Остров в море; Пруд белых лилий Тор Анника

Глава 11

Воскресное утро на острове означало воскресную школу в пятидесятнической церкви. Но Штеффи была в гостях и могла туда не ходить. Вместо этого она села на велосипед и поехала к Вере.

Вера жила со своей мамой в домике на краю поселка у пристани. Дом был выкрашен в белый цвет, но краска стала такой грязной и обшарпанной, что он выглядел скорее серым. На крыше не хватало нескольких черепичин, а дверь жалобно скрипела, когда Вера открыла ее и впустила Штеффи.

Папа Веры утонул еще до ее рождения, за несколько недель до свадьбы с Вериной мамой. Тетя Марта говорила, что Вера родилась вне брака, и в голосе ее слышалось осуждение. Но, несмотря на это, Вера нравилась тете Марте, и она ничего не имела против того, чтобы Штеффи дружила с ней.

Мама Веры просунула голову в дверь кухни и поздоровалась со Штеффи. Она была довольно молода, моложе мамы Штеффи, но выглядела усталой и измотанной. Волосы, такие же рыжие, как и у Веры, растрепаны, во рту не хватало двух верхних зубов.

– Пойдем, – сказала Вера и потянула за собой Штеффи наверх по чердачной лестнице. Летом Вера обычно жила в каморке на чердаке, зимой делила комнату с мамой.

На чердаке было темно и пахло затхлостью. Непонятного вида вещи, упрятанные вдоль стен под скошенным потолком, старые одеяла и тряпье висели на потолочных балках. Штеффи немного боялась Вериного чердака. Она бы не захотела подниматься туда вечером одна, а тем более спать в каморке.

Вера отворила низкую дверь и пропустила Штеффи вперед. В комнатке помещались только кровать и ящик, где Вера хранила свою одежду. Уроки она обычно делала в кухне. Теперь Вере не надо было заниматься. Она окончила школу после шестого класса, как большинство детей на острове. Штеффи пришлось бы сделать так же, если бы не жена доктора и стипендия.

Она не должна забывать, чем обязана жене доктора, тем, кто выделил стипендию «одаренной девочке без собственных средств», и комитету помощи, который помог ей попасть в Швецию.

С тетей Мартой и дядей Эвертом было по-другому. Они не требовали признательности за то, что взяли ее, и поэтому Штеффи была им благодарна.

Девочки сидели рядом на кровати.

– Как у тебя дела? – спросила Вера. – В городе?

Штеффи описала большую квартиру семьи доктора, а Вера слушала, открыв рот.

– У меня будет такая же, когда вырасту, – сказала она. – Я тоже буду так жить.

Штеффи мечтала стать врачом. Вериной мечтой было выйти замуж за богатого и жить в городе, иметь много денег и красивой одежды и прислугу.

Когда Штеффи рассказала об Алисе, которая жила в огромной кирпичной вилле у пруда Белых Лилий, Вера глубоко вздохнула.

– Пруд находится в их саду? – спросила она.

– Нет, – ответила Штеффи. – Он в парке.

– Вот бы мне виллу со своим собственным прудом с лилиями в саду, – сказала Вера.

Штеффи хотела рассказать Вере, что богатая красивая Алиса выглядит несчастной. В то время как Май из Майорны полна радости и оптимизма. Но не знала, какие слова подобрать, чтобы Вера поняла.

– Да ну! – сказала вместо этого Штеффи. – Пруд не может сравниться с целым морем.

– Ты ведь не скучаешь по острову? – спросила Вера. – Теперь, когда у тебя все хорошо.

– Иногда. Я скучаю по Нелли и по тебе.

– Так же сильно, как по дому?

Штеффи помедлила с ответом. Дома – это значит быть с людьми, которых знаешь всю свою жизнь, разговаривать на своем языке и не бояться, что тебя не поймут. Дом – это место, где ты можешь быть самой собой.

