Остров в море; Пруд белых лилий Тор Анника

Глава 7

Школа для мальчиков, где Свен учился в последнем классе, словно крепость, стояла на вершине холма; тяжеловесная, темно-красная, с маленькими башенками по углам и рядами бойниц прямо под крышей. В учебнике по истории Штеффи был рисунок средневекового замка почти с такими же башнями и бойницами. Оттуда при приближении врага пускали стрелы. Когда девочки пели псалом «Наш Господь – наша истинная крепость» на утренних собраниях, Штеффи всегда вспоминала школу для мальчиков.

Но от темного замка мальчиков до солнечно-желтой школы девочек рукой подать. Можно было срезать путь через переулки мимо красивых вилл за прудом Белых Лилий и через парк по дорожкам, посыпанным гравием. А там можно постоять за низкой кованой оградой вокруг школы для девочек и подождать, пока они выйдут. Так делали многие. Но Гарриетт и Лилиан были единственными в классе, кого ждали. После занятий, а иногда во время перерыва на завтрак они стояли там в «мужском обществе», с двумя угреватыми пятнадцатилетними мальчишками из соседней школы.

Гарриетт и Лилиан были королевами класса. Но они правили не так, как это делала Сильвия на острове в классе Штеффи, не злобой, не угрозами и не насилием.

Гарриетт и Лилиан были всегда радостными и со всеми дружелюбными. Девочки, словно кусочек сахара, тянули их каждая к себе. Всем хотелось быть с Гарриетт и Лилиан и греться в их лучах. Или почти всем. Кроме зубрил и тех, кто все еще прыгал через скакалку на школьном дворе. Кроме темноволосой Алисы, которая высокомерно держалась в стороне ото всех в классе. И кроме Май Карлсон.

– Мартышки! – презрительно фыркала она. – Думают лишь о том, как выглядят.

Иногда Штеффи стояла с краю компании, собиравшейся вокруг Гарриетт и Лилиан в коридоре у класса. Вообще-то ей не хотелось находиться там. Но Штеффи не могла удержаться от того, чтобы не послушать, как шепотом рассказывали истории о тайных посланиях, обещаниях, непонимании и примирениях.

– Любовь – это чудо, – говорила Гарриетт.

Можно подумать, она что-то знала о любви! Она заставляла своего поклонника стоять и ждать, притворялась, что забыла, когда назначена встреча, говорила, что поцелует его, а потом передумывала. Она дразнила его и нарочно мучила, и Лилиан вела себя так же.

– Так нужно, иначе они заскучают, – говорила Лилиан.

Это не любовь. Штеффи знала.

Она любила Свена.

Она любила в нем все: каштановые волосы, спадающие на лоб, серые глаза, высокие скулы. Голос, руки, его походку. И то, чего не видно. Самого Свена.

Штеффи ничего ему не говорила. В этом не было нужды. Достаточно того, что она может видеться с ним. Уже давно ей хотелось влюбиться и хранить свою любовь в душе, словно теплый сверток, словно трепещущий комочек, чтобы лишь изредка касаться его.

Придет время, и он поймет. Тогда он протянет руки и подойдет к ней.

Он скажет:

– Стефания, я люблю тебя.

Она больше не маленькая девочка. Скоро она вырастет из тесных лифчиков и шерстяных чулок, от которых чешутся ноги. И тогда он увидит, какая она на самом деле.

Пять лет – небольшая разница в возрасте. Мама на девять лет моложе папы. Кроме того, Свен считал, что Штеффи выглядит старше своих лет. Он так и сказал: «Иногда мне кажется, что ты старше некоторых моих сверстниц. Легкомысленных и глупых девчонок, которые думают лишь о себе. Обещай, что ты никогда не станешь такой!»

Она никогда не станет такой, как девушки, которых презирал Свен. Не будет такой, как Гарриетт и Лилиан. Она никогда не обидит его, никогда не будет кокетничать, никогда не будет занята лишь своей персоной. Они будут всем друг для друга.

Но не сейчас.

Все это Штеффи обдумывала на скамейке у пруда Белых Лилий, глядя на сверкающую гладь. Это была та самая скамейка, на которой они сидели со Свеном. Штеффи часто отдыхала здесь, и всегда на этой скамейке. Иногда к ней присоединялась пожилая дама, кормившая диких уток черствым хлебом из бумажного пакета.

