Далекие часы Мортон Кейт
— В замок.
— Нет! Не может быть! Жила там с сестрами?
Я кивнула, непомерно польщенная ее реакцией. И в то же время настороженная, поскольку тихий голосок справедливости шептал, что мое удовольствие проистекает из собственнического чувства, возникшего вследствие маминой связи с Майлдерхерстом. Собственнического чувства, которое абсолютно неуместно и которое я до сих пор скрывала от самих мисс Блайт.
— Боже правый! — Миссис Кенар сложила кончики пальцев щепотью. — Сколько историй у нее должно быть! Голова идет кругом…
— Вообще-то у меня с собой ее военный дневник…
— Военный дневник?
— Дневник, который она вела в то время. Записки о том, что она чувствовала, с кем встречалась, о самом замке.
— Тогда в нем, наверное, упомянута и моя мама, — гордо выпрямилась миссис Кенар.
Пришла очередь моему изумлению.
— Ваша мама?
— Она работала в замке. Сначала горничной, когда ей было шестнадцать, но со временем доросла до экономки. Люси Роджерс, хотя тогда ее фамилия была Миддлтон.
— Люси Миддлтон, — медленно произнесла я, пытаясь вспомнить, писала ли мама о ней в дневнике. — По-моему, это имя мне не встречалось, нужно проверить.
Плечи миссис Кенар немного поникли под грузом разочарования; испытав личную ответственность за это, я попробовала как-то исправить положение.
— Видите ли, она почти ничего мне не рассказывала, я узнала об ее эвакуации совсем недавно.
И я немедленно пожалела о своем болтливом языке. Прозвучавшие слова заставили меня более остро осознать, насколько странно, что мама хранила это в тайне; я почувствовала себя виноватой, словно мамино молчание было вызвано моей собственной ошибкой, и еще глупой, потому что, будь я чуть более осмотрительной, не стремись так завоевать интерес миссис Кенар, я не оказалась бы в затруднительном положении. Я приготовилась к худшему, однако миссис Кенар удивила меня. Она понимающе кивнула, наклонилась чуть ближе и прошептала:
— Родители и их секреты, да?
— Да.
Кусочек угля подскочил в камине. Миссис Кенар подняла палец в знак того, что вернется через минутку; она вылезла из-за стола и исчезла за потайной дверью в обклеенной обоями стене.
Дождь тихонько стучал в деревянную дверь, наполнял пруд на улице. Я стиснула руки и поднесла их к губам, словно в молитве, прежде чем прижаться щекой к нагретой камином тыльной стороне ладони.
Затем пришла миссис Кенар с бутылкой виски и двумя гранеными бокалами; ее предложение так подходило угрюмому, стылому вечеру, что я улыбнулась и охотно его приняла.
Мы чокнулись бокалами через стол.
— Моя мать едва не осталась старой девой. — Миссис Кенар сжала губы, наслаждаясь теплом виски. — Как вам это нравится? Я могла бы никогда не родиться.
Она прижала ладонь ко лбу; quelle horreur![53] — читалось в ее жесте.
Я улыбнулась.
— Дело в том, что у нее был брат, любимый старший брат. Судя по тому, как она отзывалась о нем, он был для нее светом в окошке. Их отец умер молодым, и Майкл — так звали брата — занял его место. Он был настоящим кормильцем и опорой; даже мальчиком работал после школы и по выходным, мыл окна за два пенса. Отдавал монеты матери, чтобы она вела дом. К тому же он был красавчиком… Погодите! У меня же есть фотография.
Она бросилась к огню и провела пальцами по многочисленным рамкам, загромождавшим каминную полку, прежде чем выудить небольшой латунный квадратик. Она вытерла с него пыль передом твидовой юбки и передала мне. Три фигуры, застывшие в давно минувшем мгновении: молодой мужчина, красивый благодаря наследственности и Богу, пожилая женщина с одной стороны от него, хорошенькая девочка лет тринадцати — с другой. Миссис Кенар стояла за моей спиной и пристально смотрела на снимок.
— Майкл вместе со всеми отправился на Первую мировую войну. Напоследок он наказал сестре, которая провожала его на вокзале, остаться дома с их матерью, если с ним что-нибудь случится. — Миссис Кенар забрала фотографию и снова села, поправив очки, чтобы еще раз взглянуть на снимок. — Что она могла ответить? Она пообещала исполнить его просьбу. Она была совсем юной… и вряд ли понимала, к чему это приведет. Люди ни о чем таком не думали. В начале Первой мировой, по крайней мере. Тогда они еще не знали.
Она отогнула картонную подпорку фотографии и поставила ее на стол рядом с бокалом.
