Закрытый показ Варго Александр

– У вас будет пять сеансов, в день по одному, – сообщил Ох. – Полагаю, этого времени хватит, чтобы окончательно разобраться, раскаялись вы или нет. Да, кое-что напоследок. Там у вас есть топор, который сейчас у Фила. Я предполагаю, что кому-то из вас может прийти в голову идея проверить на прочность стекло. Я хочу охладить горячий пыл особо активных зрителей. Во-первых, как вам говорила покойная Ах, пули такое стекло не берут. Второе. За попытки пробить дыру в стекле или еще где-то я буду наказывать вашу родню. Ну и третье – вы ничего не добьетесь, а только затупите лезвие. Потом вам придется рубить себе конечности тупым топором, а это значительно больнее, нежели заточенным.

Как только Ох умолк, музыка зазвучала на порядок громче.

Юрий, переваливаясь из стороны в сторону, подошел к Жанне. Его загорелые узловатые пальцы крепко стискивали топор.

– Чего пялишься? – злобно спросила она. – У меня второй нос вырос?

– На этот раз поблажек не будет, детка.

– И что ты сделаешь? Убьешь меня прямо здесь?

Заросшее щетиной лицо Юрия исказила насмешливая гримаса.

– Нет. Пока что нет. Но и халява уже не прокатит.

– Послушайте, парни… – вмешался было Рэд, но Юрий хрипло гаркнул:

– Засунь свой язык в задницу! Вмешаешься, дерьмо сушеное, я тебя в порошок сотру.

– Пусть она отдаст ребенка, – потребовал вдруг Алексей. – Что-то мне подсказывает, что все, что случилось с нами, из-за этого спиногрыза. Ведь не случайны все эти совпадения?! Она попала сюда уже с животом! Значит, все было задумано заранее!

Оцепенев, Жанна с ненавистью переводила взгляд с одного мужчины на другого. Если они собираются забрать у нее Диму, чтобы положить его на эти ужасные весы, то им придется попотеть. Пусть ее изрубят на куски, но она не позволит вот так просто отнять у нее сына…

– Только попробуйте тронуть ребенка, – прошипела она.

Юрий с задумчивым видом помахивал топором.

Соната Бетховена подошла к концу и тут же зазвучала вновь.

– Этот засранец весит уже килограмма три-четыре, – не унимался Алексей. – Это почти целая рука!

– Или половина твоей грязной задницы, – не осталась в долгу Жанна. – Вякни еще что-то о моем сыне и увидишь, что будет!

В маленьких свинячьих глазках Балашова отразилось некое подобие беспокойства.

– Ладно, – сказал Алексей. – Ребенка пока не трогаем.

Он наклонился, приблизив к ней свое осунувшееся лицо. Бледная кожа на скулах натянулась так сильно, что блестела.

– Твое решение, детка?

На мгновение Жанну сковал парализующий страх. Боже, о чем они вообще ведут речь?! О том, что сейчас каждый из них расстанется с частью своего тела?!!

«Ты можешь отказаться, – шевельнулось в ее голове мысль. – Среди заложников нет твоей родни».

Она вспомнила расширенные глаза Юрия, которые буквально дышали испепеляющей ненавистью. Она вспомнила, как подрагивал тяжелый топор в его руке. Да, она может отказаться. Но кто даст гарантию, что этот сумасшедший не разрубит ее на куски в случае ее отказа?

– Ну? – взвизгнул Алексей. – Время идет!

Жанна вытянула руку вперед, с затаенным удовлетворением отметив, что она не дрожит. Похлопав пальцами другой руки по голубоватой вене на запястье, она коротко бросила:

– Кровь.

Мужчины переглянулись.

– Придется слить целый литр, – напомнил Юрий.

– Это не твоя забота.

Жанна старалась говорить невозмутимо, но все видели, что ее в прямом смысле трясет от ужаса. От ужаса того, что ей предстоит сделать.

