Далекие часы Мортон Кейт

Следующий день

Вероятно, я наконец заснула, поскольку следующее, что помню, — тусклый, влажный свет, пробивавшийся сквозь щели в ставнях. Гроза миновала, сменившись усталым утром. Я немного полежала, уставившись в потолок и вспоминая события прошлой ночи. При долгожданном свете дня я окончательно уверилась, что именно Юнипер в ответе за смерть Томаса. Это все объясняло. А еще я знала, что Перси и Саффи готовы на все, лишь бы навеки скрыть правду.

Я вскочила с кровати и едва не споткнулась о коробку на полу. Подарок Юнипер. Столько всего случилось, что я совершенно о нем забыла. Коробка была того же размера и формы, что и коробки Саффи в архивной. Я открыла ее и обнаружила внутри рукопись, но эта рукопись принадлежала не Саффи. На обложке было написано: «„Судьба: история любви“, Мередит Бейкер, октябрь 1941 года».

Мы все заспались, и хотя утро уже заканчивалось, когда я спустилась вниз, в желтой гостиной был накрыт завтрак, и три сестры сидели за столом. Близнецы щебетали, как будто ночью не случилось ничего необычного. Возможно, так и было; возможно, я стала свидетельницей всего лишь одного прискорбного эпизода из многих. Саффи улыбнулась и предложила мне чашечку чая. Я поблагодарила ее и взглянула на Юнипер, которая безучастно покоилась в кресле; в ее поведении ничто не выдавало ночного волнения. Мне показалось, что, пока я пила чай, Перси наблюдала за мной чуть более пристально, чем обычно, но это могло быть следствием ее вчерашней исповеди, истинной или ложной.

После того как я попрощалась с остальными, она проводила меня до вестибюля, и по дороге мы довольно мило поболтали о разных пустяках.

— Что касается моего вчерашнего рассказа, мисс Берчилл… — Она решительно стукнула тростью. — Хочу еще раз повторить, что это был несчастный случай.

Я догадалась, что она проверяет меня; желает убедиться, что я по-прежнему верю ей и Юнипер ничего не говорила мне ночью. Мне представилась возможность открыть свои карты, напрямую спросить, кто в действительности убил Томаса Кэвилла.

— Конечно, — отозвалась я. — Я все понимаю.

Чего я добилась бы своим любопытством? Удовлетворила бы его за счет душевного покоя сестер? Я не могла на это пойти.

Она явно испытала облегчение.

— Я бесконечно страдала. Я не хотела этого.

— Знаю. Знаю, что вы не хотели.

Меня растрогало ее сестринское чувство долга; любовь столь сильная, что вынудила ее взять на себя преступление, которого она не совершала.

— Забудьте об этом, — добавила я сколь можно добрее. — Вы ни в чем не виноваты.

Она посмотрела на меня с выражением, которого я прежде не замечала и затрудняюсь описать. Наполовину боль, наполовину облегчение, но с примесью чего-то еще. Однако она была Перси Блайт и не намеревалась поддаваться чувствам. Она хладнокровно собралась с силами и резко кивнула.

— Помните о своем обещании, мисс Берчилл. Я рассчитываю на вас. Я не склонна доверять случаю.

Земля была мокрой, небо — белым, и весь пейзаж напоминал побледневшее лицо после истерического припадка. Наверное, мое собственное лицо отчасти выглядело так же. Я шла осторожно, чтобы меня не смыло, как щепку, и когда я добралась до фермерского дома, миссис Кенар уже приступила к приготовлению обеда. В воздухе висел насыщенный, густой запах супа — простое, но огромное удовольствие для того, кто провел ночь в обществе призраков замка.

Миссис Кенар накрывала столы в главной комнате, и ее пухлое тело, обернутое фартуком, являло такое обыденное, мирное зрелище, что мне нестерпимо захотелось ее обнять. Возможно, я так и поступила бы, если бы внезапно не обнаружила, что мы не одни.

В комнате был еще гость, который пристально изучал черно-белые фотографии на стене.

Очень знакомый гость.

— Мама?

Она взглянула на меня и осторожно улыбнулась.

— Привет, Эди.

— Что ты здесь делаешь?

— Ты же сама предложила приехать. Хотела сделать тебе сюрприз.

В жизни не испытывала такой радости и облегчения при виде другого человека. Я обняла ее.

— Я так рада, что ты здесь.