Штеффи никогда никого не брала с собой сюда, даже Май Карлсон. Если после школы она хотела идти к пруду, то говорила Май, что у нее дела, и тогда Май отправлялась на зеленом трамвае до Южного шоссе, вместо того чтобы составить Штеффи компанию и прогуляться по улице.

Два белых лебедя с высоко поднятыми головами плавали в пруду. Лебеди всю жизнь живут «в браке». Это рассказала им Хедвиг Бьёрк на уроке биологии. В классе раздались смешки, и кто-то спросил, могут ли лебеди любить, как люди.

– Девочки, девочки! – ответила Хедвиг Бьёрк. – Что-нибудь еще есть в ваших головах?

Один лебедь наклонил свою длинную шею и спрятал голову под крылом. Тихо-тихо он покачивался на поверхности воды. Темно-зеленые листья лилий в пруду казались маленькими островками. Белые цветки сияли, словно звезды. Но красивее всего были розовые лилии у другого берега.

Темноволосая Алиса из класса Штеффи жила в одной из кирпичных вилл на другой стороне пруда. Иногда Штеффи сидела на скамейке и видела, как Алиса проходила мимо, направляясь домой. Май Карлсон сказала, что из всех светских адресов Гётеборга самые престижные – это улицы за прудом Белых Лилий, где большие дома стояли в благородном уединении за своими каменными заборами. По словам Май, родители Алисы должны быть очень богатыми людьми.

Май и Свен были похожи тем, что оба считали устройство общества несправедливым. Но Май думала, что социал-демократы собираются изменить это, и тогда такие, как она сама, «простые люди», смогут учиться и участвовать в принятии государственных решений. Она собиралась стать политиком.

– Они еще узнают, кто такая Май из района Майорна! – говорила она и смеялась.

«Май из Майорны» – это была шутка, которую кто-то придумал в первые дни семестра. Но Май не обижалась, даже сама иногда употребляла это выражение. Поэтому не было смысла дразнить ее так.

Солнце скрылось за вершиной одного из высоких деревьев на другой стороне пруда. Холодало. Штеффи отправилась домой.

Она открыла входную дверь ключом, который повесила на шнурок и приколола в кармане английской булавкой. Сначала предполагалось, что Штеффи будет звонить в дверь служебного входа, но Эльна устала от этой «вечной беготни» на кухню и попросила фру Сёдерберг дать Штеффи личный ключ.

– С девочкой все в порядке, – сказала Эльна. – Она не потеряет его.

Жена доктора очень долго объясняла Штеффи, что может случиться, если она потеряет ключ: взлом и ограбление квартиры, украденные серебряные столовые приборы и картины – «бесценные картины, ты понимаешь!» – разбитый фарфор и испачканные персидские ковры.

Эльна полировала зеркала в прихожей.

– Тебе письмо.

Письмо лежало на столе под зеркалом вместе с почтой для доктора и его жены. На конверте – штамп Вены. Первое письмо из дома, с тех пор как она приехала в Гётеборг.

«Милая малышка Штеффи!»

Это был папин почерк.

«Мы рады, что тебе позволили учиться в Гётеборге. Ты не потеряешь время и продолжишь образование точно так, как могла бы сделать это дома, если бы жизнь шла своим чередом, как прежде.

Здесь больше ничего не напоминает о том, что было раньше. Война – это тяжелое бремя для всех, но хуже всего, конечно, нам, евреям. Лачуга, в которой живем мы с мамой, уже сейчас ледяная. Я с трудом представляю себе, каково будет зимой. Каждое утро мама пешком проходит долгий путь до дома пожилой дамы, у которой она прибирается и готовит еду, в то время как я отправляюсь на работу в Еврейский госпиталь. После рабочего дня мама должна еще полчаса идти в обратную сторону до магазина, где евреям можно покупать продукты. В квартале, где мы живем, есть бакалея и молочная лавка, но там нам нельзя покупать. Ты понимаешь, как это утомительно для мамы. Она похудела и всегда усталая. Сейчас она лежит и спит, поэтому я пишу один. В следующий раз мама наверняка напишет сама.