– Нет, – сказала она. – Не так сильно. Или по-другому.

– А Сильвия? – спросила Вера. – Ты ее встречала? Вы учитесь в одном классе?

– Нет, она ходит в параллельный класс. С Ингрид. Я никогда с ними не разговариваю.

Вера рассказала, что слышала от Гунвор, которая слышала от Майбрит, которая в свою очередь слышала от Барбру: неделю назад Сильвия приезжала домой и привезла с собой записку от классной руководительницы, где было написано, что ей следует уделять учебе больше внимания, если она хочет учиться в Гётеборге.

Штеффи кивнула. Это ее не удивило. В школе на острове Сильвия имела репутацию способной ученицы. Ей не нужно было напрягаться, чтобы получать хорошие отметки. В гётеборгской школе дела обстояли иначе. Там все считались лучшими ученицами в своих прежних классах. Хорошие отметки там нужно было заработать.

– Так ей и надо, – сказала Вера.

– Угу, – рассеянно подтвердила Штеффи. Словно Сильвия не имела к ней никакого отношения. Она осталась в прошлом.

Девочки покатались на велосипедах, наслаждаясь прекрасной осенней погодой. Чистым прозрачным воздухом дышалось легко. Вереск отцвел, а листва невысоких деревьев начала желтеть. Они собирали последние ягоды ежевики в своем, известном только им месте, а потом отправились туда, где Вера учила Штеффи ездить на велосипеде.

Остров и Вера – они связаны воедино.

К послеобеденному кофе у тети Марты пришла тетя Альма с Нелли и своими двумя детьми. Разговаривая по-немецки с Нелли, Штеффи заметила, что сестра смешивает немецкие и шведские слова.

– Ты не должна забывать немецкий! – сказала Штеффи. – Нельзя! Каково это будет, когда мы снова встретим маму с папой?

– Мне же не с кем разговаривать по-немецки, когда тебя здесь нет, – угрюмо ответила Нелли.

– Ты должна читать, – сказала Штеффи. – Перечитывай свои старые книги. Можешь взять мои. И пиши домой по крайней мере одно письмо в неделю. Обещай, что будешь делать это!

– Ладно, – ответила Нелли. – Только не зуди!

Тикали большие настенные часы. В шесть часов пароход уплывает в Гётеборг. В пять они сядут ужинать. Штеффи надеялась, что дядя Эверт к этому времени будет дома. Иначе пройдет еще месяц, прежде чем она увидит его.

В половине пятого тетя Альма с малышами отправилась домой. Тетя Марта накрыла кухонный стол на троих, часы в комнате пробили пять, а дяди Эверта все еще не было.

– Нам лучше поесть, – сказала тетя Марта. – Тебе нельзя опаздывать на пароход.

В полшестого ужин был съеден и посуда вымыта. В сумке Штеффи лежали чистые простыни и белье.

– Пора ехать, – сказала тетя Марта. – Ничего не поделаешь.

Штеффи снова сидела на багажнике позади тети Марты и держала сумку на коленях. У каждого поворота она надеялась, что еще встретит дядю Эверта.

– Увидишь, они успеют причалить, когда мы спустимся к пристани, – сказала тетя Марта.

Они подошли к причалу, но место, где обычно стояла «Диана», рыболовная лодка дяди Эверта, пустовало. Тетя Марта оставила велосипед у навеса для лодок и повела Штеффи по небольшому пирсу, к которому причаливал пароход.

Только пароход отошел, как послышался глухой рокот. Рыбацкая лодка подходила к причалу. Это была «Диана».

Штеффи бросилась на другую сторону палубы. В рулевой рубке на «Диане» стоял дядя Эверт в голубых брюках и шерстяном свитере.

– Дядя Эверт!

– Штеффи! – крикнул он и помахал рукой. – У нас были неприятности с мотором. Не смогли приехать раньше.

– Ничего! – крикнула Штеффи в ответ. – Я скоро вернусь домой.