Возможно, я обняла ее слишком пылко и отстранилась слишком поздно, потому что она заморгала и спросила:

— Все нормально, Эди?

Я помедлила. Тайны, которые выяснились, мрачные истины, свидетельницей которых я стала, тасовались у меня в голове, словно карты. Я отогнала их и улыбнулась.

— Конечно, мама. Просто я немного устала. Вчера была ужасная гроза.

— Да, миссис Кенар рассказала. Она говорит, дождь застиг тебя в замке. — Мамин голос едва заметно дрогнул. — Хорошо, что я не поехала днем, как собиралась.

— Ты давно здесь?

— Всего минут двадцать. Я смотрела на снимки.

Она указала на соседнюю фотографию из «Кантри лайф» за 1910 год. На ней был изображен круглый пруд, еще незаконченный.

— В этом пруду я научилась плавать, — сообщила она. — Когда жила в замке.

Наклонившись ближе, я прочла подпись под снимком: «Оливер Сайкс следит за работами и показывает мистеру и миссис Раймонд Блайт их новый пруд». А вот и он, красивый молодой архитектор, Слякотник, закончивший жизнь на дне рва, который сам реставрировал. По моей коже пробежал холодок предвидения, и я ощутила всю тяжесть того, что посвящена теперь в загадочную судьбу этого молодого мужчины. В ушах вновь прозвучала фраза Перси Блайт: «Помните о своем обещании, мисс Берчилл. Я рассчитываю на вас».

— Как насчет обеда, леди? — вмешалась миссис Кенар.

Я отвернулась от улыбающегося лица Сайкса.

— Что думаешь, мама? Ты, наверное, проголодалась с дороги?

— С удовольствием поем супа. Можно, мы сядем на улице?

Мы устроились за столом с видом на замок; предложение внесла миссис Кенар, и не успела я возразить, как мама отважно объявила его великолепным. Пока местные гуси плескались в лужах, не теряя надежды, что им перепадет крошка-другая, мама рассуждала о своем прошлом. О времени, которое провела в Майлдерхерсте, о своих чувствах к Юнипер, о влюбленности в учителя, мистера Кэвилла; наконец она поведала мне о своей мечте стать журналистом.

— Что случилось, мама? — поинтересовалась я, намазывая масло на хлеб. — Почему ты передумала?

Я не передумала. Просто я… — Она немного поерзала на белом железном сиденье, которое миссис Кенар вытерла полотенцем. — Наверное, я просто… В конце концов я не смогла… — Она нахмурилась, не сумев подобрать нужные слова, и продолжила с обновленной решимостью: Встреча с Юнипер открыла мне дверь, и я отчаянно захотела оказаться на другой стороне. Но без нее у меня не получилось удержать дверь открытой. Я пыталась, Эди, правда пыталась. Я мечтала поступить в университет, но лондонские школы позакрывались во время войны, и мне пришлось работать машинисткой. Я всегда считала, что это временно, что однажды я продолжу свой путь и осуществлю намерения. Но когда война закончилась, мне было восемнадцать, слишком много для школы. А без среднего образования я не могла поступить в университет.

— И ты перестала писать?

— О нет. — Мама нарисовала на супе восьмерку кончиком ложки, затем еще раз и еще. — Нет, не перестала. Я тогда была изрядно упрямой. Я приложила все силы и была убеждена, что такой пустяк меня не остановит. — Она чуть улыбнулась, не поднимая глаз. — Я собиралась писать для себя и стать знаменитым журналистом.

Я тоже улыбнулась, невероятно обрадованная тем, как мама охарактеризовала отважную юную Мередит Бейкер.

— Я составила себе программу, читала все, что могла найти в библиотеке, писала статьи, обзоры, иногда рассказы и посылала их в редакции.

— Что-нибудь напечатали?

Она жеманно поерзала на сиденье.

— Кое-что тут и там. Редакторы крупных журналов прислали мне несколько ободряющих писем, великодушных, но твердых, в которых советовали побольше узнать об их фирменном стиле. А потом, в пятьдесят втором, подвернулась работа.

Мама оглянулась на гусей, которые хлопали крыльями, и в ее поведении что-то изменилось, из нее словно выпустили воздух. Она отложила ложку.

— Работа была на Би-би-си, начального уровня, но именно то, что я хотела.

— И ничего не вышло?