Я потягивала виски и ждала; наконец она вздохнула, посмотрела мне в глаза, внезапно подняла раскрытую ладонь, как будто подкинула невидимые конфетти, и продолжила:
— Ладно. Все это стало историей. Его убили, и моя бедная мама посвятила жизнь исполнению его воли. Сомневаюсь, что я была бы столь же покорна, однако в те времена люди были другими. Они были связаны словом. Если честно, бабка была настоящей старой каргой, но мама обеспечивала их обеих, отказалась от надежд выйти замуж и завести детей, смирилась со своей участью.
Шквал тяжелых капель дождя ударил в соседнее окно, и я поежилась в своем кардигане.
— И все же вы родились.
— Я родилась.
— Что же случилось?
— Бабушка умерла, — сухо кивнула миссис Кенар, — сгорела как свечка в июне тридцать девятого. Она давно уже болела, что-то с печенью, ее смерть не стала сюрпризом. Скорее облегчением, как мне кажется, хотя мама из великодушия никогда этого не говорила. К тому времени, как войне исполнилось девять месяцев, моя мама была замужем и ожидала меня.
— Головокружительный роман.
— Головокружительный? — Миссис Кенар задумчиво поджала губы. — Возможно, по современным меркам. Но не тогда, во время войны. Вообще-то насчет романа я тоже не слишком уверена. Я всегда подозревала, что мама приняла практичное решение. Она никогда этого не признавала, так откровенно, по крайней мере, но разве дети этого не чувствуют? Пусть все мы и предпочитаем считать себя плодом безумной любви.
Она улыбнулась как-то неуверенно, словно оценивала меня, прикидывала, можно ли мне доверять.
— Что-то случилось? — Я подалась ближе. — Что-то внушило вам подобные мысли?
Миссис Кенар допила виски и повертела бокал на столе, оставляя мокрые круги. Она нахмурилась, глядя на бутылку, как если бы вела безмолвный спор; не представляю, выиграла она или проиграла, но сняла крышку и налила нам еще.
— Я кое-что нашла, — сообщила она. — Несколько лет назад. Когда мама умерла и я разбиралась с наследством.
Виски жарко гудело в горле.
— Что именно?
— Любовные письма.
— О…
— Не от моего отца.
— О!
— Они лежали в жестянке на дне одного из ящиков ее туалетного столика. Я обнаружила их по чистой случайности. Только когда пришел торговец антиквариатом, чтобы посмотреть кое-что из мебели. Я показывала ему мебель, а ящик застрял, я дернула его слишком сильно, и жестянка покатилась по полу.
— Вы прочли их?
— Позже открыла жестянку. Ужасно, конечно. — Миссис Кенар покраснела и принялась разглаживать волосы у висков, словно прячась за сложенными лодочкой ладонями. — Просто не удержалась. Когда я поняла, что именно читаю, ну разве я могла остановиться? Они были такими милыми, понимаете? Искренними. Лаконичными, но едва ли не более выразительными благодаря своей краткости. И в них было что-то еще, какая-то атмосфера печали. Все они были написаны до того, как мама вышла за папу — она была не из тех, кто гуляет после свадьбы. Нет, это был роман из прошлого, когда ее собственная мать была еще жива, когда у нее не было ни малейшего шанса выйти замуж или переехать.
— Вам известно, кто это был? Кто написал письма?
Миссис Кенар оставила волосы в покое и прижала ладони к столу. Тишина угнетала, и когда она наклонилась ко мне, я невольно качнулась навстречу.
— Мне не следовало бы это обсуждать, — прошептала она. — Не хочу сплетничать.
— Ну конечно.
Она помолчала, и ее губы взволнованно дернулись; она украдкой оглянулась через одно плечо, затем через другое.
— На сто процентов не уверена; они не были подписаны полным именем, только одним инициалом. — Она посмотрела мне в глаза, моргнула и улыбнулась, почти лукаво. — Буквой R.
— Буквой R, — эхом отозвалась я на подчеркнутую ей букву, на мгновение задумалась, покусывая внутреннюю сторону щеки, и ахнула. — Неужели вы считаете?..
Но почему нет? Она подозревала, что «R» означает «Раймонд Блайт». Король замка и его давняя экономка — почти клише, а клише возникают вследствие того, что повторяются вновь и вновь.
— Это объяснило бы секретность писем, невозможность открыто объявить об их отношениях.
— Это объяснило бы кое-что еще. — Миссис Кенар была явно поражена неожиданной догадкой. — Старшая сестра, Персефона, особенно холодна ко мне. Я ничего такого не сделала и все же всегда чувствовала это. Однажды, когда я была маленькой, она поймала меня у пруда, у круглого пруда с качелями. И… так на меня уставилась, будто перед ней привидение. Я даже на мгновение испугалась, что она задушит меня, прямо здесь и сейчас. Но с тех пор, как мне стало известно о мамином романе, о том, что он мог быть с мистером Блайтом… ну, мне пришло в голову, что Перси могла знать правду, выведать кое-что и затаить обиду. В те времена классы еще не отменили. А Перси Блайт — консервативный человек, правила и традиции для нее очень много значат.