Домой. Остров, наверное, тоже дом, хоть и по-другому.

Глава 12

– Кто он?

В понедельник утром Штеффи едва успела прийти на школьный двор, как Гарриетт и Лилиан бросились к ней. С глазами, горевшими от любопытства, таинственным шепотом они спросили:

– Кто он?

Штеффи не сразу поняла, что они имели в виду Свена. Лилиан еще тише прошептала:

– Боже, как он красив!

А Гарриетт:

– Вы встречаетесь? Ты и он?

– Правда? Скажи, как это?

– Посмотри, она покраснела! Признавайся!

– Да, – ответила Штеффи, – мы встречаемся.

Сказав это, она тут же пожалела. Ей показалось, что она выставила на всеобщее обозрение самое сокровенное. К тому же это неправда. Она любила Свена и знала, что, когда придет время, он ответит на ее чувство. Но то, что было между ними, не имело ничего общего с тем, что Гарриетт и Лилиан называли «встречаться».

– О-о-о, – простонала Лилиан, – счастливица!

– Как его зовут? – спросила Гарриетт.

– Свен.

– Он учится в гимназии?

– Да, в последнем классе.

– Когда вы познакомились?

– Прошлым летом, – сказала Штеффи.

Она думала, что если будет отвечать как можно короче, то им надоест расспрашивать.

– Когда это случилось?

– Летом его родители снимали у нас дом на острове.

– Нет, – нетерпеливо сказала Гарриетт, – я имею в виду, когда вы подружились?

Штеффи почувствовала, что ступила на зыбкую почву. Она не могла придумать ничего правдоподобного. И вместо этого улыбнулась как можно загадочнее.

– Это тайна.

– Ох! – снова вздохнула Лилиан. – Ты не расскажешь?

– В другой раз, – сказала Штеффи.

Она увидела Май Карлсон, направлявшуюся к ним. Штеффи совершенно не хотелось, чтобы Май услышала, о чем она тут только что рассказала Гарриетт и Лилиан. Май видит ее насквозь. Она сразу же ее раскусит.

– Ничего не говорите, – прошептала Штеффи. – Май ничего не знает. Только вы двое.

Говоря это, она чувствовала себя изменницей, словно предала Май, секретничая с Гарриетт и Лилиан. Тайна, которая к тому же еще и ложь.

– Конечно, – кивнули подруги, – это останется между нами.

Май ничего не спросила о Свене. Зато ей хотелось узнать все о поездке Штеффи на остров. Хотя Май всю жизнь прожила в Гётеборге, она никогда не видела открытого моря. Штеффи охотно взяла бы Май на остров, если бы тетя Марта разрешила.

Первым уроком по понедельникам был немецкий. К этому времени Штеффи и остальные в классе прекрасно знали все о винительном и дательном падежах. Они научились произносить скороговоркой предлоги, управляющие каждым или обоими падежами.

– На, позади, в, около, над, под, перед и между, – хором скандировали они, а фрекен Крантц отбивала указкой такт по кафедре.

Но никто еще не мог сказать целого предложения по-немецки. Девочки зубрили грамматику, читали вслух скучный учебник, долго и неуклюже переводили длинные предложения на шведский язык.

Штеффи старалась произносить слова так же, как и фрекен Крантц, но часто забывалась и говорила, как обычно.

– Государственный немецкий язык! – кричала тогда фрекен Крантц и стучала указкой. – Здесь мы говорим на государственном немецком языке!

После занятий Штеффи шла к пруду Белых Лилий, чтобы побыть одной и подумать. Ивы, отражавшиеся в пруду, роняли листья, а на кирпичных виллах пламенел дикий виноград. Белые лилии отцвели, но их листья все еще плавали в воде, как островки, лебединые пары исчезли.

Сидеть на скамейке было холодно, особенно мерзли бедра между бельем и чулками. Штеффи как можно ниже натягивала полы пальто.

