрен с ним. Мы все равно медленно подыхаем, так хоть попытаемся спастись.

Рэд с сомнением смотрел на железные стулья.

– Почему бы не попробовать? Только давайте сначала попытаемся выломать стулья. Не головой же биться в пуленепробиваемое стекло?

Он толкнул ногой один из приваренных стульев, и в это мгновение сверху что-то упало. Звук был такой, словно шлепнулось свернутое в рулон полотенце.

Жанна повернула голову на звук и вскрикнула. На глянцево-стальном полу, отчаянно попискивая, извивалась крупная крыса. Было видно, что грызун серьезно травмирован, поскольку двигались только его передние лапки, задняя часть туловища была обездвижена и безвольно волочилась следом. Несмотря на это, крыса упрямо ползла вперед.

– Пожалуйста, уберите ее, – в страхе отшатнувшись, всхлипнула Жанна. – Уберите эту мерзость!

Первым среагировал Юрий. В два прыжка он подскочил к полудохлой крысе и с силой впечатал в нее каблук. Послышался отчетливый хруст, передние лапы грызуна судорожно заелозили по полу, но Юрий не убирал ногу. Только когда писк прекратился, а под подошвой замшевой туфли расплылась крохотная лужица крови, он вздохнул, ослабив нажим. Жанна отвернулась, ее желудок выворачивало наизнанку.

Рэд опустился на стул, потрясенно глядя на грязно-серый комок, сочащийся кровью. В глаза бросался бледно-розовый хвост крысы, свернувшийся в знак вопроса.

– Говорят, крыса может выжить после падения с высоты трехэтажного дома, – только и смог выговорить он.

– Зато теперь у нас есть еда, – заметил Юрий, шаркая испачканной туфлей по полу. Взглянув на побледневшую Жанну, он холодно добавил: – Шутка.

– Да, после попкорна это хоть какое-то разнообразие, – неожиданно раздался знакомый шепот, и Рэд от неожиданности вздрогнул.

– Только будьте осторожны, – продолжал Ох. – Крысы – переносчики заразы. И насчет падений с высоты… Я перебил ей хребет, прежде чем скинуть к вам. Так что она упала к вам почти что дохлой. Подумайте о том, что в следующий раз крыса будет живой и здоровой. И не одна. Ах в свое время развела целый питомник, и сейчас они голодные. Впрочем, как и вы. Надеюсь, мысли об этом немного стимулируют вашу мозговую деятельность. И еще, я забыл об одной детали. Сегодня фильм бесплатный. С завтрашнего дня за показ будет взиматься плата.

Голос умолк, зато «ожила» картинка на экране, где в петле покачивалась «мертвая» Ах. Ворона, выдрав из головы девочки несколько клочьев рыжих волос, вдруг посмотрела на пленников. Смотрела долго и испытующе, и Рэд был готов поклясться, что у нарисованной птицы совершенно не птичий взгляд.

«Она смотрит как человек», – подумал он уныло.

Каркнув, ворона повернулась и одним взмахом крепкого клюва вырвала из глазницы Ах помутневший глаз, с которого сорвалась бесцветная капля. Ребенок внутри Жанны боднул ее с такой силой, что она прикусила язык.

«Сегодня вечером, – шевельнулось у нее в мозгу. – В крайнем случае – завтра утром. Я стану матерью».

* * *

«Седая ночь», 1995 г., действие пятое

Они вышли из дома и направились к машине, припаркованной у колонки.

– Мне жарко, – сказал Карпыч и нервно передернул плечом. – Уже вся спина мокрая и горячая.

– Так иногда бывает, – ответил Фил. – Не обращай внимания.

Карпыч фыркнул.

– Мне все время кажется, что за нами следят, – поведал он приятелю заговорщическим тоном.

Фил кивнул:

– Я это заметил, как только мы сбили старуху. Поэтому надо быстрее ее затащить в дом и закрыть все двери.

Карпыча охватило странное чувство – страх, смешанный с возбуждением. Он открыл багажник и услышал, как разочарованно присвистнул Фил.

– Ну вот, – буркнул он недовольно. – Привет Плюшкину. Сдохла она.

Карпыч нахмурился. Потрогал бледное морщинистое лицо с открытыми глазами, на котором застыл немой крик. Из багажника несло кровью и мочой.

– Она ведь сама умерла, правда? – спросил Карпыч, воровато оглядываясь. – Я не мог затормозить. Она просто выскочила на дорогу, как зайчик.