— Я разбила копилку и купила элегантное платье и кожаную сумку, чтобы выглядеть на все сто. Дала себе самые строгие наставления вести себя уверенно, четко выражать свои мысли, не сметь сутулиться. Но потом… — Она осмотрела тыльные стороны ладоней и потерла большим пальцем костяшки. — Случилась путаница с автобусами, и, вместо того чтобы отвезти меня в Дом радиовещания, водитель высадил меня недалеко от Мраморной арки. Большую часть обратного пути я бежала, а когда оказалась в начале Риджент-стрит, то увидела, как все эти девушки выплывают из здания, смеются и шутят, такие остроумные и сплоченные, намного моложе меня. Казалось, они щелкают как орешки любые вопросы. — Она смахнула крошку со стола, прежде чем посмотреть мне в глаза. — Я увидела свое отражение в витрине универмага и показалась себе бездарной подделкой, Эди.

— Ах, мама!

— Растрепанной бездарной подделкой. Я презирала себя и не понимала, как мне вообще взбрело в голову, что я достойна подобного места. Наверное, я никогда прежде не ощущала себя настолько одинокой. Я свернула с Портленд-плейс и направилась в другую сторону, обливаясь слезами. Представляю, как ужасно я выглядела. Я была такой одинокой и несчастной, прохожие без конца советовали мне не падать духом, и, оказавшись рядом с кинотеатром, я нырнула внутрь, чтобы мне дали спокойно поплакать.

Тут я вспомнила папины слова о девушке, которая прорыдала весь фильм.

— И ты смотрела «Остролист и плющ».

Кивнув, мама достала откуда-то бумажный платочек и промокнула глаза.

— И познакомилась с твоим папой. Он угостил меня чаем и купил мне грушевый пирог.

— Твой любимый.

Она улыбнулась сквозь слезы приятному воспоминанию.

— Он все допытывался, что случилось, и когда я соврала, что расплакалась из-за фильма, уставился на меня в полном неверии. «Но это же просто кино, — сказал он и заказал второй кусок пирога. — Там все выдумки».

Мы обе засмеялись. У нее получилось ужасно похоже на папу.

— Он был таким надежным, Эди; таким категоричным в восприятии мира и своего места в нем. Просто поразительно. Я никогда не встречала подобного человека. Он видел лишь то, что существовало на самом деле, его беспокоило лишь то, что уже произошло. Вот почему я влюбилась в него — из-за его твердости. Он крепко стоял обеими ногами в настоящем. Когда мы разговаривали, меня словно окутывала его уверенность. К счастью, он тоже что-то во мне нашел. Быть может, это звучит не слишком романтично, но мы очень довольны друг другом. Твой отец — хороший человек, Эди.

— Я знаю.

— Честный, добрый, надежный. Это дорогого стоит.

Я согласилась, и когда мы вернулись к супу, мне представилась Перси Блайт. Она немного походила на папу в данном отношении: человек, которого легко проглядеть в более ярком обществе, но чья стойкость и даже суровость — фундамент, позволяющий другим сиять. Размышления о замке и сестрах Блайт натолкнули меня на другую мысль.

— Поверить не могу, что забыла!

Порывшись в сумке, я достала коробку, которую мне ночью вручила Юнипер.

Мама положила ложку и вытерла пальцы салфеткой, закрывавшей колени.

— Подарок? Тебе ведь было неизвестно о моем приезде.

— Это не от меня.

— А от кого?

Чуть было не ответив: «Открой и узнаешь», я вовремя вспомнила, что когда в прошлый раз преподнесла ей коробку из ее юности с подобной фразой, получилось не слишком складно.

— От Юнипер, мама.

Она округлила глаза и чуть повела носом, затеребила коробку, пытаясь ее открыть.

— Как глупо, — произнесла она незнакомым голосом. — Пальцы не слушаются.

Наконец крышка соскочила, и мама в изумлении прижала ладонь к губам.

— О господи.

Она бережно достала изнутри тонкие листки экономичной бумаги, как будто они были самой драгоценной вещью на свете.

— Юнипер приняла меня за тебя, — сообщила я. — Она хранила ее для тебя.

Мамины глаза метнулись к замку на холме, и она с легким неверием покачала головой.

— Столько лет…

Переворачивая машинописные страницы, она выхватывала фразы тут и там, ее улыбка трепетала. Я наблюдала за ней, радуясь очевидному наслаждению, которое ей дарила рукопись. Но это было не все. С ней случилась перемена, едва заметная, но несомненная, когда она поняла, что подруга не забыла ее: черты ее лица, мышцы шеи, лопатки словно расслабились. Защитная скорлупа размером с жизнь раскололась, и из-под нее проглянула девушка, которую только что разбудили от долгого глубокого сна.