Весь день Гарриетт и Лилиан бросали ей понимающие взгляды, подмигивали и улыбались. Подружки не забудут, что она рассказала. Они словно Путте, когда тот вгрызается в кость: ослабят хватку не раньше, чем оторвут от нее по хорошему куску. Штеффи придется рассказывать им то, что они хотят слышать.

Это совсем нетрудно. Штеффи уже придумала романтические сцены, которые заставят Лилиан вздыхать, а Гарриетт – просить рассказать еще. Эти сцены она взяла из еженедельников, которые они с Эви обычно тайком читали дома, или из киноафиш, наклеенных у кинотеатров. Приятные сцены, где в главных ролях она и Свен.

Тяжело держать все в тайне. Ей нужно быть очень осторожной, угождать Гарриетт и Лилиан, чтобы те не повздорили с ней и ничего не разболтали. Прежде всего следует позаботиться о том, чтобы Май ничего не услышала.

Сильнее всего ее тяготила мысль, что своей ложью она предала Свена. Если он узнает об этом, у нее не останется шансов.

Штеффи запуталась в собственной лжи и чувствовала себя беспомощной, словно застряла в длинных упругих стеблях белых лилий, которые крепко держат цветки и листья, поднимаясь с илистого дна.

Глава 13

«Моя любимая малышка Штеффи!

Как я рада, что тебе хорошо в новой школе! Твоя классная руководительница действительно производит впечатление чудесного человека. Я думаю, для девочки твоего возраста важно иметь образец для подражания в лице взрослой женщины, я имею в виду другую женщину, не собственную маму. Ты взрослеешь и, даже если бы нас не разлучили, скоро перестанешь быть маленькой девочкой. Хотя для меня ты останешься такой навсегда. Когда мне тяжело, я беру ваши с Нелли фотографии, где она еще совсем маленькая, и вспоминаю все те приятные дни, которые мы провели вместе.

Сейчас это звучит мрачно, словно все в прошлом. Но мы должны надеяться на будущее. Однажды этому кошмару наступит конец, и мы снова будем вместе, все четверо.

Единственное, что меня тревожит, так это ваша с Нелли разлука: ты теперь живешь в Гётеборге, а она осталась на острове. Ты ведь регулярно навещаешь ее? Нелли нуждается в тебе, она еще так мала.

Мне нужно заканчивать, в нашей новой квартире нет электрического освещения, и мы вынуждены экономить карбид для лампы. Поскорее напиши и расскажи обо всем, что с тобой случилось! Передай привет тем милым людям, которые помогают тебе, и напомни Нелли написать нам.

Целую, твоя мама».

Штеффи сидела на кровати с маминым письмом в руках. В нем было что-то не так, она читала между строк то, чего нельзя высказать. Хотя слова в письме были полны любви и успокаивали, Штеффи чувствовала тревогу. Мамин почерк изменился, стал угловатым, словно руки были не в состоянии водить ручкой по бумаге так же мягко и красиво, как прежде.

Когда мама с папой сказали, что им с Нелли придется поехать в Швецию, Штеффи расстроилась, но она никогда не сомневалась, что для них так было лучше всего. Тогда ведь они верили, что расстаются лишь на короткое время. Через несколько месяцев вся семья получит въездную визу в Америку. «Самое большее – полгода». Штеффи все еще помнила папин успокаивающий тон, когда спросила, как долго это продлится.

Теперь Штеффи понимала, что они могут встретиться не раньше, чем кончится война, но иногда она думала, что лучше бы они с Нелли остались в Вене. Она знала, что мама с папой живут в тесной и холодной лачуге и что им не хватает еды. Что папе очень мало платят за работу в Еврейском госпитале, а мамы нет дома с раннего утра и до позднего вечера. Что родители, как и другие евреи в Вене, живут в постоянном страхе, не зная, что немцы предпримут в следующий раз.