– Я могу тебе помочь, – предложил Юрий, но Жанна отрицательно покачала головой. Она подошла к ведру, взяла жгут с бутылкой. Алексей открыл мыльницу и, вынув оттуда бритву, отломил половинку.

– Держи. Смотри, горло случайно не перережь, – съязвил он. Впрочем, его тоже колотило от страха, хотя он прилагал все усилия, чтобы скрыть это.

– Из твоего жеста я понял, что ты тоже собираешься стать донором? – прищурился Юрий. – Вон, смотрю, половинку бритвы себе оставил.

– Ты ведь поможешь мне? – сипло спросил Алексей. – В тот раз у тебя все так быстро вышло…

– Нет. С этого момента каждый сам за себя.

Банкир принес жгут и бутылку, после чего с отрешенным видом принялся разматывать повязку, уже потемневшую от пота и грязи. Клок материи приклеился к ране, и Алексей, стиснув зубы, содрал ее вместе с подсохшей корочкой. Выступил гной, затем показалась кровь. Алексей в ужасе смотрел на распухшую руку – кожа вокруг дырки воспалилась и побагровела.

– Похоже, началось заражение, – спокойным голосом проговорил Юрий, наблюдая за ним.

– И… что теперь делать?!

Он пожал плечами:

– Ничего. Я не врач вообще-то. Как бы то ни было, лекарств все равно здесь нет. Зато есть ведро с дерьмом и топор с пилой.

Алексей чуть надавил на кожу возле ранки, выдавливая кровь. Она текла неохотно, и с помощью оставшейся половинки бритвы он расширил разрез, застонав от новой вспышки боли. Кровь заструилась быстрее, и Алексей прислонил дрожащие пальцы, по которым бежали алые ручейки, к горлышку бутылки.

– Скоро будет гангрена, – сказал Есин, почесав нос. – Давай я отрублю тебе руку.

– Нет! – выдавил банкир, испуганно тряся головой. – Нет, все пройдет!

– Отруби ему башку, – прозвучал насмешливый голос Жанны. – От нее все равно никакого толку. И весит она куда больше литровой бутылки. Тем более когда в черепной коробке тупые мозги банковского служащего.

– Заглохни, чертова сука! – провизжал Алексей.

Жанна расхохоталась. Ее жуткий, безжизненный смех прокатился по стальным стенам «кинотеатра» и замер, поглощенный музыкой, – бессмертное произведение Бетховена продолжало звучать с невозмутимой торжественностью.

– Гадина, – прошептал Алексей. Он опустил глаза, со страхом наблюдая, как бутылка медленно заполняется пузырящейся кровью.

– Ну что ж. Пожалуй, на сегодняшний сеанс я присоединюсь к вам, – решил Юрий. – Карпыч?

Балашов вздрогнул, подняв голову:

– Что?

– Сначала нужно было перетянуть руку жгутом, а уж потом ковырять рану.

Он перевел мутнеющий взгляд на моток резиновой ленты. Затем снова посмотрел на бутылку, которая уже заполнилась на треть.

Между тем Юрий подошел к пластиковому ведру и, склонившись над ним, замер. Кроме пилы и третьего жгута, внутри ничего не было.

– Хорошая шутка, – кивнул он. – А где еще одна бутылка?

Он перехватил взгляд Рэда.

– Я ничего не брал, – словно в доказательство, что говорит правду, режиссер показал пустые руки.

– Там было только две бутылки, – сообщила Жанна. Она закончила со жгутом и теперь примеривалась бритвой, где именно сделать разрез. Вздохнув, она решилась. Одно резкое движение, и ее молочно-белое предплечье стала заливать кровь. Сдавленно охнув, Жанна тут же подставила под пальцы бутылку.

– Время, дружище, – напомнил Рэд, и Юрий отшатнулся.

Машинально взглянул на экран. До начала фильма оставалось четыре минуты.