Я медленно кивала; объяснение было вполне правдоподобным. Перси Блайт не показалась мне белой и пушистой, но в свой первый визит в замок я заметила, что к миссис Кенар она питает особую неприязнь. И в замке явно хранился какой-то секрет. Может, Саффи собиралась поведать мне именно об этой любовной связи, а детали ей было неловко обсуждать с Адамом Гилбертом? И именно поэтому Перси так решительно запретила беседовать с Саффи — хотела помешать сестре выдать секрет их отца о его продолжительных отношениях с экономкой?
Но почему Перси так переживала? Несомненно, не из преданности своей матери: Раймонд Блайт женился не единожды, так что Перси должна была примириться с непостоянством человеческого сердца. И даже если, как предположила миссис Кенар, Перси была старомодна и не одобряла романтические связи с низшими классами, я сомневалась, что после многих десятилетий ей было не все равно, особенно после стольких событий, изменивших их будущее. Неужели она действительно считала позором, что ее отец когда-то был влюблен в свою давнюю экономку, и намеревалась и впредь всеми силами скрывать этот факт от общественности? Маловероятно. Неважно, была Перси Блайт старомодна или нет — она была прагматична. Я видела достаточно, чтобы понять: в сердце Перси сидит стальной осколок реализма, и если она и хранит тайны, то ханжество или общественная мораль здесь ни при чем.
Вероятно, миссис Кенар почувствовала мои колебания.
— Более того, порой мне кажется… в смысле, мама никогда даже не намекала на это, но… — Она покачала головой и разжала пальцы. — Нет… Нет, это глупо.
Она почти застенчиво прижала руки к груди, и через мгновение замешательства я поняла почему; поняла, что она пытается мне внушить. Я осторожно озвучила опасную мысль:
— Вы полагаете, что он может быть вашим отцом?
Наши взгляды встретились, и мне стало ясно: угадала я правильно.
— Мама любила тот дом, замок, всю семью Блайт. Она порой говорила о старом мистере Блайте, о том, каким умным он был, как она гордится тем, что работала на такого знаменитого писателя. Но она вела себя странно. Неохотно ездила мимо замка. Умолкала посреди истории и отказывалась продолжать, и взгляд ее становился печальным и тоскливым.
Несомненно, это проливало свет на многое. Перси Блайт могла не беспокоиться из-за того, что ее отец поддерживал отношения с экономкой, но то, что он стал отцом еще одного ребенка?.. Младшей дочери, практически сводной сестры его девочек? Это могло повлечь за собой последствия, которые не имели никакого отношения к ханжеству или морали, последствия, которых Перси Блайт, защитница замка, хранительница семейного наследства, постаралась бы всеми силами избежать.
И все же, размышляя над предположением миссис Кенар, признавая его правдоподобность и находя вполне ощутимые связи, я не могла принять его просто так. Мое сопротивление не было рациональным, я вряд ли сумела бы его объяснить, и тем не менее оно было отчаянным. Мною руководила верность, сколь угодно незаслуженная верность Перси Блайт, трем старым леди на холме, которые составляли столь тесный кружок, что моему воображению не удавалось его расширить.
Часы над камином выбрали этот момент и пробили час ночи, и словно спало заклятие. Миссис Кенар, которая облегчила свое бремя, разделив его со мной, убрала со столов соль и перец.
— Боюсь, сами они не уберутся, — усмехнулась она. — Не теряю надежды, но до сих пор у них ни разу не получалось.
Я тоже встала и взяла наши пустые бокалы.
Миссис Кенар улыбнулась, когда я подошла к ней.
— Не правда ли, они способны нас удивить, наши родители? Тем, что делали до нашего рождения.
— Да, — согласилась я. — Как будто когда-то они были настоящими людьми.
Ночь, когда он не пришел
В свой первый день официальных интервью я отправилась в замок рано утром. Было холодно и пасмурно, и хотя ночная морось прекратилась, она забрала с собой большую часть жизнестойкости мира, и пейзаж словно выцвел. Еще в воздухе появилось что-то новое, морозная горечь, из-за которой я засунула руки поглубже в карманы, проклиная себя за то, что забыла перчатки.
Сестры Блайт велели мне не стучать, а сразу идти в желтую гостиную. «Это из-за Юнипер, — осторожно пояснила Саффи вчера во время прощания. — При стуке в дверь ей кажется, что это он наконец вернулся». Саффи не стала уточнять, кто «он», в этом не было необходимости.
Меньше всего мне хотелось расстраивать Юнипер, так что я была настороже, особенно после своей вчерашней ошибки. Я сделала, как было велено, толкнула переднюю дверь, ступила в каменный вестибюль и пошла по темному коридору. Почему-то затаив дыхание.