И все же иногда Штеффи хотелось оказаться там. Она тосковала по маминому запаху и по ее мягким щекам, по теплым рукам папы и его дружескому голосу.

Но хуже тоски ее мучила неспокойная совесть. Какое она имела право, сытая и довольная, жить в просторной, теплой, светлой комнате на одной из центральных улиц Гётеборга, когда не только мама с папой, но и Эви, и другие ее друзья мерзли и голодали? Ей следовало быть с ними в Вене. Она могла бы помогать маме по хозяйству, вместо нее ходить через весь город за покупками, разжигать камин, чтобы к возвращению мамы с папой было тепло.

Но она была бы ртом, который нужно кормить, и поэтому мама с папой умирали бы от беспокойства за них с Нелли, если б они жили там. Для всех лучше, что они в Швеции, где о войне напоминает лишь то, что все больше продуктов распределяется по талонам, а автомобили ездят на вонючем генераторном газе вместо бензина. Это так, она знала, но все же чувствовала несправедливость в том, что она здесь, а они – там.

Раздался стук в дверь, одна из свинговых мелодий Свена.

– Входи.

Свен стоял в дверях и смотрел на нее.

– Я тебе помешал?

– Нет.

Он взглянул на письмо в руке Штеффи:

– Это от твоих родителей?

– От мамы.

– Что-нибудь новое?

Штеффи покачала головой. Она чувствовала тревогу, но не могла объяснить ее даже Свену.

– Американцы должны вступить в войну, – произнес Свен. – Тогда у немцев не будет ни единого шанса.

– Ты не можешь поговорить о чем-нибудь еще? – запальчиво сказала Штеффи. – Я устала от бесед о войне.

Свен озабоченно посмотрел на нее. Затем взглянул на часы.

– Пойдем, – сказал он, – тебе нужно развеяться.

– Что мы будем делать?

– Увидишь.

Когда они надевали пальто, в прихожую выскочил Путте, яростно тявкая.

– Э, нет, Путте, – сказал Свен. – Ты уже гулял. Так что придется тебе остаться дома. Нам сюда, – сказал он. – Дневной концерт начнется через десять минут.

У Штеффи потеплело на душе от радости. Много лет прошло с тех пор, как она слушала музыку в последний раз. Когда нацисты захватили власть в Австрии, они запретили евреям посещать кинотеатры, театры и концерты. На острове ей не позволяли слушать музыку по радио. Согласно церковным правилам, тетя Марта считала это грехом.

При мысли о тете Марте она почувствовала укол совести, но постаралась не думать об этом. Музыка была частью ее жизни, с тех пор как она себя помнила. Мамина игра на пианино и песни, ее собственные уроки музыки, домашние концерты и оперные выступления, прогулки летними вечерами на концерт в парк Пратер. Что в этом плохого?

– О чем ты задумалась?

– Ни о чем.

– Тогда пошли.

Они отыскали свои места в задних рядах и сели. Дирижер поднял палочку. Чудесная музыка захлестнула ее с головой. Это был Моцарт, концерт для фортепиано фа минор. Она вспомнила, что уже слышала его давно, с мамой и папой. Это была последняя мысль, которая мелькнула у нее в голове, затем Штеффи растворилась в музыке и забыла обо всем.

Прозвучал последний такт. Штеффи медленно осознавала, что сидит в концертном зале среди аплодирующих людей, рядом – Свен. Но она все еще чувствовала полнейшую тишину внутри себя и не хотела нарушать это чувство разговором.

– Какая ты тихая, – сказал Свен, когда они снова вышли на площадь Гёта. – Тебе понравилось?

– Да, – ответила она, – конечно, мне понравилось. Спасибо, что ты взял меня с собой.

– Хорошо, – сказал Свен. – Теперь пойдем в кондитерскую.

Они направились вниз по бульвару и вошли в кондитерскую. Это было приятное место: красная бархатная обивка на мебели, зеркала в золоченых рамах.