– Не указывай мне, что делать, – бросил он. Дыхание Юрия сбилось, он чувствовал, как подкашиваются ноги, а спина горит огнем. Глотка пересохла. Организм словно догадывался, какую жуткую вещь с ним сотворят в самое ближайшее время, отрубив от него часть живой плоти.

Жанна зачарованно глядела, как бутылка с тихим бульканьем заполняется кровью.

«Из меня вытекает жизнь, – отстраненно подумала она. – Моя жизнь, от которой зависит жизнь моего ребенка…»

«Тебе следовало бы полосонуть бритвой по своей шее, – внезапно заговорил внутренний голос. – А перед этим – по шее сына».

На лбу Жанны проступил холодный пот. Нет, нет. Как она сможет убить собственного ребенка?! Это чудное создание, которое сейчас мирно посапывает, наевшись молочной смеси?!

«Идиотка! – усмехнулся внутренний голос. – По крайней мере, ты сломаешь все планы этим нелюдям. Вы уйдете вместе, быстро и безболезненно. Ну, почти безболезненно. Зато ты будешь точно уверена, что твоего Димочку не станут пытать. Не станут варить, как это сделали те два урода в фильме…»

– Заткнись, – приказала Жанна, и Рэд удивленно посмотрел на нее.

Но внутренний голос не хотел затыкаться.

«Твоего ребенка могут продать на органы, – вещал он. – Или семейке извращенцев, где над ним, несчастной крохой, будут измываться больные психи. Или…»

– Все, хватит! – заорала она.

Перед глазами все затуманивалось, начала кружиться голова, и женщина больно прикусила губу, чтобы хоть немного прийти в чувство. Она с трудом подняла голову, глядя на Юрия. К тому времени он туго перемотал левое предплечье жгутом, так, что кисть приобрела свекольный цвет.

– Тик-так, Фил, – прошелестела она. – Время тикает.

Он, даже не взглянув в ее сторону, направился к искореженным стульям.

Жанна глубоко вздохнула. Ее веки становились все тяжелее, и ей стоило большого труда не закрыть глаза полностью. Но, господи, как ей хотелось соскользнуть в забытье! Особенно когда слух ласкает эта чудесная музыка…

Юрий опустился на колени, положив распухшую руку на сиденье уцелевшего стула.

– Ты уверен, что сможешь перерубить кость с первого раза? – негромко спросил Рэд. – Могу посодействовать.

С потрескавшихся губ Юрия сорвался истеричный смешок:

– Даже если я буду тонуть, ты будешь последним, у кого я попрошу помощи.

Лицо режиссера оставалось невозмутимым.

– Как знаешь, – только и сказал он.

Бутылка Алексея была уже почти полной. Банкир что-то невнятно бормотал, нажимая на вену, когда, как ему казалось, кровотечение замедлялось. Когда емкость заполнилась, он быстро закрутил крышку, после чего начал торопливо заматывать «донорскую» руку жгутом.

– Всего лишь гранатовый сок, – бормотал он, глядя на бутылку. Она блестела густым пурпуром, словно жидкость в призовом кубке, которую предстояло испить победителю. – Гранатовый сок, мать его…

Наконец Балашов закрепил жгут, но, к его неописуемому ужасу, кровь продолжала течь.

– С-с-сука…

Алексей стал лихорадочно озираться, и его взор остановился на обрывках старой простыни.

Зазвенел предупредительный звонок, и он едва не закричал от неожиданности. «Лунная соната» постепенно затихала.

Жанна оцепенело глядела на свою бутылку. Кровь поднялась до самого горлышка и начала переливаться через край, но она, словно не видя этого, продолжала бессмысленно смотреть в одну ей видимую точку. Заметив это, к ней заковылял Рэд. Он мягко вытащил бутылку из ослабевшей руки женщины, закрутил крышку.

– Фи… фильм, – протянула она, закрывая кровоточащую руку ладонью.

– Я затяну жгут, – хмуро сказал Рэд, и Жанна обмякла.

Юрий молча рассматривал свою кисть с растопыренными пальцами.

«Прощай, грабля», – невесело подумал он. В висках покалывало, язык стал шершавым и царапал нёбо.

Прозвучал второй звонок, и он, яростно закричав, с силой обрушил топор на руку. Плоть мгновенно лопнула, сверкнула оголенная кость. Боли пока не было, лишь какая-то странная, чуждая организму тяжесть и онемение.

После второго звонка Алексей запаниковал. Он понимал, что драгоценное время уходит, но и вид собственной крови, которая, невзирая на все его попытки остановить ее, продолжала сочиться из гноящейся раны, лишил его остатков здравого смысла. Вместо того чтобы сунуть свою «плату» за сеанс в ведро, он, подобрав грязную полоску простыни, начал обматывать ею свою несчастную руку. Пальцы скользили от крови, дыхание со свистом вырывалось изо рта, глаза щипали едкие слезы. Кое-как завязав узелок, он метнулся к бутылке. Она была теплой, и внутри Алексея что-то перевернулось.

– Моя кровь, – едва слышно проговорил он. – Литр крови, мрази… Чтоб вы подавились…

Нога Алексея подвернулась, и он, споткнувшись, едва не упал.

Литровый платеж за фильм полетел в ведро.

– Кино, – ровным голосом повторила Жанна. – Я все сделала.

– Сделала. Ты молодец, – шепнул ей Рэд на ухо, и она слабо улыбнулась.

Взревев, Юрий ударил снова. На этот раз лезвие топора с легкостью разрубило кость, оставив глубокую царапину на железном сиденье. Кисть с влажным звуком отделилась от конечности, и Юрий, отшвырнув топор, сграбастал ее уцелевшей рукой, словно зверька, который намеревался улизнуть.

Перед глазами вспыхивали багровые круги, в голове звенело. Пошатываясь, он на ватных ногах прошаркал к ведру и бросил в него отсеченную руку.

Сразу после этого прозвучал третий звонок. Заплакал проснувшийся ребенок, и белая как смерть Жанна неловко взяла его в окровавленные руки. Трос с ведром заскользил вверх, а на экране замерцала привычная заставка.

«Седая ночь» началась.

* * *

«Седая ночь», 1995 г., действие двенадцатое

Карпыч тяжело дышал, в суеверном ужасе глядя на склонившегося над ним приятеля.

– Есть только один способ проверить, – повторил Фил, приблизив лезвие ножа к глазам остолбеневшего парня.

– Я… не надо, братишка, – жалобно заскулил Карпыч. Из-за опрокинутой кастрюли с похлебкой его обнаженное тело, сплошь покрытое кровавыми разводами, жирно блестело. Мясной бульон капал даже с мочки уха. Ошметки ребенка валялись вперемешку с вареной свеклой и морковью.

Несколько секунд, которые показались Карпычу вечностью, Фил прожигал его тяжелым оценивающим взглядом. Затем уголки его рта растянулись в стороны, лицо разгладилось.

– Все в порядке, – хмыкнул он, убирая нож от глаз Карпыча. – Тебя вон как колбасит от борщика. А тени равнодушны к горячему.

– Ч-черт… – выдохнул Карпыч. Дрожащей рукой он провел по влажным волосам. – Гад ты эдакий, Фил… Я чуть не обделался!

Фил подмигнул ему:

– Они вообще ко всему равнодушны. Да и глаза у тебя нормальные. Мне показалось, братишка. Сорри.

Поелозив на мокром линолеуме, Карпыч встал.

– Ты сука, Фил, – сказал он, качая головой. – Проткнул мою руку вилкой да еще обварил кипятком.

– Одевайся. Пора ехать.

Из комнаты раздался приглушенный стон.

Карпыч хихикнул:

– Как будто корова мычит.

Фил выглядел удивленным.

– Живучая киска. Я полагал, она уже давно отъехала. Пошли, закончим с нею.

Молодые люди вернулись в комнату. Тесное помещение с низким потолком напоминало скотобойню. К острому запаху крови и горелой плоти добавился смрад экскрементов. Ольга лежала на полу, пытаясь укрыться окровавленной простыней, но без пальцев это было затруднительно. С одного из обрубков содралась обугленная корка, открывая страшную рану.

– У нее красивые волосы, – сказал Карпыч.

Фил улыбнулся:

– У нас с тобой одинаковые мысли. Мне тоже нравится ее шевелюра. Хоть чуток и поседевшая. Но волосы можно и покрасить, да?

Он присел на корточки и стал перебирать пальцами густые локоны женщины.

– Наверное, я срежу их на память, – решил Фил. – Знаешь, сколько стоят настоящие волосы? А волосы ведьмы и того дороже.

– Она еще живая, – сказал Карпыч. – Эй, детка!

Ольга инстинктивно повернула голову на голос, и парни засмеялись.

– Смотри, отзывается. Почти как собачка, – восхитился Фил.

– Холодно, – прошептала Ольга, продолжая кутаться в простыню. – Холодно.

Из-под кровати вылезла тощая кошка. Осторожно обойдя умирающую хозяйку, она села возле ее ног.

Фил ласково погладил Ольгу по щеке.

– Скоро тебе будет тепло, – пообещал он, приставив лезвие ножа к ее волосам. Сдвинул к коже лба, размышляя, с какого места начать.

– Фил, зацени.

Он поднял голову. Карпыч, кривляясь, словно клоун, подбрасывал в воздух отрубленные кисти женщины. Они уже окоченели, пальцы скрючились. Приставив их к своей впалой груди и театрально закатив глаза, Карпыч высунул кончик языка.

– Ох… – прерывисто задышал он. – Какие нежные пальцы…

Фил рассмеялся.

– Ты меня отвлекаешь, – сказал он, делая первый надрез.

Ольга вздрогнула, ее тело вытянулось струной.

– Тсс, детка, – прошептал Фил.

Кожа на лбу послушно расходилась, Фил сосредоточенно пыхтел, а Карпыч, мурлыкая, танцевал, гладя себя женскими руками.

– Если так возбужден, можешь передернуть затвор, – посоветовал Фил. Он уже добрался до затылка, и ему пришлось приподнять голову Ольги. Он чувствовал, как под пальцами пульсировало угасающее женское тело, все тише и тише.

– Хорошая мысль, – кивнул Карпыч, мельком глянув на свой эрегированный член. Он отбросил в сторону кисти рук и прижался к стене, не сводя безумного взгляда с Фила, который продолжал сосредоточенно скальпировать Ольгу.

– Я… очень устала, – разлепила она губы. – Пожалуйста, дайте отдохнуть.

– Конечно, детка, – сочувственно произнес Фил. Наклонившись, он лизнул ее бледную щеку, потом поцеловал в кончик носа. – Уже почти закончил.

Когда влажный клок волос наконец отделился от оголенного черепа, Карпыч судорожно охнул.

* * *

– …она у меня суперская, моя мама… Никогда меня не наказывала… Я помню, что, как только мне исполнилось шестнадцать, она сказала: «Карпы… тьфу, Леша! Я все понимаю, ты переступил новый рубеж, и теперь почти взрослый… и если ты с друзьями захочешь побухать, лучше приводи их домой… мол, я вас накормлю и буду спокойна, что вы дома, под присмотром… чем будете шарахаться по подвалам или чердакам…»

Алексей умолк и огляделся. Фильм закончился почти час назад, и его монотонный рассказ о матери никто не слушал. Жанна укачивала ребенка – этот вопящий розовый кусок мяса уже не просто раздражал банкира, а вызывал у него неприкрытое отвращение. Рэд, съежившись, словно старый башмак, вытащенный из мусорного контейнера, сидел в самом углу и с каменным выражением лица разглядывал свои грязные ногти. Юрий, пошатываясь, бродил взад-вперед. Его отрубленная рука для оттока крови была поднята вверх. Но все равно, невзирая на это и медицинский жгут, туго опоясывающий предплечье, ярко-красные ленточки крови струились из культи.

Алексей старался не смотреть на Есина. Бесцельно ковыляющий из угла в угол с поднятой вверх рукой, с восковым лицом, Юрий порождал в нем первобытный ужас. Он даже боялся думать о том, какие муки испытывает его давнишний приятель по съемкам. Весь пол в помещении был забрызган кляксами крови, которые постепенно размазывались подошвами обуви Юрия.

Алексей переключил внимание на собственную руку. Поверх жгута он замотал ее обрывками простыни, и кровотечение, к счастью, утихло. Теперь он боялся лишний раз шевельнуться, чтобы не потревожить рану. Банкира мутило и нестерпимо клонило в сон, но каким-то шестым чувством он понимал, что спать сейчас нельзя. Да-да, со сном следует повременить.

– Я не сразу сказал маме, что снялся в фильме Рэда, – возобновил Алексей свой монолог. Он подтянул к себе бутылку с водой и сделал два глотка. – А когда она узнала, то захотела посмотреть… Ей было жутко. Она решила, что все происходящее на экране было по-настоящему. Мне пришлось очень долго убеждать ее, что все это новейшие спецэффекты… Мама поверила. Она у меня вообще очень доверчивая и наивная…

– Достал ты уже со своей мамой, – не выдержала Жанна.

– Закрой уши, если не нравится, – огрызнулся Алексей. – Я же не затыкаю твоего гаденыша, когда он орет?!

Он взглянул на экран, где снова застыла картинка с медными весами. После того как фильм закончился, Эх вытряхнул в чашу их «плату» за кино. Это было сделано с таким видом, словно выплескивали навоз в компостную яму, и в этот момент Алексей испытал сильное желание всадить в плешивый череп «смайла» топор, который сейчас лежал возле стеклянного ограждения.

Бронзовая скульптура неподвижно смотрела с экрана на пленников, словно всем своим видом говоря: «Давайте, ребята. Начало положено. Как минимум три килограмма против моих двухсот».

– А однажды мы с мамой… – начал Алексей. – Она…

– У тебя что-то было с твоей мамой? – раздался над ухом приглушенный голос Юрия, и банкир, застигнутый врасплох, едва не вскрикнул. – Ну, это самое?

– Я… что ты… – оторопел Алексей. – Ты о чем вообще говоришь?!

– Ты так нахваливаешь ее… – продолжал Юрий, возвышаясь над ним. Поднятая рука слегка подрагивала, даже невооруженным глазом было видно, что он смертельно устал держать ее в таком положении. – Ты не женат и никогда не был… И все базары у тебя – мама да мама… Вот я и подумал, иногда ведь бывает такое, что… Ладно, не трясись, толстяк. Я просто поинтересовался.

– Как ты? – спросил Алексей, чтобы сменить щекотливую тему.

Юрий осклабился в ухмылке:

– Очень хорошо. Человек вообще живучее существо. Я читал про какую-то бабу… у нее в аварии башка от позвоночника оторвалась. То есть шея целая, а внутри разрыв… Так ничего, выжила. Ей обратно черепушку болтами к позвоночнику прикрутили. Теперь бегает, в волейбол играет. Как тот зайчик, которому Айболит пришил ножки.

– Мне плевать на какую-то бабу. – Алексей наморщил лоб и вздохнул: – И на зайчиков тоже. У меня голова кружится. И меня тошнит.

– Правильно. Ты литр крови из себя нацедил.

– Кровь должна восстановиться.

– Должна, – снова вклинилась в разговор Жанна. – Только не через сутки. Уже скоро новый сеанс, суслики. Готовы?

Алексей почувствовал, как под кожу пробрался холод и ледяными щупальцами стал расползаться по телу. Да, эта сучка права. Сейчас начнется новый сеанс, за который нужно будет платить.