— О чем твоя книга, мама? — ласково спросила я.

— Что?

— Твоя книга. Ты написала продолжение?

— О нет. Я прекратила попытки сочинять. — Она наморщила нос, и ее лицо стало чуточку виноватым. — Наверное, тебе это кажется ужасно малодушным.

— Не малодушным, нет, — осторожно заметила я. — Просто если тебе что-то нравилось, я не понимаю, почему ты остановилась.

Солнце пробилось сквозь тучи, отразилось от луж и бросило на мамину щеку пятнистую тень. Она поправила очки, поерзала на стуле и нежно прижала ладони к рукописи.

— Эта книга была такой огромной частью моего прошлого, того, кем я была, — вымолвила она. — Все переплелось. Горе, ведь я считала, что Юнипер и Том меня бросили; чувство, что я упустила свой шанс, не придя на интервью… Наверное, я перестала получать удовольствие. Я вышла замуж за твоего отца и сосредоточилась на будущем.

Мама снова взглянула на рукопись, подняла листок бумаги и мельком улыбнулась тому, что на нем написано.

— Это было так здорово, — добавила она. — Взять что-нибудь абстрактное: мысль, ощущение или запах — и запечатлеть на бумаге. Я совсем забыла, как сильно мне это нравилось.

— Никогда не поздно начать сначала.

— Эди, милая. — Она с ласковым сожалением улыбнулась поверх очков. — Мне шестьдесят пять лет. За последние десятилетия я не написала ничего длиннее списка покупок. Полагаю, можно смело сказать, что уже слишком поздно.

Я качала головой. Каждый день своей трудовой жизни я встречала людей всех возрастов, которые писали просто потому, что не могли не писать.

— Никогда не поздно, мама, — возразила я.

Однако она больше не слушала; она посмотрела мне за плечо и снова на замок. Поплотнее запахнула кардиган.

— Знаешь, это забавно. Я не была уверена, что именно почувствую, но теперь, когда я здесь, я не знаю, могу ли вернуться. Не знаю, хочу ли этого.

— Не знаешь?

— В памяти сохранился образ замка. Очень счастливый образ; и мне жаль его терять.

Возможно, она думала, что я попытаюсь ее разубедить, но я не стала. Просто не могла. Замок превратился в обитель печали, блекнущую и рассыпающуюся на части, почти как три его обитательницы.

— Я понимаю, — кивнула я. — Все выглядит немного… усталым.

Изучая мое лицо, мама нахмурилась, как будто только что меня заметила.

— Это ты выглядишь немного усталой, Эдди.

От этой фразы меня разобрала зевота.

— Да, ночь выдалась насыщенной. Я мало спала.

— Миссис Кенар говорила, что разразилась гроза… Я с удовольствием поброжу по саду. У меня много дел. — Мама потеребила краешек рукописи. — Почему бы тебе не вздремнуть?

Я почти поднялась по первому лестничному пролету, когда увидела миссис Кенар. Она стояла на следующей площадке и махала чем-то поверх перил с вопросом, нет ли у меня свободной минутки. Она так горячо настаивала, что я несколько забеспокоилась, но согласилась.

— Хочу вам кое-что показать. — Она бросила взгляд через плечо. — Это вроде как секрет.

Учитывая, сколько всего случилось за последние сутки, я не испытала ни малейшего волнения.

Когда я подошла ближе, она сунула мне в руки сероватый конверт и произнесла театральным шепотом:

— Это одно из тех писем.

— Каких писем?

Немало писем я держала в руках за последние несколько месяцев.

Она уставилась на меня с таким лицом, будто я забыла, какой сегодня день недели. Если честно, я и правда забыла.

— Письма, которые мы обсуждали в прошлый раз, конечно; любовные письма Раймонда Блайта моей маме.

— А!.. Те письма.

Она пылко кивнула, и часы с кукушкой на стене за ее спиной выбрали этот момент, чтобы высунуть пару танцующих мышей. Мы переждали джигу, и я уточнила:

— Вы хотите, чтобы я взглянула на него?

— Вы не обязаны его читать, — заверила миссис Кенар, — если вам неловко. Просто вы недавно кое-что сказали, и у меня возникла идея…

— Сказала?