– Что ты любишь? – спросил Свен. – Можешь выбрать все, что захочешь.

Штеффи заказала пирожное «Наполеон» в блестящей розовой глазури. Свен взял такое же и попросил принести горячий шоколад со взбитыми сливками для Штеффи и кофе для себя.

Они сидели за маленьким круглым столиком и лакомились пирожными. Штеффи давно уже не ела такой вкусноты. Она пригубила шоколад, едва касаясь сливок, растягивая удовольствие.

– Свен, – сказала она, – ты думаешь, это правильно, что у меня все хорошо, тогда как у мамы с папой не хватает еды?

– Нет, – сказал Свен, – не думай так. Ты здесь, потому что они хотели, чтобы у тебя все было хорошо. Твои родители обрадовались бы, если б знали, что ты сидишь здесь и ешь пирожное. Тебе не за что себя винить. Понимаешь?

Штеффи кивнула. Когда Свен говорил, Штеффи не сомневалась, что он прав.

Глава 14

– В среду мы были на концерте, – рассказывала Штеффи Гарриетт и Лилиан. – А потом он пригласил меня в кондитерскую.

Хотя это была правда, Штеффи казалось, что она лжет. Ее ложь о Свене пачкала обманом все, что она о нем говорила. У нее портилось настроение, но вместе с тем появлялось щекочущее чувство возбуждения.

Порой она почти верила, что рассказывает правду. Как они шли рука об руку, выгуливая Путте, о чем Свен шептал ей на ухо, когда они были одни, о том, что им, как заговорщикам, приходится держать все в тайне.

– Его родители не должны ничего знать, – сказала Штеффи. – И мои тоже. Вы знаете, моя приемная мать – прихожанка пятидесятнической церкви. Она очень строгая.

– Бедняжка! – вздохнула Гарриетт.

– Счастливица! – сказала Лилиан. – Тайная любовь – это так романтично!

– Он тебя целовал? – спросила Гарриетт. – Я имею в виду по-настоящему, в губы?

От этого вопроса изнутри нахлынула жаркая волна. Штеффи чувствовала себя застигнутой врасплох.

– Еще нет, – ответила она.

– Обещай, что расскажешь, когда это случится! – сказала Лилиан.

Весь следующий урок биологии Штеффи мечтала о поцелуе Свена. Она закрывала глаза и представляла, как его лицо приближается, все ближе и ближе, пока их губы не соприкасаются. А потом? Она не знала. Щеки пылали, и ей чуть не стало дурно.

– Стефания, – спросила Хедвиг Бьёрк, – что с тобой? Тебе нехорошо?

Штеффи поспешно открыла глаза.

– Да, – пробормотала она. – Да. Или нет, думаю, нет.

– Хочешь немного прогуляться? – спросила Хедвиг Бьёрк. – Может, тебе нужен глоток свежего воздуха?

– Спасибо, – сказала Штеффи. – Спасибо, уже все прошло.

Она глубоко вздохнула и попыталась сосредоточиться на плакате, который Хедвиг Бьёрк повесила на доске. На нем были изображены различные деревья и листья, которые нужно перерисовать в тетрадь.

– Да что с тобой такое? – спросила Май на перемене, тоном, далеким от дружеского участия, в отличие от Хедвиг Бьёрк. – Ты стала такая странная. И что за тайны у тебя с Гарриетт и Лилиан?

– Ничего, – ответила Штеффи.

– Ты думаешь, у меня нет глаз? – сердито сказала Май. – Может, ты думаешь, что я дура? Я прекрасно вижу, что ты постоянно шепчешься с ними, а когда я подхожу, вы замолкаете. Я думала, мы подруги. Или больше нет?

Штеффи стало стыдно. Май была как открытая книга. Она ничего не скрывала.

– Конечно, мы подруги, – сказала Штеффи. – Прости, что сделала тебе больно. Я не хотела.