В гостиной никого не было. Даже зеленое бархатное кресло Юнипер оказалось пустым. Мгновение я помедлила в растерянности. Возможно, я неправильно запомнила время? Тут раздались шаги, я повернулась и увидела у двери Саффи, одетую, как всегда, очень мило, но какую-то растрепанную, как будто я застала ее врасплох. Она резко остановилась на краю ковра.
— О! Эдит, это вы. Ну конечно! — Саффи бросила взгляд на часы на каминной полке. — Уже почти десять. — Она провела тонкой рукой по лбу и попыталась улыбнуться. Улыбка не получалась ни небрежной, ни широкой, и она отказалась от попыток. — Ради бога, простите, если я заставила вас ждать. Просто утро выдалось хлопотливым, и время пролетело совсем незаметно.
Страх прокрался за ней в комнату и теперь охватил и меня.
— Все в порядке? — спросила я.
— Нет, — ответила Саффи.
По ее лицу разлилась бледность такой тяжелой утраты, что, учитывая пустое кресло, сначала я испугалась за Юнипер. И почти обрадовалась, когда Саффи пояснила:
— Дело в Бруно. Он исчез. Улизнул из комнаты Юнипер, когда утром я зашла к ней, чтобы помочь одеться, и с тех пор о нем ни слуху ни духу.
— Возможно, он играет где-нибудь в лесу или саду? — предположила я и тут же вспомнила, как он выглядел вчера… одышка, поникшие плечи, серая полоса вдоль спины… вряд ли он где-то играет.
Разумеется, Саффи покачала головой.
— Нет. Он не стал бы. Он редко убегает от Юнипер и тогда обычно сидит у передней лестницы и караулит гостей. Хотя нас никто не навещает. За исключением присутствующих. — Она слегка улыбнулась, почти виновато, как будто боялась, что я обижусь. — Но сегодня другое дело. Мы все очень переживаем. Он был нездоров и странно себя вел. Вчера Перси искала его, а теперь — сами видите.
Она переплела пальцы на ремне, и я пожалела, что ничем не могу помочь. Некоторые люди прямо источают уязвимость, их боль и волнение особенно непросто наблюдать, и ради них можно пойти почти на любые неудобства, если это способно облегчить их страдания. Саффи Блайт относилась именно к таким людям.
— Давайте я схожу и поищу его там, где видела вчера? — Я направилась к двери. — Возможно, он зачем-то вернулся?
— Нет.
Саффи произнесла это так резко, что я немедленно обернулась; она протянула ко мне одну руку, а другой теребила ворот вязаного кардигана.
— В смысле, это очень любезно с вашей стороны, но совершенно излишне. — Она уронила протянутую руку. — Перси уже звонит по телефону племяннику миссис Кенар, чтобы тот заехал и помог нам в поисках… извините. У меня заплетается язык. Не сердитесь, но я в таком замешательстве, просто… — Она бросила взгляд мне за спину, на дверь. — Я надеялась застать вас одну.
— Надеялись?
По ее сжатым губам я поняла: ее волнует не только благополучие Бруно, ее тревожит что-то еще.
— Перси явится через минуту, — тихо промолвила она, — отведет вас посмотреть на тетради, как и обещала… но прежде чем она будет здесь, прежде чем вы отправитесь с ней, я должна кое-что сказать.
Саффи выглядела такой серьезной, такой страдающей, что я подошла к ней, положила ладонь на хрупкое, как у птицы, плечико и подвела к дивану.
— Вот что, садитесь. Принести вам что-нибудь? Чашечку чая, пока вы ждете?
Ее улыбка просияла благодарностью человека, который не привык, чтобы о нем заботились.
— Благослови вас боже, нет. На это нет времени. Присаживайтесь, прошу вас.
Тень промелькнула у двери, и Саффи слегка напряглась, прислушиваясь. Ничего, кроме тишины. Тишины и странных вещественных звуков, к которым я начинала привыкать: загадочного клокотания за прелестным потолочным карнизом, еле слышного дребезжания ставней об оконные стекла, скрежета костей дома.
— Я чувствую, что должна объяснить, — приглушенно начала Саффи. — Насчет Перси, насчет вчерашнего дня. Когда вы спросили о Юнипер, когда упомянули его, Перси повела себя как настоящий деспот.
— Вы ничего не должны объяснять.
— Нет, должна, обязана, просто нелегко улучить минутку наедине, — мрачно улыбнулась Саффи. — Такой огромный дом, и все же рядом всегда кто-нибудь есть.
Ее нервозность была заразительна, и хотя я не делала ничего дурного, мной овладело странное ощущение. Сердце забилось быстрее, и я тоже приглушила голос:
— Мы можем встретиться в другом месте. К примеру, в деревне.
— Нет, — быстро отозвалась она и покачала головой. — Нет. Я не могу. Это невозможно. — Еще один взгляд на пустой дверной проем. — Лучше здесь.