— Вы сказали, что собираетесь поработать с тетрадями Раймонда Блайта, и мне пришло в голову, что вы теперь, наверное, прекрасно узнаете его почерк. — Она затаила дыхание и ринулась очертя голову. — Я подумала, что вы… я надеялась…

— Что я посмотрю на письмо и выясню, он ли автор.

— Именно.

— Да, конечно…

— Замечательно!

Миссис Кенар легонько хлопнула в ладоши под подбородком, когда я вынула из конверта листок.

Сразу же стало ясно, что мне придется ее разочаровать, письмо написано вовсе не Раймондом Блайтом. Я видела его тетрадь совсем близко, мне навсегда врезался в память его косой почерк, длинные петлистые хвосты G и J, характерная R, которую он ставил вместо имени. Нет, это письмо другого человека.

Люси, моя любимая, моя дорогая, моя единственная!

Знаешь ли ты, как в моем сердце зародилась любовь? Знаешь ли ты, что это случилось в самый первый миг нашей встречи? Твоя поза, разворот плеч, пряди, которые выбились из прически и ласкали шею; мое сердце немедленно рванулось к тебе.

Твои слова при нашей последней встрече не выходят у меня из головы. Я не в состоянии думать о чем-то другом. Я гадаю: что, если ты права; что, если это не пустая фантазия? Что, если мы должны забыть обо всем, обо всех и уехать вместе, далеко-далеко?

Дальше я читать не стала. Я пропустила несколько абзацев и взглянула на единственный инициал в конце, как и говорила миссис Кенар. Пока я смотрела на него, мир мало-помалу сместился и многое встало на свои места. Мне был знаком этот почерк.

Мне было известно, кто написал это письмо, известно, кого Люси Миддлтон любила больше всех на свете. Миссис Кенар была права — эта любовь погибла из-за общественных условностей, — но между Раймондом и Люси ничего не было. В конце письма стояла не R, а P, написанная на старинный манер, так что из-под изгиба торчал маленький хвостик. Легко перепутать с R, особенно если ожидаешь ее увидеть.

— Очень мило, — с трудом вымолвила я, внезапно ощутив безмерную печаль при мысли о двух молодых женщинах и долгих жизнях, которые они провели порознь.

— Так грустно, правда? — Миссис Кенар вздохнула, убрала письмо обратно в карман и с надеждой взглянула на меня. — Письмо так красиво написано.

Когда я наконец избавилась от миссис Кенар, постаравшись отделаться общими фразами, то сразу же отправилась к себе в комнату и рухнула на бок поперек кровати. Я закрыла глаза и попыталась расслабиться, но ничего не получилось. Ум был прикован к замку. Я неотступно размышляла о Перси Блайт, которая любила так искренне и так давно; которую считали чопорной и холодной; которая большую часть жизни хранила ужасную тайну, защищая свою младшую сестру.

Перси поведала мне об Оливере Сайксе и Томасе Кэвилле с условием, что я «все исправлю». Она столько рассуждала о датах смерти, а я никак не могла понять, почему ей нужно со мной делиться, что я должна сделать с этими сведениями, с чем она не может справиться самостоятельно. Я слишком устала. Мне нужно было поспать, а после меня ждал приятный вечер с мамой. И потому я решила отправиться в замок на следующее утро, чтобы повидать Перси Блайт в последний раз.

И в самом конце

Но мне не довелось этого сделать. Поужинав с мамой, я быстро и крепко уснула, однако сразу после полуночи очнулась рывком. Мгновение я лежала на кровати в фермерском доме, удивляясь, почему проснулась. Возможно, я что-то услышала, какой-то ночной звук, который уже стих, или мне что-то привиделось? Одно я знала точно: внезапное пробуждение было вовсе не таким пугающим, как прошлой ночью. На этот раз я не ощущала в комнате чужого присутствия и не слышала ничего неподобающего. И все же та тяга, о которой я говорила, связь, которую я чувствовала с замком, не давала мне покоя. Я выбралась из кровати, подошла к окну и раздернула шторы. И тогда я увидела это. У меня подкосились ноги от шока, я покрылась холодным потом. На месте темной громады замка разгорелся гигантский костер: оранжевые языки пламени лизали низкое тяжелое небо.

Пожар в замке Майлдерхерст бушевал большую часть ночи. Когда я позвонила пожарным, они уже были в пути, однако мало что могли поделать. Конечно, замок был построен из камня, но в нем было столько дерева, дубовые панели, распорки, двери, миллионы листов бумаги. Как и предупреждала Перси Блайт, хватило одной искры, чтобы все вспыхнуло как спичка.