– Зайчик-побегайчик, – рассеянно проговорил Фил. – Но она нам, дружище, особенно и не нужна. Для нас главное – та беременная самка в доме.

– Самка? – озадаченно переспросил Карпыч.

– Ты видел ее глаза? Они блестят в темноте.

– Ты же говорил, что это твоя Лерка.

– Она просто притворялась. Ведьмы это умеют. – С этими словами Фил захлопнул багажник. – Это две ведьмы, – добавил он. – Старая и молодая. Старой уже нет. А вторая… – Он тяжело задышал, словно после стремительного бега. – Она должна родить… – Фил огляделся по сторонам, но кругом царила кромешная темень. – Она хочет родить дьявола.

Карпыч почесал нос, затем полностью расстегнул джинсовую куртку. Ощущение духоты и нестерпимого жара не проходило, ему казалось, что его поместили в гигантскую духовку.

– Я никогда не видел дьявола, – признался он. – Только в фильмах. – Он вдруг резко оглянулся, его лицо перекосилось от испуга. – Ты слышал? Там кто-то есть.

– У ведьм есть защитники, – прошептал Фил. – Серые тени. Они рядом и будут пытаться защитить беременную самку.

– Нас только двое, – Карпыч боязливо посмотрел в сторону леса. Верхушки деревьев, шелестя листвой, тревожно качались.

– Возьми мафон, – приказал Фил. – Мы сделаем все как нужно.

– Ведьма с блестящими глазами, – с трудом выговаривая слова, произнес Карпыч. Он достал с заднего сиденья автомобиля двухкассетный магнитофон «Шарп». – Нам… нужно вытащить из нее ребенка? Мы ведь собирались ее трахнуть!

– Мы стимулируем роды, – решил Фил. – Пусть все идет своим ходом. Давай, шевели булками.

Карпыч зашагал к дому, а Фил, прихватив пакет с алкоголем, поспешил следом за другом.

Только вновь оказавшись в доме, Карпыч почувствовал себя уверенней. Поставив магнитофон на кухонный столик, он первым делом сорвал с себя куртку.

– Жарко… – бормотал он, то и дело смахивая со лба крупные капли пота.

– Запри дверь, – велел Фил, заходя внутрь. – И закрой окна занавесками. За домом могут следить.

Он вынул из пакета бутылку «Распутина» и зубами открутил крышку. Фил сделал глоток и увидел Ольгу. Очнувшись, женщина медленно ползла к выходу, ее необъятный живот, будто громадный шар, волочился по полу, перепачканному грязью от обуви непрошеных гостей.

– Мы не дадим тебе уползти! – взвизгнул Фил. Подскочив к Ольге вплотную, он с размаху ударил ее ногой в лицо. Носок ботинка пришелся в переносицу, голова Ольги резко дернулась, и она, обмякнув, распласталась на истрепанной ковровой дорожке, которая тут же начала темнеть от расползающейся крови.

– Ты родишь только тогда, когда мы этого захотим, – прошептал Фил, безумно вращая сузившимися зрачками.

Карпыч тем временем добросовестно выполнял указания приятеля. Когда все окна были плотно закрыты занавесками, он нажал на магнитофоне клавишу «воспроизведение».

«Хирургия, – тут же взревел „Шарп“ хриплым голосом Борова. – Ужасы больницы „морг“!.. сейчас ты станешь заикой… адский аборт… полчища зомбирующих эмбрионов… ждут в аду своих матерей!..»

Глаза Карпыча вспыхнули триумфальным блеском. Раздувая ноздри, словно волк, учуявший раненую жертву, он плотоядно уставился на Ольгу, которая со стоном пыталась подняться. Сглотнув подступившую слюну, Карпыч снял с себя влажную от пота футболку. На его худой шее, тускло поблескивая, болтался серебряный крестик.

– Как это символично – и музыка сегодня вместе с нами! – воскликнул Фил. Шагнув к приятелю, он сорвал с него крест. – Иисусу лучше не видеть, что сейчас будет происходить.

Произнеся эти слова, он швырнул крестик на истоптанный пол.

«Адский аборт… Под наркозом пытки садизм! Садизм! Ночи кошмар! Ужасы больницы морг!» – надрывался голос, звучавший из магнитофона.