Учеба давалась Штеффи легко. Иногда она все еще делала ошибки, произнося слова по буквам, или ставила слова в неправильном порядке. Но теперь шведский язык давался ей легче, и она без труда вспоминала выученное.

Математика была ее любимым предметом. Лишь Алиса могла соперничать с ней. Когда кто-то из них стоял у доски и решал уравнения, Хедвиг Бьёрк улыбалась и говорила:

– Вот это правильно! Посмотрите, как все просто!

Когда наступала очередь Май решать у доски, Хедвиг Бьёрк сначала одобрительно кивала, но чем больше Май запутывалась в иксах и игреках, стирала с доски и переписывала, тем больше беспокоилась учительница.

– Ну, милая Май, – прерывала она ее, – неужели ты не видишь, что делаешь? Я не понимаю, почему это вызывает трудности у такой смышленой девочки.

Штеффи тоже не понимала, почему алгебра давалась Май с трудом. Она могла считать, пока дело касалось цифр. С квадратными корнями, процентами и другими сложностями справлялась без проблем. Но как только в примерах появлялись буквы, Май ничего не понимала.

Штеффи предложила Май помочь с математикой. Она хотела сесть в библиотеке, но у Май были иные планы.

– Мы поедем ко мне домой. Ты ведь никогда не была у меня.

Штеффи вспомнила, как Май рассказывала про свою тесную квартиру и про своих шумных братьев и сестер. Но она не стала отказываться, так как боялась, что Май это не понравится. Вдруг решит, что Штеффи считает, будто дом Май недостаточно хорош для нее.

– С удовольствием, – сказала Штеффи. – Будет здорово увидеть, где ты живешь.

После занятий они сели в зеленый вагон и поехали по Южному шоссе. Вагон, громыхая, медленно катил прямо, потом петлял по центру города, а потом шел вдоль аллеи возле канала. Штеффи никогда не бывала здесь прежде. Май показывала и рассказывала:

– Вон там – Фескещёрка, где можно купить рыбу. Площадь называется Ярнторгет. Дома на холме – это район Мастхуггет. Теперь осталось недолго.

Трамвай тащился вверх по длинному крутому холму. Затем спустился по пологому склону. Май дернула за шнурок, и вагон остановился у следующей остановки.

Штеффи огляделась вокруг. Здесь не было высоких каменных домов, как в квартале, где она жила. Дома стояли трехэтажные, нижний этаж – каменный, над ним два этажа из дерева. На стенах краской нарисованы флаги. Сквозь низкие арки ворот мелькали вымощенные булыжниками дворы.

Они свернули в переулок. «Капитанская улица» – Каптенсгатан – было написано на уличных вывесках. Через полквартала Май вошла в ворота и пересекла двор, где играли по меньшей мере тридцать ребятишек разного возраста. Май показала Штеффи своих братьев и сестер.

– Вон Бриттен, она следующая по старшинству. Куре и Улле, близнецы.

Куре и Улле, два сопливых мальчугана лет девяти, были похожи друг на друга как две капли воды. Май взяла на руки пухленькую годовалую девочку:

– А вот – Нинни, наша младшая. Поцелуй-ка Май. М-м-м, как ты хорошо целуешься!

Май с гордостью протянула Штеффи свою младшую сестренку. Штеффи не очень-то хотелось целовать Нинни, симпатичного ребенка, но с грязной и сопливой мордашкой. На ее счастье, Нинни застеснялась и отвернула голову.

– Бриттен! – крикнула Май. – Она ведь описалась! Как же ты за ней смотришь? И где остальные?

Бриттен, длинноногая одиннадцатилетняя девочка в платье, которое ей уже было мало, подошла к ним.

– Ой, – сказала она, – я не заметила. Ты не можешь приглядеть за ней, раз уж пришла? Сейчас как раз моя очередь.

Она указала на компанию девочек, прыгавших через длинную веревку.