За завтраком миссис Кенар посетовала, что у старых леди в замке не было ни единого шанса. Наутро ей один из пожарных сообщил, что все трое находились в комнате на втором этаже, судя по всему уснули у камина и были застигнуты врасплох.

— С этого все и началось? — спросила миссис Кенар. — Искра из камина… совсем как с матерью близнецов.

Она покачала головой, сокрушаясь над трагической параллелью.

— Сложно восстановить картину, — пожал плечами пожарный. — Это могло быть что угодно, на самом деле. Случайный уголек из камина, упавшая сигарета, неполадки с электричеством… проводка в таких зданиях, как правило, старше меня.

Мне точно неизвестно, кто поставил вокруг тлеющего замка заграждения, полицейские или пожарные, но я уже неплохо изучила сад и сумела подобраться с тыла. Возможно, это было некрасивым поступком, но мне нужно было посмотреть поближе. Я знала сестер Блайт совсем недолго, однако они абсолютно заворожили меня своими историями, своим миром, и, проснувшись и обнаружив, что все это обратилось в пепел, я испытала глубокое горе. Разумеется, меня опечалила гибель сестер и их замка, но дело было не только в этом. Меня охватило чувство, будто меня покинули. Будто дверь, которая открылась для меня совсем недавно, вновь затворилась, быстро и окончательно, и мне никогда больше через нее не пройти.

Я немного постояла, изучая черный пустой остов, вспоминая свой первый визит много месяцев назад, волнительное предвкушение, когда я шла мимо круглого пруда к замку. Все, что я выяснила с тех пор…

Seledreorig… Слово шепотом раздалось у меня в голове. Тоска по крову. Камешек из стены замка лежал у моих ног, усиливая грусть. Это всего лишь кусок камня. Блайтов больше нет, их далекие часы умолкли.

— Поверить не могу, что замок разрушен.

Обернувшись, я увидела молодого мужчину с темными волосами.

— Да, — отозвалась я. — Сотни лет рассыпались прахом за несколько часов.

— Я услышал о пожаре утром по радио и приехал посмотреть своими глазами. Я также надеялся познакомиться с вами.

Вероятно, на моем лице отразилось удивление, поскольку он протянул руку и представился:

— Адам Гилберт.

Очевидно, это имя что-то значило… ну конечно: старика в твидовом костюме и антикварное конторское кресло.

— Эди, — с трудом выдавила я. — Эди Берчилл.

— Я так и подумал. Та самая Эди, которая украла мою работу.

Он шутил, и мне нужно было остроумно парировать. Вместо этого я начала нести какую-то путаную околесицу:

— Ваше колено… Сиделка… Я думала…

— Все уже хорошо. Ну или почти. — Он махнул тростью в руке. — Я упал со скалы, верите? — Лукавая улыбка. — Нет? Ну ладно. Я споткнулся о груду книг в библиотеке и раздробил колено. Писатель — опасная профессия. — Он кивнул в сторону фермерского дома. — Собираетесь обратно?

Бросив последний взгляд на замок, я кивнула.

— Можно составить вам компанию?

— Конечно.

Из-за трости Адама мы продвигались довольно медленно, обмениваясь воспоминаниями о замке и сестрах Блайт, признаваясь в детской пламенной любви к «Слякотнику». Дойдя до поля, которое вело к фермерскому дому, Адам остановился. Я тоже.

— Господи, до чего бестактно спрашивать об этом сейчас… — Он указал на курящиеся развалины замка вдалеке. — И все же… — Он словно прислушался к чему-то и кивнул. — Да, похоже, я все равно вас спрошу. Миссис Баттон передала мне ваше сообщение, когда я вернулся домой вчера вечером. Это правда? Вы что-то выяснили о происхождении «Слякотника»?

У него были добрые карие глаза, и я не сумела солгать, глядя в них. Поэтому я уставилась на его лоб и произнесла:

— Нет, к сожалению, нет. Ложная тревога.

Он поднял ладонь и вздохнул.

— Ну ладно. Выходит, правда умерла вместе с ними. В этом есть что-то поэтическое. На свете должны быть нераскрытые тайны, как по-вашему?

Я не успела заверить его, что полностью с ним согласна, поскольку мое внимание привлек кое-кто рядом с фермерским домом.