Я кивнула в знак согласия и подождала, пока она соберет свои мысли, осторожно, словно те были рассыпанными булавками. Сосредоточившись, она поведала свою историю быстро, тихим и решительным голосом:
— Это было ужасно. Ужасно, ужасно. Вот уже около пятидесяти лет я помню тот вечер, словно вчера. Лицо Юнипер, когда она вернулась. Она опоздала, потеряла ключ и потому постучала. Мы открыли, и она вошла, перепорхнула через порог… она никогда не ходила как обычные люди… и ее лицо… я не перестаю его видеть, когда закрываю глаза по ночам. То мгновение. При ее появлении мы испытали огромное облегчение. Дело в том, что днем разразилась ужасная буря. Лил дождь, выл ветер, автобусы опаздывали… мы так волновались. Когда раздался стук, мы решили, что это он. Из-за него я тоже беспокоилась; переживала из-за Юнипер, переживала из-за встречи с ним. Понимаете, я догадалась, что они влюблены, что они собираются пожениться. Хотя от Перси она скрыла… Перси, как и папа, была весьма непреклонна на этот счет… но мы с Юнипер всегда были очень близки. И мне отчаянно хотелось, чтобы он понравился мне; хотелось, чтобы он был достоин ее любви. И конечно, я сгорала от интереса: любовь Юнипер весьма непросто заслужить. Мы немного посидели вдвоем в хорошей гостиной. Сначала болтали о всяких пустяках, о жизни Юнипер в Лондоне, успокаивали друг друга, что его автобус застрял, что транспорт постоянно опаздывает, что во всем виновата война, а после умолкли. — Саффи покосилась на меня, ее глаза потемнели от воспоминаний. — Дул ветер, дождь грохотал о ставни, и ужин подгорал в духовке… Запах кролика… — ее лицо скривилось от одной лишь мысли, — проник повсюду. С тех пор я терпеть его не могу. У него вкус страха. Обугленных комков невыносимого страха… Я ужасно испугалась, увидев Юнипер в таком состоянии. Мы с трудом помешали ей выбежать под дождь на поиски. Даже когда минула полночь и стало ясно, что он не придет, она не сдавалась. У нее случилась истерика, нам не оставалось ничего другого, как только дать ей старые папины снотворные пилюли для успокоения…
Саффи умолкла; она говорила очень быстро, стараясь успеть до прихода Перси, и немного осипла. Она покашляла в изящный кружевной платочек, который достала из рукава. На столе рядом с креслом Юнипер стоял кувшин с водой, и я налила Саффи попить.
— Наверное, это было ужасно, — заметила я, протянув ей стакан.
Она с благодарностью приникла к стакану губами и опустила его на колени, сжимая обеими руками. Казалось, ее нервы натянуты до предела; кожа вокруг челюсти словно иссохла за время рассказа, и под ней проступила голубая паутина вен.
— Он так и не появился? — уточнила я.
— Нет.
— И вы так и не выяснили почему? Не было ни письма, ни телефонного звонка?
— Нет, ничего.
— А Юнипер?
— Она ждала и ждала. Ждет до сих пор. Сменялись дни, летели недели. Она так и не оставила надежду. Это ужасно. Ужасно.
Последнее слово повисло между нами. Саффи заблудилась в том времени, много лет назад, и я не стала на нее давить.
— Безумие не обрушивается мгновенно, — наконец произнесла она. — Это звучит так просто — «она впала в безумие», — но на самом деле все иначе. Это случилось постепенно. Сначала ей стало легче. Наметились признаки выздоровления, она намекала на возвращение в Лондон, очень смутно, и так и не вернулась. Писать она тоже перестала; именно тогда я поняла, что нечто хрупкое, нечто бесценное сломалось. В один ужасный день она выбросила из окна чердака все свои вещи. Все: книги, бумаги, стол и даже матрас.
Саффи затихла; ее губы шевелились, перебирая фразы, которые она не решалась озвучить. Затем она вздохнула и добавила:
— Бумаги разлетелись во все стороны, рассыпались по склонам холма, упали в озеро, как сброшенные листья, их лето кончилось. Интересно, куда они все подевались?
Я покачала головой; было ясно, что имеются в виду не только бумаги; подходящие фразы не шли мне на ум. Я не могла даже вообразить, насколько тяжело, когда твоя возлюбленная сестра гибнет подобным образом; когда бесчисленные слои потенциала и личности, таланта и возможностей облетают один за другим. Как невыносимо это наблюдать, особенно для Саффи, которая, если верить Мэрилин Кенар, была для Юнипер скорее матерью, чем сестрой.