Глядя на Карпыча, Фил тоже последовал его примеру и снял с себя рубашку. На его левой груди, покрытой редкими волосками, был вытатуирован скалящийся череп в капюшоне.

– По… пожалуйста… – пролепетала Ольга, размазывая по бледному лицу кровь. – Не надо…

Сквозь слезы она видела двух сумасшедших, которые с жуткими ухмылками склонились над ней, словно стервятники над смертельно раненной ланью.

* * *

– Если вы боитесь за свои шкуры, я все расскажу сама.

Алексей метнул в сторону Жанны взгляд. На мгновение банкир поразился, как сильно состарилась эта женщина за минувшие трое суток. Но, несмотря на изможденный вид и темные круги под глазами, сейчас ее глаза горели отчаянной решимостью.

«Похожа на волчицу, которая защищает своего детеныша от охотника», – подумал Алексей.

– Считаешь, в этом есть какой-то смысл? Тот, кто сидит за стеклом, и так все знает, – сказал он.

– Судя по всему, знает. Только не все, – уточнил Юрий. Пинками он отфутболил дохлую крысу к ведру с нечистотами, затем взял ее за хвост и швырнул внутрь. При этом его лицо было совершенно спокойным.

– Тому, кто все это затеял, нужно показательное шоу, – произнес он, вытирая пальцы о джинсы. – Массовое раскаяние. Это не Ох, а Робин Гуд, блин. Спасатель мира и человечества.

– Я должна рассказать, – упрямо повторила Жанна.

– Ты уверена, что нас простят? – проникновенно спросил Рэд. – Милая, неужели ты думаешь, что, как только случившееся выплывет наружу, нас под звуки оркестра выпустят отсюда? Перед нами человек, которого буквально распирает от гордости за то, что только он способен восстановить справедливость. Он жаждет наказания и душевно болен.

– Я не хочу, чтобы меня и моего ребенка сожрали крысы, – замотала головой Жанна, и ее взор непроизвольно устремился к поблескивающим разводам крови на полу – все, что осталось от грызуна. – Нужно использовать любой шанс спастись.

– Ну, скажем так, – задумчиво проговорил Есин. – Даже если здесь окажется десяток крыс, мы их быстро затопчем. Не забывай, это обычные помойные падали, а не жуткие людоеды из фильмов ужасов. Они так же боятся нас, как ты их. Никто тебя не сожрет. И твоего карапуза, когда он родится, тоже.

– Десяток крыс, – повторил Рэд. – Десяток мы, предположим, затопчем. А если их будет пятьдесят? Сотня? И все они голодные?!

С яростью глядя на экран, где уже мелькали финальные кадры, он подошел к нему.

– Эй, вы! – заорал он, ударив кулаком по стеклу. – Я хочу знать, что случилось с писателем Таро! Тем самым Евгением Таро, что притащил меня на эту чертову вечеринку! Он с вами заодно? Он и тот, кто с нами говорит, – одно и то же лицо?! Если это так, подтвердите! Проклятье!

Экран ожил, алая строчка деловито задвигалась вверх-вниз.

– Хочешь поговорить, Рэд? – невозмутимо осведомился Ох.

– Я знаю, что это ты, конченый ублюдок, – процедил сквозь зубы режиссер. Он потирал свои сухие кулаки с узловатыми костяшками, словно собирался броситься в драку. – Я слышал, что ты сумасшедший! Нормальный человек не станет писать такую слякотную рвоту, как это делаешь ты! И зачем я только связался с тобой, чертов урод!

– Ты закончил? – холодно спросил Ох.

Рэд хрипло дышал, свисавшие с его головы слипшиеся от пота и грязи волосы колыхались, как водоросли на дне мутного пруда; разбитые очки съехали на нос, грозя свалиться на пол.

– Я хочу знать, где Таро, – устало произнес он. – Потому что я уверен, что это твоих рук дело.

Ох сипло засмеялся, и Юрий подумал о клубке извивающихся змей. Звуки, доносившиеся с той стороны, больше всего напоминали трение скользкой и прохладной кожи пресмыкающихся.

– Боюсь, тебе не очень понравится, как сейчас выглядит Таро, – сказал Ох. – У этого графомана в данный момент не совсем подходящее настроение для беседы.

– Я тебе не верю! – Рэд вызывающе смотрел на бегущую зигзагообразную линию. – Психопат хренов!

Линия замерла, будто наткнувшись на невидимое препятствие, затем нехотя заскользила дальше.

– Я, как и моя сестра Ах, не терплю оскорблений. Вы забыли про сауну? Я могу сделать так, что все то, что с вами происходит сейчас, покажется отдыхом в санатории.

– Не зли его, старик, – вполголоса промолвил Юрий. – Мячик не на нашей стороне поля.

Локко резко крутанулся на каблуках, повернувшись к мужчине.

– Я тебе не старик, – проскрежетал он. – Закрой свое вонючее хлебало, щенок!

Алексей захлопал в ладоши:

– Вот он, настоящий Витя Матюнин! – провозгласил он. – Тот самый Витя, который уже тогда знал, как именно будет сниматься его знаменитая «Седая ночь»!

Рэд скрипнул зубами:

– Ты тоже захлопни пасть! Сраные дегенераты, вы ни черта не изменились с тех пор! А стали еще хуже!!! – Он снова уставился в экран. – Я. Требую. Показать. Евгения Таро, – чеканя каждое слово, проговорил режиссер. – И если это твоих рук дело, я вырву твое сердце своими руками! Ну?!

Вместо ответа экран, на котором мелькали титры, посветлел, затем, словно издеваясь, вновь вспыхнул грязно-белесыми буквами: «СЕДАЯ НОЧЬ».

– Я сейчас блевану, – скривился Алексей.

– Все никак попкорн до конца не выйдет, Карпыч? – хмыкнул Юрий. – Ничего, пару дней на строгой диете, и блевать будет нечем.

– Давайте сломаем стулья! – закричал Рэд. – Надо что-то делать!

Юрий несколько секунд молча смотрел на пуленепробиваемое стекло, затем перевел взор на стулья, расположенные в шахматном порядке. Их ножки были приварены к трем параллельно располагающимся швеллерам.

– Сами швеллеры не отодрать, они намертво вмонтированы в пол, – сказал он. – Боковые ножки стульев тоже сварены между собой, друг от друга их вряд ли получится оторвать. И если попытаться оторвать, то только от швеллеров, причем все вместе. – Он поднялся с пола. – И бить следует одновременно, ногами в ребра сидений. Если ударять в спинку, стулья будут только пружинить. – Юрий повернулся к Алексею: – Вставай, толстяк.

Балашов окинул мужчину ничего не выражающим взглядом.

– Тебе мало было удара током и «сауны», Фил?

– Вставай, или мне придется дать тебе под зад.

Алексей моргнул, но тут же взял себя в руки, и его пухлые губы растянулись в глумливой ухмылке:

– Не много ли берешь на себя? Это тебе не кино, дружок.

– Разницу между кино и реальностью я уже увидел. Надеюсь, и другие это понимают. А теперь поднимай свой жирный зад. Или ты хочешь сдохнуть здесь, в обнимку с ведром какашек?

Пробурчав что-то невнятное, Алексей с трудом встал. К ним приблизился Рэд.

– Удар на раз-два-три, – скомандовал Юрий. – И… раз, два… три!

Три ноги одновременно ударили в железную конструкцию, стулья вздрогнули.

– Еще раз! – рявкнул Юрий. – Раз… два… три!

Лицо Рэда покраснело, каждый удар отдавался болезненным уколом в лодыжке, сердце ухало, как паровой молот. Алексей тоже тяжело дышал, пот градом катился по его хмурому, сосредоточенному лицу.

– Раз… два… три!

С очередной попытки арматурина, скрепляющая третий и четвертый стулья, лопнула, блеснув свежим металлом в месте разлома. Одновременно оторвались две крайние ножки стула, и скособоченная конструкция лениво закачалась в воздухе, а потом замерла.

– А ты говорил, отодрать не получится, – удовлетворенно пропыхтел Алексей.

– Берем за спинки и раскачиваем, – сказал Юрий. – Поехали!

Пока троица возилась со стульями, фильм внезапно оборвался.

– Еще… давай! – гаркнул Юрий. – Тяни! На себя! Теперь обратно! Синхронно!

Раздался звонкий звук «ПАМ!» – третью ножку стула вырвали буквально с мясом.

– Поднажали! – завопил Алексей. От напряжения его лицо побагровело, глаза вылезли из орбит. – Давай!

– Эй, – неожиданно прозвучал дрожащий голос Жанны. – Посмотрите… посмотрите на экран!

Мужчины синхронно повернулись в сторону пуленепробиваемого стекла.

Камера, ведущая съемку, мерно плыла по узкому темному коридору, который освещался редкими лампами, спрятанными в металлические сетки. Внезапно «оператор» резко свернул куда-то направо и оказался в тесной каморке с низким потолком, с которого на проводе свисал переносной светильник. Посреди комнаты на табурете сидел обнаженный по пояс плотный мужчина, его руки были заведены за спину, а лысая голова безвольно опущена на грудь. Рядом притулился крошечный стол, на котором стояла жестяная миска и стопка книг, названия которых из-за резких движений смартфона прочитать было невозможно.

К пленнику кто-то бесшумно подошел и сунул ему под нос мутную склянку. Мужчина с голым торсом чихнул и встрепенулся. Камера отодвинулась назад, громадная фигура в черном комбинезоне на голое тело торопливо отступила в тень. Это длилось всего долю секунды, но у Жанны от этих мимолетных кадров по коже пробежал жгучий мороз. Словно ее в открытом море задела плавником проплывшая мимо опасная хищница с острыми, как бритвы, зубами.

«Такая, как акула, – автоматически подумала она, вспомнив татуировки. – О боже… Это еще кто?!!»

– Доброе утро, – прозвучал голос Оха. – Нашатырь, конечно, не самое приятное средство пробуждения, но это лучше, чем удар по голове, верно?

Сидящий на табурете поднял трясущуюся голову.

Рэд вздрогнул и отшатнулся. Камера вновь приблизилась к раздутому лицу мужчины. Оно было опухшим и лилово-синим от побоев, с разорванными губами, пустые глазницы зияли глубокими дырами, из которых сочился мутно-багровый кисель.

– Твою мать… – выдавил Рэд. – Таро…

– Представьтесь, пожалуйста, – вежливо произнес Ох, и мужчина, втянув, словно пес, ноздрями воздух, повернулся на звук голоса.

– Представьтесь, – жестче повторил Ох, и изувеченный пленник торопливо закивал, выдувая изо рта розовые пузыри:

– Таро. Евгений Таро.

Огромный человек, хранивший молчание, вновь выступил из тени. Бесшумно шагнув к столу, он взял одну из книг. Мелькнула часть его широченной спины, иссеченная шрамами, но больше всего в глаза бросались редкие пегие волосы, свисающие с бугристого черепа. На толстых, как бревна, руках громилы были ярко-желтые резиновые перчатки.

Рука приблизила книгу к камере вплотную, и стало видно название: «НЕРОЖДЕННЫЙ».

– Это книга Евгения Таро, – пояснил Ох. – Не менее мерзопакостная херота, чем ваш фильм, Рэд Локко. Она примерно о том же самом, о чем повествует «Седая ночь». Насколько я понимаю, вы даже консультировали этого так называемого писателя, когда он писал сей «шедевр». Спелись в дуэте, голубки.

Все время, пока Ох говорил, Таро лишь тяжело дышал и бестолково вертел головой по сторонам, словно пытаясь уловить, в какой стороне источник звука. Он напоминал дикое животное с завязанными глазами, которое на поводке вывели на оживленную площадь. Искусанные в кровь губы то кривились, как у капризного ребенка, то ширились в совершенно безумной улыбке, глядя на которую Жанне хотелось кричать от ужаса.

– И что? – глухо спросил Рэд. – Этот человек кого-то убил? Я имею в виду Таро.

– Вы считаете, что для наказания нужно обязательно физическое уничтожение человека? – удивился Ох. – Вы глубоко заблуждаетесь, Рэд. Своими отвратительными книгами Евгений Таро убивает души людей. Он убивает сердца и разум молодежи. Он ослепляет их, не позволяя видеть прекрасное. Как можно наслаждаться пытками и жестокими убийствами? Как можно взахлеб читать о процессе пожирания еще живого человека? А ведь это все плод его больного воображения. Знаете, я провел небольшой мониторинг среди групп, посвященных его так называемому творчеству в социальных сетях. Думаю, вы удивитесь, когда я сообщу вам, как выглядит среднестатистический читатель книг вот этого существа, сидящего перед вами. Хотите знать?

– Извольте, – бросил Рэд.

– Это девушка лет шестнадцати-семнадцати. Да-да, вы не ослышались, основной контингент почитающих талант Таро – девушки. Как вы полагаете, что творится в голове молодой красивой особы, будущей матери, после прочтения такой пакости, как «Нерожденный»? Где только сцена убийства младенца занимает три страницы?