Но я не хочу жаловаться, каково нам тут. Главное, что ты и Нелли в безопасности и имеете все, что нужно. Я не думаю, что Швеция может быть втянута в войну, тебе не нужно беспокоиться. И, как я сказал, теперь у тебя есть возможность продолжить учебу. Жизнь в городе, конечно же, дает больше шансов, чем изоляция на острове. Здесь ты будешь общаться с образованными людьми и заведешь друзей своего круга…»

Штеффи отложила письмо.

«Образованные люди. Друзья моего круга».

Что имел в виду папа? Кто принадлежал к ее кругу? По-видимому, не Вера с острова. И едва ли это Май Карлсон, которая жила с родителями и шестью братьями и сестрами в одной комнате с кухней в Майорне. Темноволосая нервная Алиса из ее круга? Или Гарриетт и Лилиан?

Первый раз в жизни у Штеффи появилось тревожное чувство, что папа не всегда прав и не всегда знает, что для нее лучше.

Глава 8

В начале сентября Хедвиг Бьёрк повела девочек на экскурсию к озеру Дельшён. Их класс освободили от уроков, и они могли посвятить походу целый день.

Сначала они ехали на трамвае, затем довольно долго им пришлось идти до озера пешком с рюкзаками, тяжелыми от стеклянных банок и бутылок – чтобы было где держать собранную водную живность и насекомых. Впереди широким шагом шла Хедвиг Бьёрк.

Штеффи одолжила у Карин пару резиновых бот. Они были немного великоваты и при ходьбе хлопали по ногам. Штеффи знала, что выглядит нелепо в больших ботах и юбке, из которой уже выросла и которую надела, чтобы не испачкать нарядную одежду. Ей очень хотелось иметь брюки. Или настоящий спортивный костюм с брюками и курткой из шерсти цвета красного вина, как у Алисы.

Девочки разбрелись вдоль берега со своими бутылками и банками. Все, что жило и двигалось, становилось их добычей: гусеницы и водяные паучки, жуки и пиявки.

Издалека в солнечном свете вода казалась голубой, но, если встать у самой кромки, она была коричневой и мутной, не такой прозрачной, как море вокруг острова. Пахло землей. Почва у озера была илистой и вязкой. Не стоило заходить слишком далеко: ноги проваливались, и в ботинки заливалась вода. Хедвиг Бьёрк не боялась хлюпающих ботинок. Подвернув штанины широких брюк, она бодро шагала, забираясь глубоко в воду.

– Девочки! – крикнула она. – Посмотрите! Какой жук!

Живность в озере имела странные названия: ныряльщики и плавунцы, водомерки и штопальщики. Словно в воде существовал маленький мир с существами, каждое из которых имело свое предназначение.

На руку Штеффи опустилась переливающаяся всеми цветами радуги стрекоза. Она покрутила круглой головкой и покачала тонким туловищем. Прозрачные крылья были так красивы, что Штеффи очень захотелось, чтобы стрекоза улетела. Но ради Хедвиг Бьёрк она накрыла насекомое банкой, аккуратно перевернула ее, закрывая ладонью, и быстро закрутила крышку.

Через два часа, потные, грязные и промокшие, они принялись за свои съестные припасы на плоской скале у края берега. Алиса, как обычно, сидела в одиночестве. Штеффи отметила про себя, что у той на спортивном костюме нет ни единого пятнышка грязи.

– Алиса, – сказала Хедвиг Бьёрк, – ты ничего не ела?

Алиса покачала головой:

– Я не голодна.

– У тебя нет с собой бутербродов?

– Нет.

– Возьми один у меня, – предложила Хедвиг Бьёрк и протянула Алисе бутерброд с сыром.

– Нет, спасибо.

– Не спорь, – сказала Хедвиг Бьёрк. – Тебе нужно поесть, если ты собираешься пробыть целый день в лесу. Возьми же!

Алиса взяла бутерброд и долго ела, откусывая по маленькому кусочку.

После перерыва на завтрак Хедвиг Бьёрк проверила бутылки и банки. Стрекоза Штеффи ее удивила.

– Lestes sponsa. Кареглазая самка стрекозы. Необыкновенно красивый экземпляр.

Сначала Штеффи подумала, что она шутит, но стрекоза и в самом деле так называлась.

Остаток дня девочки собирали растения для гербария. Им разрешили пойти в одиночку или по двое в любую сторону, только недалеко, чтобы успеть вернуться по сигналу свистка, который Хедвиг Бьёрк взяла на время у учительницы физкультуры.