— Мебель сломанной грудой лежала на лужайке. У нас не хватило мужества отнести ее наверх, а Юнипер не хотела этого делать. Она полюбила сидеть у шкафа на чердаке, это который с потайной дверцей, и уверяла, что слышит голоса с другой стороны. Голоса звали ее, хотя, разумеется, звучали только у нее в голове. Бедная крошка. Узнав об этом, врач решил отправить ее в лечебницу…
На страшном слове ее голос осекся, глаза заглянули в мои и обнаружили в них равный ужас. Она скомкала в кулаке белый платочек. Я очень осторожно коснулась ее плеча и промолвила:
— Мне так жаль.
Саффи дрожала от злости и горя.
— Мы были решительно против; я не желала об этом и слышать. Я бы ни за что не позволила отнять у меня сестру. Перси побеседовала с врачом, объяснила, что в замке Майлдерхерст так не поступают, что семья Блайт сама заботится о своих членах. В конце концов он согласился… Перси может быть весьма убедительна… но врач настоял на более сильных лекарствах для Юнипер.
Она впилась накрашенными ногтями в свои бедра, словно кошка, сбрасывая напряжение, и я увидела в ее лице нечто, чего не замечала прежде. Она была кротким близнецом, покорным близнецом, но в ней скрывалась и сила. Когда дело касалось Юнипер, когда ей приходилось бороться за свою любимую младшую сестру, Саффи Блайт становилась тверда, как кремень. Следующие ее фразы вылетели, словно пар из кипящего чайника, так жарко они обжигали:
— Лучше бы она не ездила в Лондон, не знакомилась с тем парнем. Больше всего в жизни я сожалею о том, что она уехала. После этого все рухнуло. Ничто не осталось прежним; ни для одной из нас.
И тогда я начала прозревать, с какой целью она поделилась со мной, почему думала, что это поможет оправдать резкость Перси, — ночь, когда Томас Кэвилл не явился, навсегда изменила всех троих.
— Перси, — произнесла я, и Саффи чуть заметно кивнула. — Перси стала другой?
В коридоре раздался шум, размеренная поступь, безошибочно узнаваемый стук трости Перси; словно она услышала свое имя, интуитивно почувствовала, что о ней ведут недозволенные речи.
Когда Перси возникла в дверях, Саффи оперлась о ручку дивана и поднялась.
— Эдит только что приехала, — быстро сообщила она и указала на меня рукой с зажатым платочком. — Я рассказывала ей о бедняжке Бруно.
Перси перевела взгляд с меня, сидящей на диване, на Саффи, стоящей рядом со мной.
— Ты дозвонилась до молодого человека? — спросила Саффи; ее голос немного дрожал.
Короткий кивок.
— Он едет. Встречу его у передней двери; посоветую, где лучше искать.
— Да, — отозвалась Саффи, — хорошо. Хорошо.
— Потом я отведу мисс Берчилл вниз, — ответила Перси на мой непрозвучавший вопрос. — В архивную. Как обещала.
Я улыбнулась, а Перси, вместо того чтобы продолжить поиски Бруно, как я ожидала, вошла в гостиную и встала у окна. Она демонстративно осмотрела деревянную раму, поскребла пятнышко на стекле, наклонившись ближе, но было очевидно, что импровизированная инспекция — всего лишь уловка, чтобы находиться в комнате с нами. Я поняла, что Саффи была права. Перси Блайт почему-то не желала оставлять меня наедине со своей сестрой-близнецом, и ко мне вернулись вчерашние подозрения, что Перси беспокоится, как бы Саффи не сболтнула лишнего. Власть Перси над сестрами завораживала, интриговала меня; тихий голосок в моей голове призывал к благоразумию, но тем сильнее мне хотелось услышать окончание истории Саффи.
Последовавшие минут пять, в течение которых мы с Саффи вели светскую беседу, а Перси изучала стекло и ковыряла пыльный подоконник, показались мне самыми длинными в жизни. Наконец я с облегчением заслышала приближающийся рев автомобильного мотора. Мы дружно перестали притворяться и молча застыли на месте.
Машина подъехала совсем близко и остановилась. Увесисто лязгнула автомобильная дверца. Перси выдохнула:
— Это Натан.
— Да, — согласилась Саффи.
— Вернусь через пять минут.
И Перси наконец ушла. Саффи ждала, и только когда шаги сестры окончательно стихли, вздохнула коротко, всего один раз, и посмотрела на меня. Она улыбнулась, и я прочла в ее улыбке извинение и неловкость. Когда она вернулась к рассказу, в ее голосе появилась новая решимость.
— Наверное, вы и сами догадались, — начала она, — что Перси из нас самая сильная. Она всегда считала себя нашей защитницей, даже в детстве. Как правило, я была этому рада. Немалая удача — иметь бойца на своей стороне.
Я невольно заметила, что она потирает пальцы друг о друга и бросает взгляды в сторону двери.
— Но, полагаю, не всегда, — возразила я.