Никто не ответил. Книга, маячившая перед камерой, исчезла.

– Но книга есть книга, – после паузы снова заговорил Ох. – Отчасти вы правы, в книге невозможно убить по-настоящему, как в вашем фильме. Поэтому к Таро я отнесся чуть мягче. Толерантней, как сейчас модно говорить.

После этих слов ногти Жанны с силой впились в ладони.

«Чуть мягче?! – Эта мысль вспархивала в ее мозгу, находящемуся на волоске от безумия, подстреленной птицей. Перед глазами снова возникло изуродованное лицо писателя с рваными дырами вместо глаз. – Что же он приготовил для нас?!»

Здоровяк в комбинезоне и желтых перчатках аккуратно положил книгу на стол и повернулся лицом к оператору Оху. Только сейчас стало видно, что на неразговорчивом помощнике Оха надета маска – в камеру, ухмыляясь, смотрел слегка измятый бледно-розовый смайлик. Здоровяк шагнул ближе к камере, сквозь черные отверстия блеснули настоящие глаза, скрывающиеся за маской.

– Эй, парень! – позвал Ох, переводя камеру на Таро. – Господин писатель!

Таро с готовностью поднял голову, точь-в-точь как собака, услышавшая голос хозяина.

– Ты можешь кое-что сказать своему приятелю, режиссеру Рэду Локко, – предложил Ох. – Ну, там, передать привет или высказать пожелания. У тебя есть одна минута.

Таро слепо таращился в камеру, его разбитые, покрытые запекшейся кровью губы чуть шевельнулись.

– Минута, – повторил Ох.

– Бог ты мой, – не выдержал Рэд, – прекратите это немедленно!

– Рэд? – дрогнувшим голосом пролепетал писатель. Он говорил так, словно всасывал остатки сока через трубочку. – Рэд Локко? Ты здесь?!

– Мне очень жаль, что все так вышло, старина, – с усилием выговорил режиссер. – держись. Мы… – он замешкался на секунду, – Мы тоже в западне. И, к сожалению, ничем не можем тебе помочь.

Таро шмыгнул носом.

– Мне сказали… – снова заговорил он, – что когда я съем свою книгу… то все закончится… – Он провел кончиком языка по изодранным губам. – А я не мог смотреть, как рвут… – последовал очередной всхлип, – рвут мои книги… а теперь я почти ничего не вижу.

Вся четверка «зрителей», оцепенев от страха, смотрела на экран, не в силах вымолвить ни слова.

– Кругом темнота. Мне страшно, Рэд, – опять захныкал Таро. – Мне кажется, я ослеп! Если ты меня видишь и слышишь, помоги мне! Пожалуйста. Я очень боюсь и… хочу домой.

Из рыхло-багровых глазниц потекли свежие ручейки розовой жидкости, коктейль из крови и слез.

– Спасибо, что были с нами, – прозвучал вежливый голос Оха.

Таро продолжал что-то бубнить, но массивная рука в желтой перчатке похлопала его по плечу, призывая молчать, и писатель тут же заткнулся.

– Перед уходом я кое-что покажу вам, – добавил Ох и, немного отступив назад, направил камеру на громилу. «Смайл», поняв, чего от него хотят, кивнул, принимая команду к исполнению. В его руках появился ключ, с помощью которого он ловко освободил руки писателя. Обе были покрыты синяками, с забинтованными запястьями, повязки пестрели темными пятнами. Разбинтовав одну из рук, громила взял со стола матовый шланг и воткнул один конец его в закрепленный на вене Таро катетер, а другой – себе в рот. После короткого вдоха по шлангу побежала свежая кровь, и «смайл» тут же сунул его в миску.

Писатель лишь тихо ойкнул, даже не пытаясь сопротивляться.

– Вы смотрите ваше кино, – сказал Ох. – Пока что только смотрите… А вот Евгений Таро совмещает сразу два дела. Он слушает собственную книгу «Нерожденный» и делает еще кое-что.

Когда миска заполнилась кровью, «смайл» заученным движением убрал шланг, закрыв клапан катетера. Таро, издав болезненный вздох, заелозил на табурете. После этого его руки вновь были закованы в наручники.

Между тем здоровяк взял одну из книг, открыл ее на середине, и, вырвав несколько страниц, смял их, после чего сунул в наполненную кровью миску.