Май заболела, поэтому Штеффи была одна. Алиса ушла, не посмотрев на других. Штеффи отправилась в ту же сторону, держась от Алисы на некотором расстоянии.

Девочки собирали папоротники, мхи и лишайники. Весной придет очередь цветов.

– Голубые и белые подснежники, ландыши! Мы будем ходить в лес каждую неделю и увидим всё, что там происходит, – с воодушевлением говорила в классе Хедвиг Бьёрк.

Среди деревьев Штеффи увидела Алису, которая тут же исчезла. Не было слышно ни звука, кроме треска сучков под ее резиновыми ботами, птичьего чириканья и шелеста листьев на ветру.

Штеффи осторожно срывала растения и заворачивала их в серую бумагу. Затем их нужно будет положить между чистыми листами и придавить стопкой книг или настоящим прессом для сушки растений. Но на пресс стипендии не хватало. Потом растения следует вклеить в гербарий и подписать названия на шведском и латинском языках и место произрастания.

Глубоко в лесу мох был толстым и мягким, словно самый лучший ковер. Ели стояли темные и густые. Тут и там лежали большие камни, поросшие мхом и серым лишайником. Штеффи никогда раньше не видела такого леса. В лесах в окрестностях Вены ветер шумел в светлых кронах деревьев. На острове лесом назывались низкорослые потрепанные ветром сосны и колючие кусты можжевельника.

Внезапно Штеффи увидела что-то красное среди серого и зеленого. У кустарника, наклонившись вперед, стояла Алиса. Сначала Штеффи подумала, что она собирает растения, но, подойдя поближе, увидела, что Алису тошнило. На земле среди мха лежали остатки бутерброда с сыром.

– Алиса! – крикнула Штеффи. – Ты заболела?

Алиса подняла взгляд.

– Уходи, – сказала она.

– Хочешь что-нибудь попить? У меня осталось молоко.

– Исчезни! – закричала Алиса. – Ты не понимаешь, что я говорю?

– Не кричи на меня, – сказала Штеффи. – Я просто хотела помочь тебе.

– Мне не нужна ничья помощь, – сказала Алиса. – Особенно твоя. Убирайся и не вздумай рассказать кому-нибудь.

Алиса выпрямилась и откинула со лба волосы. Ее угольно-черные глаза блестели на бледной коже. «Она красивая, – подумала Штеффи. – Гордая, красивая и одинокая».

Внезапно Штеффи охватило сильное желание подружиться с Алисой. Во всяком случае, теперь у них была общая тайна.

– Я обещаю, – сказала она, но Алиса уже отвернулась и пошла прочь.

Глава 9

Теперь Свен всегда завтракал в кухне вместе со Штеффи. Эльна варила им овсянку и готовила Свену бутерброды. Штеффи намазывала себе сама.

Доктор пил кофе в библиотеке, а потом отправлялся на прием. Фру Сёдерберг обычно еще спала, когда Свен и Штеффи уходили в школу. Но иногда в кухне, пока они сидели за столом, раздавался резкий звонок, и на доске у двери появлялась цифра пять. Тогда Эльна спешила поставить завтрак на поднос и отнести жене доктора.

Доска у двери служила для того, чтобы Эльна знала, из какой комнаты поступает сигнал. Каждая комната имела свою кнопку звонка со своим номером. Нажимаешь на кнопку – в кухне звенит и в окошке появляется номер. Кнопка в комнате Штеффи шла под номером «восемь», но, разумеется, ей нельзя было этим пользоваться. По словам Эльны, звонок существовал только для господ. Если Штеффи что-то хотела, она шла в кухню.

Штеффи нечасто видела жену доктора и еще реже – самого доктора. Иногда после обеда фру Сёдерберг стучала в ее дверь и спрашивала, как дела и как успехи в школе.

Однако она никогда не заходила в комнату, а стояла в дверях, словно ей было некогда.

Примерно раз в неделю Штеффи приглашали ужинать в столовую. В остальные дни она ела с Эльной в кухне. Свен считал, что Штеффи должна сидеть с семьей вместе со всеми и ссорился из-за этого с матерью.

Штеффи не придавала этому никакого значения. В присутствии доктора и его жены она чувствовала себя неудобно и скованно. При родителях не поболтаешь со Свеном, как обычно. Гораздо приятнее сидеть с Эльной в кухне, по крайней мере в те дни, когда у нее хорошее настроение.

Однажды после обеда фру Сёдерберг постучала в комнату Штеффи. Та узнала ее стук, отрывистый и решительный: пам – пам – пам. Эльна стучала один раз и какое-то время ждала, прежде чем постучать снова, а Свен обычно выстукивал ритм одной из свинговых мелодий, которые вечерами проигрывал на своем маленьком портативном граммофоне.

– Войдите.

Жена доктора отворила дверь.

– Как дела у нашей малышки Штеффи?

– Спасибо, хорошо.

– А как успехи в школе?

– Хорошо.

На этом разговор обычно заканчивался, но жена доктора не уходила.

– Да, Штеффи, – сказала она, – в субботу мы ждем к ужину гостей.

– Вот как, – медленно ответила Штеффи. – Я думала… Я собиралась поехать на выходные домой. Месяц уже прошел.

– Но ведь это можно отложить? – сказала фру Сёдерберг, однако ее слова прозвучали не как вопрос. – Мы очень хотим представить тебя нашим гостям.

Штеффи задумалась. Она в самом деле ждала поездки на остров. Уже позвонила тете Марте и сказала, что приедет, и по удачному совпадению дядя Эверт тоже должен быть дома и в субботу, и в воскресенье. В рабочие дни рыбная ловля не считалась ни с какими обстоятельствами.

Конечно же, тетя Марта рассказала о ее приезде Нелли. Да и Вера ждала ее…

Но настоящий званый ужин! Как давно она не была на нем. Белая скатерть, свернутые салфетки, свечи и столовые приборы с цветочным узором. Вкусные блюда и вино, мерцающее в бокалах взрослых. Как на званых ужинах, которые раньше устраивали мама с папой.

– Да, – сказала она, – это может подождать до следующих выходных.

Штеффи позвонила тете Марте и сообщила, что должна остаться в Гётеборге. Даже если тетя Марта и разочаровалась, то вида не подала.

Штеффи узнала от Эльны, что гости придут в семь часов. Кухарка появилась ранним субботним утром; Штеффи и Свен еще не успели отправиться в школу, как кухарка уже поссорилась с Эльной, и домработница выбежала из кухни с красным лицом.

Когда Штеффи вернулась, в кухне все было спокойно. Эльна попросила ее помочь расстелить скатерти. Сначала они выдвинули раздвижную крышку в большом столе из красного дерева. Затем расстелили мягкую суконную скатерть, а поверх нее – отглаженную камчатую с узором из виноградных лоз и гроздьев. Эльна поставила два серебряных канделябра и хрустальную вазу для цветов.

Штеффи заранее привела себя в порядок. Надела цветастое платье, которое тетя Марта сшила к выпускному, и причесала волосы так, что они стали ровными и блестящими. Поплевав на пальцы, загнула вверх ресницы и пощипала себя за щеки, чтобы они порозовели.

Пока она стояла перед зеркалом, в дверь постучала жена доктора. Штеффи обернулась, надеясь, что она одобрит наряд. Но фру Сёдерберг недовольно нахмурила брови и спросила:

– У тебя нет платья потемнее?

Вот как, это не годится.

Два быстрых шага, и жена доктора была уже у гардероба, рылась в платьях Штеффи. Их было не так много, и, конечно же, того, что надо, не оказалось.

– Подожди-ка, – сказала она и исчезла.

И тут же вернулась с платьем на вешалке. Оно было шерстяное, такое темно-синее, что казалось почти черным, с длинными рукавами и маленьким белым воротником.

– Вот, – сказала жена доктора, – я думаю, это подойдет. Примерь!

Она стояла в дверях, пока Штеффи снимала свое нарядное платье и натягивала через голову темно-синее. Сама помогла застегнуть молнию и мелкие крючочки с петельками на шее и манжетах. Затем отступила на несколько шагов и посмотрела на результат.

– Великолепно! – выдохнула она. – Передник получишь у Эльны в кухне.

– Передник?

– Да, форменный передник, – сказала жена доктора. – Разве я не говорила, ты поможешь накрыть на стол? Не беспокойся. Это несложно. Эльна расскажет, что нужно делать.

Унижение обожгло Штеффи. Она приглашена на званый ужин не как гость, а как прислуга – в шерстяном платье, от которого чесалось тело, слишком теплом для этого времени года. Штеффи хотелось сорвать его с себя и запереться в комнате на весь вечер.

Но она этого не сделала. В половине седьмого Штеффи вошла в кухню, где кухарка демонстративно роняла столовые приборы, а Эльна, ворча, поднимала их с пола.

Штеффи получила маленький белый передник и повязала его на талии, а Эльна помогла приколоть его на груди к платью. У нее был такой же, а на голове – накрахмаленная белая кружевная лента. Хорошо, что для Штеффи не нашлось такой же.

Гости пришли, и их пригласили в гостиную выпить вишневого ликера. Эльна подавала рюмки на серебряном подносе. Когда жена доктора хлопнула в ладоши и позвала всех к столу, Штеффи пришлось собирать пустую посуду и относить ее в кухню. Она старалась держаться как можно незаметнее, но никто не обращал на нее внимания. Даже Свен, который держал под руку пожилую даму, провожая ее в столовую.

Низко наклонив голову, Штеффи расставляла десертные тарелки с сэндвичами так, как ее учила Эльна:

– Ставь справа, подавай слева!

Подойдя к Свену, Штеффи ждала, что он скажет ей что-нибудь, но тот продолжал беседовать с пожилой дамой, которую провожал к столу, и лишь бросил короткое «спасибо».

Закуски, суп, горячее блюдо и десерт. Вишневый ликер, мадера, красное вино и портвейн. Тарелки с позолоченными краями, серебряные приборы и хрустальные бокалы. Все это вносили и уносили Штеффи с Эльной, пока гости ели и беседовали.

– Благодарю, еще немного.

– Нет, спасибо, достаточно.

За десертом жена доктора снова хлопнула в ладоши. Штеффи как раз собиралась наполнить ликером рюмку пожилой дамы.

– Обычно хозяйка больше помалкивает, – сказала фру Сёдерберг, – но я с удовольствием хотела бы представить вам кое-кого. Вот наша малышка Штеффи, наша пансионерка. Она приемный ребенок в рыбацкой семье, у которой мы снимали летом дом.

Все взгляды устремились на Штеффи. Она почувствовала, что краснеет. Рюмка дамы была уже полна, но густая жидкость все бежала из бутылки, перелилась через край, и на скатерти образовалась липкая лужица.

В следующее мгновение Эльна оказалась рядом и забрала у нее бутылку. Штеффи бросилась в кухню. По пути она слышала обрывки фраз:

– Несчастная маленькая беженка… девочка не привыкла к такому…

– Нет, из Вены…

– У них не было средств, чтобы позволить ей учиться, поэтому мы охотно помогли…

В кухне она сорвала с себя передник. Никакие увещевания Эльны не могли ее заставить вернуться в столовую и продолжить подавать десерт.

Глава 10

Поздно вечером в дверь между комнатами Штеффи и Свена постучали. Штеффи уже давно сняла темно-синее платье и натянула сорочку. Но она не спала, а сидела в постели, накрыв одеялом ноги, с включенным светом.

– Стефания? Ты спишь?

Сама того не желая, она ответила:

– Нет.

– Можно войти?

– Нет, – снова сказала она. – Уходи!

– Милая Стефания, только на минутку. Я хочу поговорить с тобой.

– Нет.

– Стефания! Не будь такой упрямой! Только на минутку.

– Ладно, заходи.

Свен открыл дверь и тихо затворил ее за собой.

– Я понимаю, ты злишься на меня, – сказал он. – Но ты тоже должна понять, что я не мог ничего сделать. Ты же знаешь, я пытался поговорить с мамой об этой глупости, будто ты должна есть в кухне. Я понятия не имел о том, что она хотела, чтобы ты прислуживала сегодня вечером. К тому же в старом траурном платье Карин.

– Ты мог сказать что-нибудь, – ответила Штеффи. – По крайней мере, мог сказать: «Привет, Стефания».

Свен помолчал какое-то время. Затем ответил:

– Ты должна понять, я завишу от них. От них и их проклятых денег. Они содержат меня и взамен ожидают, чтобы я соблюдал определенные правила. Ты понимаешь?

– Нет! – крикнула Штеффи. – Нет, я не понимаю! Уходи отсюда! Сейчас же!

Она бросилась на кровать и зарылась лицом в подушку.

Всю неделю Штеффи избегала встреч со Свеном. Она просыпалась раньше, чем обычно, наскоро ела свой завтрак и к приходу Свена уже покидала кухню. После обеда учила уроки в школьной библиотеке или сидела на скамейке у пруда Белых Лилий. Вернувшись домой, торопливо проскальзывала в свою комнату и закрывала дверь.

В субботу, спустя неделю после званого ужина, Штеффи наконец должна была отправиться на остров. Сразу после школы она поедет на трамвае, а затем – на пароходе от Деревянного пирса. Она решила собрать вещи в пятницу вечером и взять их с собой в школу. Это была грязная одежда и подарок для Нелли – коробочка с мелками.

Выйдя на школьный двор, Штеффи удивленно остановилась. За оградой рядом с велосипедом стоял Свен. Козырек его школьной кепки поблескивал на солнце.

– Стефания! – крикнул он.

Гарриетт и Лилиан, шедшие за Штеффи, вытянули шеи, чтобы увидеть, кто кричал. Штеффи направилась к ограде, спиной чувствуя их любопытные взгляды.

– Я решил подбросить тебя до парохода, – сказал Свен. – Не сердись на меня, Стефания.

Как она могла сердиться на него, когда он смотрел ей прямо в глаза, серьезно, но с веселой искоркой во взгляде?

– Я не сержусь, – ответила Штеффи. – Но нам лучше поторопиться. Пароход отходит через двадцать минут.

Свен прикрепил ее сумку к багажнику. Штеффи пришлось сесть перед ним, на раму. Она знала, что весь школьный двор смотрит на нее.

– Пока, Стефания! – крикнула Май Карлсон. – Увидимся в понедельник!

Велосипед мягко покатил прочь от школы, через площадь Гёта, вдоль улиц и сквозь поток машин в центре города. Она сидела так близко к Свену, что чувствовала спиной тепло его тела. Крутя педали, Свен насвистывал одну из своих любимых мелодий. Штеффи чувствовала себя легкой, почти невесомой, словно велосипед летел, лишь слегка касаясь земли.

Путь до Деревянного пирса показался очень коротким. Свен затормозил и помог ей слезть. Оставил велосипед на велостоянке и отнес ее сумку на пристань.

– Увидимся завтра вечером, – сказал он. – Передай привет Янсонам и скажи, что я надеюсь снова пожить у них следующим летом.

Штеффи стояла на палубе, пока Свен не исчез из виду. Здесь, на реке, ветер казался холоднее. Деревья начинали отливать золотом. Была осень, ее вторая осень в Швеции. Штеффи села с книгой в салоне.

Пароход приплыл к острову, Штеффи вышла на переднюю палубу и пристально вглядывалась, чтобы увидеть, не встречает ли ее кто-нибудь.

Все осталось прежним: волнорез, причал, мостки, рыбацкие лодки и навесы. У одного из них ждала тетя Марта со своим велосипедом.

– Эверт постарается приехать домой завтра, – сказала она. – Поэтому вы успеете повидаться.

Так же, как тогда, когда Штеффи приехала на остров в первый раз, тетя Марта велела ей сесть позади на багажник, а сумку поставить на колени. Штеффи было интересно, что бы сказала тетя Марта, узнай она, что сегодня ее уже подвозили на велосипеде.

Мальчик. Мальчик, которого она любила.

Но об этом тете Марте лучше не говорить. По пути домой они остановились у тети Альмы. Выбежала Нелли и обняла Штеффи.

– Почему ты не приехала на прошлой неделе? – упрекнула она сестру. – Я скучала по тебе.

Штеффи достала пакетик с мелками и протянула его Нелли. Это был подарок к ее восьмилетию через несколько дней. Тетя Альма забрала пакетик.

– Иначе Нелли не сможет удержаться и откроет его, – улыбнулась она.

Они пили сок и кофе, а потом Штеффи с тетей Мартой поехали дальше, к белому домику на западном берегу острова. Дом на краю земли, как его мысленно назвала Штеффи, увидев впервые.

Перед тем как войти, Штеффи обошла дом. Небольшая лодка лежала у причала, пахнущая свежестью простыня сушилась на веревке для белья.