— Да. Не всегда. Как для меня, так и для нее. Эта черта характера всю жизнь давила на нее тяжким грузом, в особенности когда Юнипер… после того, как это случилось. Мы обе восприняли это тяжело, Юнипер была нашей малюткой сестрой и до сих пор остается нашей малюткой сестрой, и видеть ее в таком состоянии… — Саффи говорила и трясла головой. — Это невыразимо тяжело. Но Перси… — Саффи уставилась в пространство над моей головой, как будто надеялась найти там нужные слова, чтобы все объяснить. — После этого характер Перси окончательно испортился. Она и прежде была не сахар… моя сестра принадлежала к тем женщинам, которые во время войны обрели цель жизни, и когда бомбы перестали падать, когда Гитлер обратил свои взоры к России, она была изрядно разочарована… однако после того вечера все изменилось. Она восприняла предательство молодого человека как личное оскорбление.
Любопытный поворот.
— Почему же?
— Странно, не правда ли? Как будто ее мучило чувство вины. Разумеется, она ни при чем, и никакие ее поступки не могли бы предотвратить случившегося. Но это же Перси; она винила себя, потому что Перси всегда винит себя. Одна из нас страдала, и она ничего не могла поделать. — Саффи вздохнула и несколько раз сложила платок, превратив его в маленький опрятный треугольник. — Полагаю, именно поэтому я решила поделиться с вами, хотя, боюсь, у меня плохо получилось. Просто поймите: Перси — хороший человек, и, несмотря на то как она себя ведет, какой кажется, у нее доброе сердце.
Для Саффи явно было важно, чтобы я не думала дурно о ее сестре-близнеце, и потому я улыбнулась в ответ. Однако в ее истории концы не сходились с концами.
— Но почему, — спросила я, — почему ее мучило чувство вины? Она была с ним знакома? Они прежде встречались?
— Нет, никогда. — Саффи искательно взглянула на меня. — Он жил в Лондоне; там они с Юнипер и познакомились. Перси не бывала в Лондоне с начала войны.
Я кивала и в то же время думала о мамином дневнике, о записи, в которой она упомянула, что ее учитель, Томас Кэвилл, навестил ее в Майлдерхерсте в сентябре 1939 года. В тот день Юнипер Блайт впервые столкнулась с человеком, которого затем полюбила. Перси могла не ездить в Лондон, у нее были все шансы встретить Томаса Кэвилла здесь, в Кенте. Хотя Саффи, совершенно очевидно, с ним не встречалась.
В комнату пробрался холодный сквозняк, и Саффи поплотнее запахнула кардиган. Я заметила, что она зарумянилась, кожа на ее ключицах покраснела; она сожалела, что сказала слишком много, и старалась быстро замести свои неосторожные фразы обратно под ковер.
— Я только хочу сказать, что Перси восприняла это очень тяжело, что это изменило ее. Я даже обрадовалась, когда немцы начали использовать самолеты-снаряды и «Фау-два», потому что у нее появился новый повод для беспокойства. — Саффи фальшиво засмеялась. — Иногда мне кажется, что она была бы счастливее всего, если бы война так и не закончилась.
Ей было не по себе, и я сочувствовала ей; напрасно я потревожила ее своими расспросами. Она всего лишь хотела смягчить вчерашнюю обиду, и казалось жестоким обременять ее новым беспокойством. Я улыбнулась и попыталась сменить тему:
— А вы? Вы работали во время войны?
Она немного повеселела.
— О да, мы все вносили свою лепту; конечно, я не делала ничего такого же волнующего, как Перси. Ей героические поступки пристали больше. Я шила, готовила и сводила концы с концами; связала тысячу носков. Хотя они не всегда мне удавались, — пошутила она над собой, и я улыбнулась вместе с ней, вообразив молоденькую девочку, дрожащую на чердаке замка, которая натянула по несколько сморщенных носков на обе ноги и ту руку, что не держит перо. — Знаете, я едва не провела войну в качестве гувернантки.
— Неужели?
— Да. В семье с детьми, которая собиралась переждать войну в Америке. Я получила предложение работы, однако была вынуждена его отклонить.
— Из-за войны?
— Нет. Письмо пришло одновременно с ужасным разочарованием Юнипер. Не надо так на меня смотреть. Нечего меня жалеть. Я вообще не верю в сожаления… какой в них смысл? Я не могла принять предложение, только не тогда. Ведь оно увело бы меня далеко-далеко от Юнипер. Разве я могла ее бросить?
У меня не было братьев и сестер, и я не знала, как решаются подобные проблемы.
— А разве Перси не могла?
— У Перси множество талантов, но навыков заботы о детях и инвалидах среди них нет. Это требует некоторой… — Саффи пошевелила пальцами и уставилась на старинный каминный экран, как будто надеялась найти на нем необходимые слова. — Ну, назовем это кротостью. Нет. Я не могла оставить Юнипер на попечении одной лишь Перси. И потому я написала письмо и отклонила предложение.
— Очевидно, это было нелегко.