Юрий, качаясь, продолжал стоять рядом. У него был такой вид, будто он собирался что-то сказать, но каждый раз передумывал, и его присутствие не на шутку пугало Алексея. У него было такое чувство, словно из могилы вытащили разлагающийся труп, поставили рядом, а он внезапно ожил.

– Я даже как-то рассказал маме про собак, – зачем-то сообщил он.

– Собак? – Рэд поднял голову.

– Да. Тех шавок, которых я травлю, – торопливо заговорил Алексей. – Удивительно. Но она даже не возмутилась. Вспомнила про нашего той-терьера, которого разорвали у гаражей… Мама успокоила меня. Сказала, что всегда поддержит мои устремления… и будет на моей стороне…

– Карпыч… – позвал Есин.

– …она вообще любит животных, – не умолкал Балашов. – Но даже она понимает, что, когда собаки объединяются в стаи…

– Карпыч!

Банкир с тревогой уставился на Юрия, который, испуганно озираясь, прошептал:

– Я вижу ее.

– Видишь? Кого?

Юрий взлохматил сальные волосы здоровой рукой.

– Эту бабу… – с трудом выдавил он. – Как там ее… Ирину… Пять минут назад она стояла вон там, – с этими словами он вытянул здоровую руку вперед, указывая в угол. – Стояла вся в крови. И волос у нее не было, все они содраны. Стояла и смотрела на нас. Стояла и смотрела…

Юрий говорил так тихо, что Алексею приходилось напрягать слух.

– У тебя глюки, – сказал он.

– Может, и глюки. Но одно я знаю точно – нас всех хотят убить.

Юрий оценивающе уставился на искалеченную руку.

– И это у них получается. Я теперь чертов инвалид, однорукий урод. Этот Ох нас стирает, как ластиком. Понемногу, не спеша. Может, кроме нашей крови, этот Ох жаждет еще каких-то признаний? А, Карпыч?

Алексей молча обдумывал слова приятеля.

– Но я не дам этому выродку убить мою дочь, парень, – прошипел Юрий. – Я признаюсь в чем хочешь, но ее он не тронет.

Он положил на плечо банкира обрубленную руку, и тот дернулся, словно это была ядовитая змея.

– Убери… Пожалуйста, – взмолился Алексей. Плечо стало намокать от крови, сочащейся из культи. Юрий смотрел на него и улыбался улыбкой мертвеца.

– Ты спросил о признаниях… – Алексей отодвинулся, и обрубленная рука товарища по несчастью тяжело повисла.

– Говорил. Хочешь покаяться?

Банкир набрал в легкие воздух и с шумом выпустил его:

– Я убийца.

Лицо Юрия оставалось безучастным.

– Я знаю. И я убийца, парень. И Рэд тоже. Все, кто здесь, – убийцы. Нашими руками была растерзана женщина, а ее новорожденный ребенок сварен заживо.

Алексей замотал головой:

– Это не то…

– Не то?

– Я рассказывал про собак. Ну… это длилось недолго. В какой-то момент я понял, что мне чего-то не хватает. Знаешь… как будто очень хочешь пить, ты делаешь глоток, а бутылку у тебя забирают. И тебе хочется еще, как наркоману хочется дозы.

Юрий молча слушал.

– Я спаивал бродяг… подсыпал им стрихнин, – запинаясь, произнес Алексей. – Это сильнейший яд, похлеще цианистого калия… Результат наступает очень быстро. Этих алкашей никто не искал. А если находили – просто утилизировали, без всяких разбирательств… Так что собаки – это так, ерунда. Опустившиеся маргиналы – вот в чем мой драйв! Только отравив очередного бездомного, я успокаивался… На какое-то время. Понимаешь, о чем я?

Юрий кивнул, в его глазах скользнула зыбкая тень презрения.

– Они никогда мне не снились, Фил, – продолжал шептать Алексей. – После каждой такой акции я спал как младенец! Но как только я оказался здесь, я постоянно их вижу. И они все ближе и ближе… Они окружают меня… Я вижу их распухшие лица, Фил!