— Когда дело касается семьи, выбора не остается. Юнипер была моей малюткой сестрой. Я не могла покинуть ее в таком состоянии. К тому же даже если бы тот парень пришел, как собирался, если бы они поженились и поселились в другом месте, я все равно, наверное, не смогла бы уехать.
— Почему?
Саффи изящно отвернулась, не смотря мне в глаза.
Шум в коридоре, как в прошлый раз, приглушенный кашель и приближающийся резкий стук трости.
— Перси…
В миг перед тем, как Саффи улыбнулась, передо мной сверкнул ответ на мой вопрос. Я уловила на ее измученном лице отблеск жизни, проведенной в ловушке. Они были близнецами, двумя половинами целого; в то время как одна мечтала о свободе, о вольном существовании, другая не желала оставаться одна. И Саффи, слабая в силу своей кротости, добрая в силу своего сострадания, так и не смогла вырваться из капкана.
Архивная комната и открытие
Я следовала за Перси Блайт по коридорам и бесконечным лестницам, спускаясь во все более сумрачные глубины дома. И так не слишком общительная, сегодня Перси была холодна как лед. Холодна как лед и окутана затхлым сигаретным дымом, таким густым, что мне приходилось держаться на расстоянии. В любом случае, молчание меня устраивало; после разговора с Саффи я была не склонна к неловкой беседе. Мне не давала покоя какая-то деталь ее истории, а может, не самой истории, а того, что она вообще со мной поделилась. Якобы она пыталась объяснить мне манеры Перси, и я охотно верила, что когда Юнипер бросили и свели с ума, для обеих сестер это было ударом, но почему Саффи так настаивала, что для Перси это было тяжелее? В особенности если учесть, что сама Саффи стала матерью для своей погубленной младшей сестры. Я знала, что ее смутила вчерашняя грубость Перси и она хотела показать человеческое лицо своей сестры-близнеца; и все же казалось, что она протестует чуточку слишком сильно, слишком хочет выставить Перси Блайт едва ли не святой.
Перси остановилась на перекрестке коридоров и достала из кармана пачку сигарет. Хрящеватые костяшки пальцев округлились, теребя спичку, наконец она высекла огонь; в свете пламени я разглядела ее лицо и увидела на нем подтверждение, что ее потрясли утренние события. Когда нас окутал сладковатый дымный запах табака, и молчание стало еще глубже, я произнесла:
— Мне правда очень жаль насчет Бруно. Уверена, что племянник миссис Кенар его найдет.
— Да ну? — Перси выдохнула и уставилась мне в глаза без всякой доброты. Угол ее рта дернулся. — Животные чуют приближение конца, мисс Берчилл. Они не хотят быть бременем. Они не то, что люди, которые вечно ищут утешения.
Она наклонила голову в знак того, что я должна последовать за ней за угол. Я почувствовала себя маленькой и глупой и решила больше не выражать сочувствие.
Мы снова остановились у следующей двери; то была одна из множества дверей, мимо которых мы прошли во время экскурсии много месяцев назад. Не вынимая изо рта сигареты, Перси выудила из кармана большой ключ и погремела им в замке. После мгновенного сопротивления древний механизм поддался, и дверь со скрипом отворилась. Внутри было темно, окон не было, и, насколько я могла различить, стены были заставлены тяжелыми деревянными картотечными шкафами, какие можно встретить в очень, очень старых юридических фирмах Лондона. Единственная лампочка свисала с тонкого, непрочного провода, и немного покачивалась от сквозняка, потянувшего из открытой двери.
Я подождала, пока Перси покажет дорогу, а когда она этого не сделала, неуверенно посмотрела на нее. Она затянулась сигаретой и обронила только:
— Я туда не хожу.
Возможно, я не сумела скрыть удивление, потому что она добавила с легкой, почти неуловимой дрожью:
— Мне не нравятся тесные комнаты… За углом есть керосиновая лампа. Снимите, я запалю фитиль.
Я снова посмотрела в темные глубины комнаты.
— А разве лампочка не работает?
Она мгновение разглядывала меня, затем дернула шнур, лампочка вспыхнула и тут же поблекла, давая совсем мало света, в котором заплясали тени. Пятно света было всего три фута в диаметре.
— Советую вам взять керосиновую лампу.
Мрачно улыбнувшись, я легко нашла лампу, она была спрятана за углом, как Перси и говорила. Когда я сняла ее, раздался плеск, и Перси Блайт заметила:
— Это радует. Без керосина от нее мало прока.
Пока я держала основание лампы, хозяйка сняла стеклянный колпак и покрутила колесико размером с монету, удлиняя плетеный фитиль, прежде чем поджечь его.
— Никогда не любила этот запах. — Она вернула колпак на место. — Для меня он означает бомбы и кошмарные места. Полные страха и беспомощности.
Читать бесплатно другие книги:
