Далекие часы Мортон Кейт

Том тоже улыбнулся, потому что отчасти она угадала, но тут же посерьезнел, потому что в главном ошиблась. Он собирался жениться на Юнипер Блайт, она не была его зазнобой. Зазноба — это девушка, с которой парень встречается во время отпусков, хорошенькая особа с надутыми губками, стройными ножками и пустыми обещаниями в письмах на фронт; любительница джина, танцулек и обжиманий в темноте.

Юнипер Блайт была совсем другой. Она станет его женой, он станет ее мужем; но Том знал, хоть и хватался за абсолютные ценности, что она никогда не будет принадлежать ему одному. Китс встречал женщин, подобных Юнипер. Когда он писал о деве на лугу, что шла навстречу с гор, о цветах в ее кудрях, летящем шаге и блестящем диком взоре,[56] он, верно, описывал Юнипер Блайт.

Соседка ожидала ответа. Том улыбнулся и произнес:

— Невеста.

Он насладился звучащим в слове обещанием надежности и в то же время поморщился от его неуместности.

— Ну надо же. Как мило. До чего приятно слышать хорошие новости в такие времена. Здесь, у нас познакомились?

— Нет… То есть да, но не по-настоящему. Мы встретились в Лондоне.

— В Лондоне. — Она одобрительно улыбнулась. — Иногда я навещаю там подругу, и когда в последний раз сошла с поезда на Чаринг-Кросс… — Она покачала головой. — Храбрый старый Лондон. Просто ужас, что с ним случилось. С вами и вашими родными все в порядке?

— Нам везет. Пока что.

— Долго сюда добирались?

— Выехал в двенадцать минут десятого утра. И попал в комедию ошибок.

Дама вздохнула.

— То встанут, то поедут. Толпы народу. Проверка документов… и все же вы здесь. Почти в конце путешествия. Погода, правда, подкачала. Надеюсь, вы захватили зонтик.

Не захватил; но он кивнул, улыбнулся и вернулся к своим мыслям.

Саффи взяла писательский дневник в хорошую гостиную. В других комнатах в этот вечер не топили камин, и, несмотря ни на что, изящное убранство комнаты по-прежнему доставляло ей скромное удовольствие. Она не любила огороженных пространств, и потому предпочла стол креслам. Убрала один из приборов. Аккуратно, стараясь не потревожить оставшихся трех… безумие, конечно, она это понимала, но крошечная ее часть продолжала цепляться за надежду, что сегодня они поужинают, все вчетвером. Она налила себе еще виски, села и раскрыла тетрадь на последней странице; внимательно прочла ее, освежая в памяти историю трагической любви Адели. Вздохнула, когда тайный мир ее книги приветственно распахнул объятия.

Оглушительный раскат грома заставил Саффи подпрыгнуть и напомнил, что она собиралась переписать сцену, в которой Уильям разорвал помолвку с Аделью.

Бедная, милая Адель. Ну конечно, ее мир рухнет во время грозы, когда сами небеса словно раскалываются на части! Все правильно. Все трагические моменты в жизни должны быть подчеркнуты разгулом стихий.

Гроза могла бы разразиться, но не разразилась, когда Мэтью разорвал помолвку с Саффи. Они сидели бок о бок на диванчике в библиотеке рядом с застекленными дверями, и солнце струилось им на колени. Прошло двенадцать месяцев после кошмарной поездки в Лондон, премьеры пьесы, темного театра, отвратительного чудовища, которое вылезло из рва и взобралось по стене, стеная от невыносимой боли… Саффи как раз налила две чашечки чая, когда Мэтью заговорил:

— Думаю, нам следует освободить друг друга от обязательств.

— Освободить?.. Но я не… — Она моргнула. — Ты больше не любишь меня?

— Я всегда буду любить тебя, Саффи.

— Тогда… почему?

Она переоделась в сапфировое платье, когда стало известно, что он придет. Это было ее лучшее платье; она носила его в Лондоне; ей хотелось, чтобы Мэтью восхищался ею, желал ее, пылал страстью, как в тот день у озера. Она почувствовала себя глупо.

— Почему? — выдохнула она, презирая слабость в своем голосе.

— Мы не можем пожениться; ты знаешь это не хуже меня. Как мы можем жить как муж и жена, если ты отказываешься покидать эти стены?

— Не отказываюсь; я не отказываюсь, я мечтаю уехать…

— Тогда поехали, поехали сейчас же…

— Я не могу… — Саффи поднялась. — Я же объясняла тебе.

И тогда с ним произошла перемена, горечь исказила его черты.

— Ну конечно не можешь. Если бы ты любила меня, ты бы поехала. Села в мой автомобиль, и мы бы умчались из этого жуткого, затхлого места. — Мэтью вскочил на ноги. — Поехали, Саффи! — В его лице не осталось и тени обиды. Он указал шляпой на начало подъездной дорожки, где находился его автомобиль. — Поехали. Давай уедем сейчас же, ты и я.

Ей хотелось повторить, что она не может, молить его понять, потерпеть, подождать, но она не стала этого делать. Ясность пришла мгновенно, словно чиркнули спичкой, и она осознала: никакие ее слова или поступки не заставят его понять. Ощутить калечащую панику, которая охватывала ее при попытке оставить замок; грозный и беспричинный страх, который запускал в нее когти, укутывал крыльями, выжимал воздух из легких, затуманивал зрение, делал пленницей в этом холодном темном месте, слабой и беспомощной, как дитя.

— Поехали. — Он взял ее за руку. — Поехали.

Это было сказано так нежно, что, сидя в хорошей гостиной замка шестнадцать лет спустя, Саффи ощутила эхо его слов, которое пробежало по позвоночнику и жарко угнездилось под юбкой.

Она невольно улыбнулась, хотя знала, что стоит на вершине исполинского утеса, внизу кружится темная вода и любимый мужчина просит позволить ему спасти ее, не понимая, что спасти ее невозможно, что противник сильнее его во сто крат.

— Ты прав, — кивнула она, шагая с утеса и падая вниз. — Нам следует освободить друг друга от обязательств.

Никогда больше она не видела Мэтью, равно как и кузину Эмили, которая выжидала подходящего момента, своего шанса; всегда мечтала о том, чего хотела сама Саффи.

Бревно. Всего лишь кусок плавника, смытый быстро набухающим потоком. Перси оттащила бревно на обочину, проклиная его тяжесть и сучок, который вонзился в плечо. То ли она испытывала облегчение, то ли смятение оттого, что поиски необходимо продолжить. Она собиралась пойти дальше по дорожке, когда ее что-то остановило. Странное ощущение, как-то связанное с сестрой-близнецом. Голова закружилась от дурного предчувствия. Как там Саффи, нашла себе занятие?

Перси в нерешительности постояла под дождем, посмотрела на дорогу у подножия холма, оглянулась на темную громаду замка.

Не совсем темную громаду замка.

В ночи сиял огонек, маленький, но яркий. Окно хорошей гостиной.

Проклятая ставня. Ну почему она не починила ее как следует?

Ставня окончательно решила дело. Не хватало только привлечь внимание мистера Поттса и его отряда местной обороны.

В последний раз обернувшись на Тентерден-роуд, Перси направилась к замку.

Автобус остановился у обочины и выпустил Тома. Лило как из ведра, и его букет проиграл борьбу за жизнь в тот же миг, когда очутился снаружи; юноша мгновение поразмыслил, что лучше — погубленные цветы или никаких цветов, и швырнул орхидеи в бурлящую канаву. Хороший солдат чует, когда пора трубить отступление; к тому же варенье все еще при нем.

Сквозь непроглядную сырую ночь он различил чугунные ворота и толкнул створку. Когда она со скрипом поддалась под его весом, он закинул голову к черному-пречерному небу. Закрыл глаза и позволил дождю беспрепятственно струиться по щекам; неприятно, но без плаща или зонта ему оставалось только капитулировать. Он опоздал, он промок, однако он здесь.

Закрыв за собой ворота, он перебросил вещмешок через плечо и пошел по дорожке. Боже правый, ну и темень. Затемнение в Лондоне — это одно, но в сельской местности, да еще при том, что непогода погасила все звезды, он словно пробирался сквозь смолу. Справа высилась какая-то громада, чуть чернее, чем окружающий ее мрак. Том знал, что это должен быть Кардаркерский лес. Поднялся ветер, и верхушки деревьев заскрежетали зубами, пока он наблюдал за ними. Он поежился и отвернулся, подумал о Юнипер, которая ждет его в теплом сухом замке.

Шаг за шагом он продвигался дальше. Завернул за поворот, преодолел мост, под которым неслась вода, а дорожка все не кончалась и не кончалась.

Зазубренная вспышка молнии — и Том в изумлении замер. Ему открылось великолепное зрелище. Мир купался в серебристо-белом свете… вздыбленная толпа деревьев, бледный каменный замок на холме, извилистая дорожка, которая бежала впереди через продрогшие поля… и местами исчезала во тьме. Отпечаток освещенного пейзажа сохранился перед глазами наподобие фотографического негатива, и Том понял, что не одинок среди мрака и сырости. Кто-то еще шел по дорожке перед ним: хрупкий, но мужеподобный силуэт.

Том лениво удивился, зачем кому-то выходить на улицу в подобную ночь; возможно, в замке ожидают еще одного гостя? Который тоже опоздал и тоже был застигнут дождем. Том воспрял духом и собирался было окликнуть товарища по несчастью… разве не лучше явиться на пару с другим долгожданным гостем? Однако убийственный раскат грома заставил его отказаться от этой мысли. Он прибавил ходу, ориентируясь на точку в темноте, где должен был стоять замок.

Лишь приблизившись, Том увидел его: едва заметный рельеф в темноте. Он нахмурился, моргнул и понял, что ему отнюдь не мерещится. Впереди сияла искра золотистого света, тонкий лучик в крепостной стене. Он представил, как Юнипер ждет его, подобно русалке из старинных историй, держит фонарь как маяк для застигнутого бурей возлюбленного. Исполненный пылкой решимости, он устремился на свет.

Пока Перси и Том пробираются сквозь дождь, в глубине замка Майлдерхерст все тихо. Высоко на чердаке лежит в тяжком забытье Юнипер; внизу в хорошей гостиной ее сестра Саффи, устав от сочинительства, откинулась на спинку кушетки и балансирует на грани сна. За ее спиной комната с потрескивающим камином; перед ней дверь, за которой — пикник у озера. Чудесный день в конце весны 1922 года, неожиданно теплый, небо синее, как первосортное венецианское стекло. Гости наплавались и теперь сидят на одеялах, пьют коктейли и едят изысканные сэндвичи.

Несколько молодых людей отделяются от остальных, и спящая Саффи следует за ними; в особенности ей интересна юная пара на заднем плане, парень по имени Мэтью и хорошенькая девушка шестнадцати лет по имени Серафина. Они знакомы с детства, он друг семьи ее странных кузин с севера, и потому папа признал его подходящим знакомством; столько лет они носились друг за другом по бескрайним полям, удили многие поколения форели в ручье, глазели на ежегодные костры в честь жатвы; но что-то между ними изменилось. В этот его визит она стала косноязычной; порой она ловит на себе его пристальный взгляд, и ее щеки теплеют в ответ. Со времени его приезда они обменялись не более чем тремя фразами.

Группа, за которой тянутся двое, останавливается; одеяла с экстравагантной небрежностью расстилаются под деревьями, откуда-то появляется укулеле,[57] вспыхивают сигареты и шутливая болтовня; юноша и девушка устраиваются с краю. Они не говорят и не смотрят друг на друга. Сидят и с нарочитым интересом разглядывают небо, птиц, солнечный свет, играющий в листве, но думают только о дюйме между ее коленом и его бедром. О пульсирующем электричестве, которое наполняет пространство. Шепчет ветер, листья кружатся по спирали, поет скворец…

Она ахает. Прикрывает ладонью рот, боясь, что кто-то услышал.

Кончики его пальцев едва коснулись ее ладони. Так легонько, что она могла бы не почувствовать, если бы ее внимание не было с математической точностью сосредоточено на расстоянии между ними, его головокружительной близости… В этот миг спящая сливается со своим юным двойником. Она больше не следит за влюбленными издали, а сидит по-турецки на одеяле, опершись на руки, и сердце колотится в груди со всей незапятнанной радостью и надеждами юности.

Саффи не смеет смотреть на Мэтью. Она быстро озирается по сторонам и изумленно понимает, что никто не заметил происходящего; маятник мира покачнулся, и все изменилось, но вокруг все осталось прежним…

Тогда она позволяет себе опустить взгляд, скользнуть им по руке, запястью, к ладони. Вот. Его пальцы. Его кожа на ее коже.

Она набирается мужества, чтобы поднять глаза, пересечь мостик, который он перекинул между ними, и позволить своему взгляду завершить путешествие, скользнуть по его ладони, через запястье, вверх по руке туда, где ее непременно ожидает его взгляд… но что-то отвлекает ее. Темное пятно на холме позади.

Ее отец, всегда чрезмерно внимательный, пошел за ними и теперь наблюдает с вершины холма. Она ощущает его взгляд, знает, что он направлен именно на нее; знает и то, что отец заметил прикосновение пальцев Мэтью к ее ладони. Она опускает глаза; ее щеки пылают, и в глубине живота что-то ворочается. Странно, но выражение папиного лица, его присутствие на холме донельзя обостряет ее чувства. Она понимает, что ее любовь к Мэтью — а ведь это именно любовь, сомнений нет — до странности схожа с ее страстью к отцу; ей хочется, чтобы ее ценили, покоряли, она отчаянно стремится показаться занятной и умной…

Саффи крепко спала на кушетке у камина, на коленях у нее лежал пустой бокал, на губах играла легкая сонная улыбка, и Перси с облегчением вздохнула. И на том спасибо; ставня сорвалась, нет ни следа того, что заставило Юнипер потерять память, но, по крайней мере, на домашнем фронте все спокойно.

Она сползла с подоконника, уцепилась за камни облицовки и, собравшись с духом, спрыгнула в сырость. Старый ров напитался дождем и быстро поднимался, вода стояла уже выше лодыжек. Так она и думала; нужны специальные инструменты, чтобы вернуть ставню на место.

Перси потащилась вдоль стены замка к кухонной двери, распахнула ее и ввалилась в дом, подальше от дождя. Контраст был поразительным. Теплая сухая кухня с ее ароматами жаркого и гудящим электрическим светом была воплощением домашнего уюта, и у Перси перехватило дыхание от желания стянуть промокшую одежду, резиновые сапоги и раскисшие носки и свернуться клубочком на коврике у плиты, оставив все, что надо сделать, несделанным. Уснуть с детской уверенностью в том, что обо всем позаботится кто-то другой.

Она улыбнулась, ухватила столь предательские мысли за хвост и отшвырнула в сторону. Не время мечтать о сне, тем более о том, чтобы свернуться клубочком на кухонном полу. Она усердно заморгала, когда капли покатились по лицу, и отправилась за ящиком с инструментами. Сегодня она приколотил ставню гвоздями, а при дневном свете починит как следует.

Сон Саффи перекрутился, как лента; место и время изменились, но центральный образ остался, как темный силуэт на сетчатке, если закрыть глаза, глядя на солнце.

Папа.

Саффи стала младше, ей двенадцать лет. Она поднимается по лестнице, с обеих сторон от нее каменные стены, и она постоянно оборачивается, ведь папа считает, что сиделки запретят ей приходить, если обо всем узнают. На дворе 1917 год, идет война; папа был в отъезде, но вернулся с фронта и, как твердят им бесконечные сиделки, с края гибели. Саффи поднимается по лестнице, потому что у них с папой новая игра. Тайная игра, по правилам которой она делится с ним своими страхами, и его глаза загораются от радости. Они играют в нее уже пять дней.

Внезапно действие сна переносится на несколько дней назад. Саффи больше не на холодной каменной лестнице, а в своей кровати. Она просыпается рывком. Одинокая и испуганная. Тянется к сестре-близнецу, как всегда, когда ей снится кошмар, но простыня рядом пустая и холодная. Все утро она бродит по коридорам, пытаясь заполнить дни, которые потеряли всякий смысл и значение, пытаясь убежать от кошмара.

А теперь она сидит, прислонившись спиной к стене, в комнатке под винтовой лестницей. Это единственное место, где она ощущает себя в безопасности. Звуки несутся вниз из башни, камни вздыхают и поют; она закрывает глаза и слышит его. Голос, шепчущий ее имя.

На единственное радостное мгновение ей кажется, что вернулась сестра. Но затем, сквозь дымку, она видит его. Он сидит на деревянной скамье у дальнего окна и держит трость на коленях. Папа, хоть и здорово изменившийся, больше не тот сильный молодой человек, который отправился на войну три года назад.

Он подзывает ее, и она не в силах отказать.

Она медленно ступает, остерегаясь его и новых призраков за его плечами.

— Я скучал по тебе, — говорит он, когда она приближается.

Его голос звучит настолько знакомо, что вся тоска, которую она сдерживала во время его отсутствия, подкатывает к горлу.

— Садись рядом, — велит он, — и расскажи мне, что тебя напугало.

И она рассказывает. Рассказывает ему все. О сне и о мужчине, который приходит за ней, страшном мужчине, живущем в иле.

Наконец Том добрался до замка и обнаружил, что это вовсе не фонарь. Огонек, на который он шел, путеводный маяк для застигнутых бурей моряков, на самом деле был электрическим светом, струившимся из окна одной из комнат замка. Том заметил, что ставня слетела с петель, нарушая затемнение.

Он предложит починить ее, когда окажется под крышей. Юнипер жаловалась, что все хозяйство держится на плечах ее сестер, которые лишились даже той скромной помощи, что была до войны. Том не слишком хорошо разбирался в механизмах, но вполне умел управляться с молотком и гвоздями.

Немного повеселев, он прошлепал по воде, стоящей в низине вокруг замка, и поднялся на переднее крыльцо. Мгновение помедлил у входа, проводя инвентаризацию. Его волосы, одежда и ноги были такими мокрыми, как будто он переплыл Ла-Манш, чтобы здесь очутиться, и вот он здесь. Он скинул вещмешок с плеча и заглянул внутрь в поисках варенья. Вот оно. Том вытащил стеклянную банку и поднес к глазам, провел пальцами по гладким бокам в поисках повреждений.

Все идеально. Возможно, у него началась полоса везения? Том с улыбкой попытался пригладить волосы, постучал в дверь и принялся ждать с банкой варенья в руке.

Выругавшись, Перси треснула ладонью по крышке ящика с инструментами. Господь милосердный, где этот чертов молоток? Она ломала голову, пытаясь вспомнить, где в последний раз его оставила. Надо было починить курятник Саффи; на подоконнике в желтой гостиной отошли планки; потом еще балюстрада на лестнице в башню… Перси толком не смогла бы ответить, когда положила молоток обратно в ящик, но была уверена, что сделала это. Она никогда не забывала о подобных вещах.

Черт побери.

Перси похлопала себя по бокам, просунула руку между пуговицами дождевика, запустила в карман брюк и с облегчением схватила кисет с табаком. Выпрямилась и разгладила листок папиросной бумаги, держа его подальше от капель, которые все еще стекали с ее рукавов, волос, носа. Она насыпала табак вдоль складки, лизнула и запечатала сигарету; покрутила цилиндрик между пальцев. Чиркнула спичкой, глубоко затянулась. Вдохнула восхитительный табачный дым, выдохнула разочарование.

Ей только пропавшего молотка не хватало. Помимо возвращения Юнипер, загадочной крови на ее блузке, новости о том, что она собирается замуж, не говоря уже о случайной встрече с Люси…

Перси снова затянулась, выдохнула и что-то смахнула с глаза. Саффи не нарочно, она не могла… она ничего не знает о Люси, о любви и утрате, которую пережила сестра. Перси позаботилась об этом. И все же возможно, что ее сестра-близнец услышала, увидела или непостижимым образом почувствовала нечто, чего не должна была. Но Саффи, несомненно, не из тех, кто станет напоминать Перси о ее несчастье. Ей лучше прочих известно, каково лишиться любви.

Шум. Перси затаила дыхание и напряженно прислушалась. Ничего не услышала. Она представила, как Саффи спит на кушетке и пустой бокал из-под виски балансирует у нее на коленях. Возможно, она шевельнулась, и бокал упал. Перси уставилась в потолок, подождала еще полминуты и решила, что продолжения не последует.

Времени стоять и оплакивать прошлое не было. Зажав сигарету губами, она продолжила копаться в инструментах.

Том снова постучал и поставил банку у двери, чтобы потереть руки друг о друга. Замок, уж верно, не маленький; кто знает, сколько времени требуется спуститься с верхнего этажа на нижний. Прошла минута или около того; он отвернулся от двери, следя, как дождь струится с карнизов, и удивляясь тому странному факту, что, стоя на крыльце в промокшей одежде, больше мерзнет, чем под проливным дождем.

Он посмотрел на землю и обратил внимание, что замок окружен кольцом воды. Однажды в Лондоне, когда они лежали в постели и он расспрашивал о замке, Юнипер рассказала, что когда-то в Майлдерхерсте был ров, отец приказал засыпать его после смерти первой жены.

— Наверное, от горя, — предположил Том.

Взглянув на Юнипер, он представил зияющий ужас, если утратит ее, и ясно понял, на что способно подвигнуть мужчину подобное горе.

— Не от горя, — возразила она, теребя кончик пряди. — Скорее от вины.

Ее слова озадачили его, но затем она улыбнулась, перекатилась и села на краю кровати; ее обнаженная спина была гладкой и прямо умоляла о прикосновении, и он забыл о возникшем недоумении. И вспомнил о нем только сейчас. Вины… в чем? Он сделал мысленную пометку выяснить позже, когда он познакомится с ее сестрами, когда они с Юнипер объявят новость, когда они останутся наедине.

Внимание Тома привлек треугольник света, сверкающий на водной поверхности. Он падал из окна со сломанной ставней. Том сообразил, что ее можно просто подвесить на сохранившуюся задвижку. Что, если попробовать прямо сейчас?

До окна невысоко. Он управится за пару минут. Ему не придется выходить на улицу чистым и высохшим, и он завоюет сердца сестер.

Усмехнувшись, Том оставил мешок у двери и снова шагнул под дождь.

С того момента, как Саффи устроилась спиной к потрескивающему огню в хорошей гостиной, ее сны несутся по спирали вдоль кругов, бегущих по поверхности ее сознания. И наконец она достигает центра. Неподвижной точки, из которой расходятся все сны и в которую возвращаются. Старое, знакомое место. Снилось ей тысячу раз, снилось с детства. Оно никогда не меняется, подобно старой кинопленке, которую перематывают назад и повторяют вновь и вновь. И сколько бы она не видела его, сон неизменно свежий, а ужас — кровоточащий, как всегда.

Сон начинается с ее пробуждения; она думает, что очнулась в реальном мире, но замечает странную тишину вокруг. Холодно, и Саффи одна; она съезжает по белой простыне и опускает ноги на деревянный пол. Няня спит в смежной комнатке; медленно, размеренно дышит, что должно означать безопасность, но в этом мире свидетельствует лишь о непреодолимом расстоянии.

Саффи медленно движется к окну. Ее тянет к нему.

Она забирается на книжный шкаф, подтыкает ночную рубашку вокруг колен, пытаясь защититься от внезапного смертельного холода. Касается запотевшего стекла и вглядывается в ночь…

Перси отыскала молоток. Это заняло немало времени и потребовало множества ругательств, но все же ее ладонь сомкнулась на гладкой деревянной рукоятке, отполированной за много лет разнообразного использования. Фыркнув со смесью ликования и разочарования, Перси выудила молоток из груды гаечных ключей и отверток и положила на пол рядом с собой. Открыла стеклянную банку с гвоздями и вытряхнула в руку с десяток. Поднесла один к свету, осмотрела и решила, что двух с половиной дюймов вполне достаточно; по крайней мере, до утра ставня продержится. Она сунула пригоршню гвоздей в карман дождевика, взяла молоток и направилась обратно через кухню к двери.

Начало вышло на редкость неудачным, что и говорить. Нога соскользнула с камня, и он упал в илистый ров, испытав немалое потрясение. Определенно, это не входило в его планы. Выругавшись, как солдат — которым он, разумеется, и был, — Том поднялся, вытер глаза тыльной стороной запястья и атаковал стену с еще большей решимостью.

«Никогда не отчаивайтесь! — кричал им командир, когда они с боем продирались сквозь Францию. — Никогда не отчаивайтесь!»

Наконец он добрался до подоконника. К счастью, между двумя камнями имелась выемка, из которой давным-давно высыпался известковый раствор, как раз подходящего размера, чтобы втиснуть ботинки. Из комнаты струился благословенный свет, и Том быстро прикинул, что починить ставню прямо сейчас не удастся.

Он так сосредоточился на ставне, что не обратил внимания на саму комнату. Сейчас же он посмотрел в окно и увидел поразительно теплую и уютную сценку. Хорошенькая женщина дремала у огня. Сначала он решил, что это Юнипер.

Затем женщина вздрогнула, ее лицо напряглось, и он понял, что это не Юнипер, а одна из ее сестер. Судя по описаниям Юнипер — Саффи, которая вырастила ее, заступив на место умершей матери, которая страдала от приступов паники и не могла покинуть замок.

Пока он наблюдал, она внезапно распахнула глаза, и он чуть не разжал пальцы от удивления. Женщина повернула голову к окну, и их взгляды встретились.

Перси заметила мужчину у окна, как только зашла за угол. Свет выхватывал темный силуэт, похожий на гориллу; незнакомец взобрался по стене, цепляясь за камни, и посмотрел в хорошую гостиную. Комнату, где спала Саффи. В груди Перси что-то заклокотало; всю жизнь она считала своим долгом охранять сестер и потому покрепче сжала деревянную рукоятку молотка. С натянутыми нервами она побежала к мужчине сквозь дождь.

Возникнуть за окном, как вымазанный илом вуайерист, — совсем не то впечатление, которое он надеялся произвести на сестер Юнипер.

Но Тома уже увидели. Он не мог просто спрыгнуть и спрятаться, сделать вид, что ничего не произошло. Он неуверенно улыбнулся, поднял руку, чтобы помахать, дать знать о своих добрых намерениях, но тут же уронил ее, когда сообразил, что она вымазана в иле.

О боже. Женщина стояла и не улыбалась.

Она направилась к нему.

В глубине души он понимал, несмотря на унижение, что этому моменту суждено стать любимым анекдотом благодаря самой своей абсурдности: «Помните ночь, когда мы познакомились с Томом? Он появился за окном, весь в иле, и помахал мне рукой!»

Но до этого еще далеко. Пока что ему остается лишь ждать; пока она идет к нему, медленно, почти как во сне, и немного дрожит, словно ее терзает такой же адский холод, как и его под дождем.

Она потянулась к задвижке окна, он попытался подобрать нужные фразы, а затем она что-то схватила с подоконника.

Перси застыла как вкопанная. Мужчина исчез. Прямо у нее на глазах он свалился на землю. Она подняла глаза и увидела в окне трясущуюся Саффи, которая крепко сжимала в руках гаечный ключ.

Резкий треск. Интересно, что это? Движение, его собственное, внезапное и неожиданное.

Падение.

Что-то холодное и мокрое у лица.

Звуки. Может, это птицы? Крики, визг. Он вздрогнул и ощутил привкус ила. Где он? Где Юнипер?

Капли дождя колотили его по голове, и он чувствовал каждую каплю в отдельности, словно музыку, перебор струн, сложную мелодию. Они были прекрасны, и он удивился, что не замечал этого прежде. Отдельные капли, совершенные, все до единой. Небо роняет их, они впитываются в землю, чтобы слиться в реки и наполнить океаны, чтобы людям, животным, растениям было что пить… Все так просто.

Он вспомнил грозу, в которую попал еще мальчиком, когда отец был жив. Том испугался. Было темно, гремел гром, и он спрятался под столом на кухне. Он плакал, жмурился и сжимал кулаки. Он ревел так отчаянно, страх так стенал в его ушах, что он не заметил, как отец вошел в комнату. Внезапно гигантский медведь подхватил Тома огромными лапами, прижал к груди и заверил, что все хорошо, и кисло-сладкий запах табака в его дыхании отогнал беды прочь. В устах отца эти слова прозвучали как заклятие. Обещание. И Том больше не боялся…

Куда подевалось варенье?

Варенье — это очень важно. Мужчина из полуподвальной квартиры сказал, что это его лучшая партия; что он сам собрал ежевику и много месяцев копил выдаваемый по карточкам сахар. Но Том не мог вспомнить, куда подевалась банка. Он знал, она была у него. Он привез ее из Лондона в сумке, а потом вынул и поставил на землю. Он забыл ее под столом? Когда он прятался от дождя, банка с вареньем была у него? Наверное, надо выбраться отсюда и поискать. Придется, ведь варенье — подарок. Сейчас он встанет и поищет, а после посмеется над тем, что едва не потерял банку. Вот только немножко отдохнет.

Он устал. Ужасно устал. Путешествие получилось таким долгим. Грозовая ночь, утомительный подъем по дорожке, целый день поездов, автобусов и опозданий, но самое главное, что путешествие привело его к ней. Он так много преодолел; он так много читал, преподавал, мечтал, желал и надеялся. Вполне естественно, что ему нужно отдохнуть, он только на минутку закроет глаза и расслабится; совсем ненадолго, чтобы быть готовым, когда они вновь встретятся…

Том закрыл глаза, и перед ними вспыхнули мириады крошечных звездочек, они мерцали, кружились, и ему хотелось одного: смотреть на них. Ему казалось, что самое желанное на свете — лежать и смотреть на эти звезды. Так он и сделал; наблюдал, как они кружат и осыпаются, и гадал, сможет ли когда-нибудь добраться до них, протянуть палец и поймать звезду; вдруг он заметил, что среди них что-то прячется. Лицо, лицо Юнипер. Его сердце расправило крылья. Выходит, его путь завершен. Она совсем рядом, наклоняется, кладет ладонь ему на плечо, тихонько шепчет что-то на ухо. Слова, которые описывали все это так замечательно, что когда он попытался их ухватить, повторить, они пролились водой между пальцев, и звезды сияли у нее в глазах, и звезды сияли у нее на губах, и маленькие искрящиеся огоньки сверкали у нее в волосах; и он больше не мог ее слышать, хотя ее губы шевелились, и звезды подмигивали, потому что она таяла, растворялась во мраке; и он тоже таял.

— Джун… — пробормотал он, когда задрожали последние крошечные огоньки и погасли один за другим, когда густой ил забил его горло, нос и рот, когда дождь стучал по его голове, когда легкие разрывались от нехватки воздуха; он улыбнулся, когда ее нежное дыхание коснулось его шеи…

3

Юнипер внезапно очнулась с пульсирующей головой и землистым привкусом во рту после неестественного сна. В глаза словно насыпали песка. Где она? Вокруг темно, как ночью, но откуда-то сочится слабый свет. Она моргнула и увидела высоко над головой потолок. Его отметины и балки казались знакомыми и в то же время как будто неправильными. Что-то было не так. Что случилось?

Определенно что-то случилось; она чувствовала это. Но что?

Я не помню.

Она повернула голову… медленно… чтобы перекатился ворох незакрепленных безымянных предметов. Изучила пространство в поисках улик; ничего не заметила, кроме пустой простыни, заставленной полки и тонкой полоски света, которая тянулась из-за приоткрытой двери.

Юнипер узнала место. Это чердак в Майлдерхерсте. Она лежала в собственной постели, в которой не лежала очень давно. Она жила на другом чердаке, залитом солнцем, совсем не таком, как этот.

Я не помню.

Рядом никого нет. Мысль пришла с такой ясностью, словно она прочла ее черным по белому; пустота была болью, ноющей раной. Она думала, что рядом кто-то будет. Мужчина. Она думала, что рядом будет мужчина.

Затем последовала странная волна дурных предчувствий; провал в памяти — привычное дело, но было что-то еще. Юнипер заблудилась в темном шкафу своего сознания; хотя вокруг было темно, ее переполняла уверенность, невыносимый страх, что вместе с ней в шкафу заперто нечто ужасное.

Я не помню.

Закрыв глаза, она напряженно прислушалась в поисках каких-либо подсказок. Лондонская суета осталась далеко позади: автобусы, люди на улице, бормотание, доносящееся из соседних квартир; но вены дома стонали, камни вздыхали, и был еще один постоянный звук. Дождь… легкий стук дождя по крыше.

Она распахнула глаза. Она помнила дождь.

Помнила, как остановился автобус.

Помнила кровь.

Не обращая внимания на боль в голове, Юнипер резко села, сосредоточившись на этом факте, легком проблеске света, воспоминания. Она помнила кровь.

Но чью кровь?

Страх пошевелился, расправил крылья.

Ей нужен воздух. Чердак внезапно показался затхлым, теплым, сырым и вязким.

Она опустила ноги на деревянный пол. Вещи, ее вещи валялись повсюду, но она не ощущала связи с ними. Кто-то попытался расчистить пространство, проход через хаос.

Она встала. Она помнила кровь.

Почему она посмотрела на свои руки? Так или иначе, она отшатнулась. На них что-то было. Она быстро провела руками по рубашке, и жест породил под кожей рябь узнавания. Она поднесла ладони к лицу, и отметины испарились. Тени. Это были всего лишь тени.

Со смущением и облегчением она, шатаясь, подошла к окну. Отдернула штору затемнения и подняла раму. Легкая прохладная пленка свежего воздуха коснулась ее щек.

Ночь была безлунной и беззвездной, но Юнипер не нуждалась в свете, ей было известно, что находится за окном. Мир Майлдерхерста наседал на нее. Невидимые животные дрожали в подлеске, ручей Роувинг смеялся среди деревьев, где-то вдали стенала птица. Куда прячутся птицы во время дождя?

Но было что-то еще, под самым окном. Огонек, догадалась она, фонарь, повешенный на палку. Кто-то под дождем трудится на кладбище домашних животных.

Перси.

Перси держит лопату.

Копает.

Что-то лежит перед ней на земле. Груда. Большая. Неподвижная.

Перси отступила в сторону, и Юнипер широко распахнула глаза. Они выстрелили посланием в ее осажденный мозг, и в темном шкафу замерцал свет, всего на мгновение озарив тот кошмар, который там таился; зло, которое она почувствовала, но не увидела, которое наполнило ее страхом. Теперь она увидела его, она назвала его, и ужас пронзил каждый нерв ее тела. «Ты такая же, как я», — сказал папа, прежде чем поведать свою жуткую историю…

Электричество перегорело, и свет погас.

Чертовы руки. Перси подняла с пола кухни упавшую сигарету, зажала в губах и чиркнула спичкой. Она рассчитывала, что привычное действие придаст ей решимости, но надежды оказались тщетными. Ее рука дрожала, как листок на ветру. Пламя погасло, и она попыталась снова. Она изо всех сил сосредоточилась на том, чтобы крепко держать проклятую спичку, пока та шипит и занимается и вспыхивает пламя, на том, чтобы поднести ее к кончику сигареты. Ближе, ближе, ближе… что-то привлекло ее внимание, темное пятно на внутренней стороне запястья: она вздрогнула и выронила коробок со спичками и огонек.

Спички рассыпались по каменным плитам; она опустилась на колени и начала их собирать одну за другой, плотно укладывая в коробок. Перси не торопилась, растворилась в простой задаче, завернулась в нее, как в плащ, и застегнула все пуговицы.

На ее запястье ил. Всего лишь ил. Небольшое пятнышко, которое она пропустила, когда вошла в дом; когда у раковины стирала ил с ладоней, лица, предплечий, терла, пока не испугалась, что кожа начнет кровоточить.

Перси взяла спичку большим и указательным пальцами. Долго завороженно на нее смотрела. Спичка снова упала на пол.

Он был тяжелым.

Прежде она уже поднимала тела, вместе с Дот; они вытаскивали людей из разбомбленных домов, загружали в машины скорой помощи, ехали и снова несли. Она знала, что мертвые весят больше, чем их выжившие товарищи. Но это совсем другое дело. Он был тяжелым.

Перси поняла, что он мертв, как только вытащила его из рва. Сложно было понять, в чем причина, в ударе или в нескольких дюймах грязной воды, в которую он упал. Но он точно был уже мертв. Она все равно попыталась его оживить, инстинктивно, больше в силу шока, чем надежды; она испробовала все, чему ее научили в скорой помощи. Шел дождь, чему она была рада, поскольку могла не замечать проклятые слезы, когда те осмеливались течь.

Его лицо.

Она закрыла глаза, зажмурила веки, но все равно его видела. Знала, что будет видеть всегда.

Она ударилась лбом о колено, и реальность прикосновения даровала облегчение. Твердость коленной чашечки, ее прохладная несомненность вселяла силы, когда она прижимала к ней горячую, идущую кругом голову; почти как контакт с другим человеком, более спокойным, чем она, более взрослым, мудрым и приспособленным для задач, которые ожидали ее впереди.

Ведь еще многое предстояло сделать. Еще многое, не считая того, что она уже сделала. Наверное, необходимо написать письмо, известить его родных; но что сказать им? Правду говорить нельзя. Все зашло слишком далеко. Было мгновение, когда она балансировала на кончике иглы и могла поступить иначе, позвонить инспектору Уоткинсу и выложить все начистоту, но она удержалась. Никакие слова не могли объяснить, что Саффи ни в чем не виновата. И потому необходимо послать письмо родным парня. Перси не обладала даром к сочинительству, но нужда заставит, она что-нибудь придумает.

Послышался шум, и она подскочила. На лестнице кто-то был.

Собравшись с силами, Перси провела ладонью по мокрым щекам. Злясь на себя, на него, на весь мир. Но только не на свою сестру-близнеца.

— Я уложила ее обратно в постель, — сообщила Саффи, входя в дверь. — Ты была права, она снова встала и ужасно… Перси?

— Я здесь, — отозвалась Перси; ее горло болело от напряжения.

Голова Саффи появилась над краем стола.

— Что ты здесь… Ах, милая. Дай я помогу тебе.

Сестра присела рядом на корточки, собирала спички и запихивала в коробок. Перси спрятала за спиной незажженную сигарету и спросила:

— Значит, она вернулась в кровать?

— Да, вернулась. Она проснулась… наверное, таблетки не такие сильные, как мы думали. Я дала ей еще одну.

Перси вытерла пятно ила с запястья и кивнула.

— Она была в ужасном состоянии, бедная крошка. Я постаралась заверить ее, что все наладится, что молодой человек всего лишь задержался и приедет завтра. Ведь так все и будет, правда, Перси? Он приедет? Перси? Что случилось? Почему ты так смотришь?

Перси покачала головой.

— Ты пугаешь меня, — забеспокоилась Саффи.

— Ну конечно он приедет. — Перси положила ладонь на плечо сестры. — Ты права. Надо просто немного подождать.

Саффи явно стало легче. Она протянула сестре полный коробок спичек и кивнула на сигарету в ее руке.

— Вот, держи; они понадобятся тебе, если ты планируешь выкурить это.

Она поднялась и расправила слишком тесное зеленое платье. Перси подавила желание разорвать коробок в клочья, заплакать, завыть, растоптать проклятый коробок.

— Разумеется, ты права, — продолжала Саффи. — Надо просто подождать. Юнипер станет легче к утру. Вот уж точно, утро вечера мудренее. А я, пожалуй, уберу пока со стола.

— Да, так будет лучше.

— Конечно. Что может быть печальнее, чем стол, накрытый для ужина, который так и не состоялся?.. О боже! — Саффи стояла у двери и смотрела вниз на беспорядок. — Что здесь случилось?

— Это моя оплошность.

— Что… — Саффи подошла ближе. — Это похоже на варенье, целую банку. Какая жалость!

Перси нашла варенье у передней двери, когда возвращалась с лопатой. К тому времени ярость грозы уже иссякла, тучи начали расходиться, и несколько энергичных звездочек пробилось сквозь покрывало ночи. Сначала она заметила его вещмешок, потом банку варенья рядом.

— Если ты голодна, Перси, может, принести тебе немного кролика? — предложила Саффи, наклоняясь и сметая осколки.

— Я не голодна.

Когда Перси вернулась в дом, она села за кухонный стол, поставила на него варенье и мешок и уставилась на них. Прошла целая вечность, прежде чем мозг передал руке команду открыть мешок и посмотреть, кому он принадлежал. Разумеется, она не сомневалась, что похоронила именно его, но удостовериться не мешало. Дрожащими пальцами, с колотящимся, точно хвост мокрого пса, сердцем, она потянулась к мешку, уронив банку на пол. Расточительство. Какое расточительство.

Мешок был полупустым. Смена белья, бумажник с мелочью, без адреса, кожаная записная книжка. Именно в ней Перси и нашла письма. Одно от Юнипер, которое так никогда и не сумела открыть, другое от парня по имени Тео, брата Тома, как она поняла по ходу чтения.

Потому что второе письмо она прочла. Позволила себе погрузиться в жуткое сознание того, что читает письмо мертвеца, узнает о его семье больше, чем ей бы хотелось, — о матери-вдове, сестрах и их малышах, простаке-брате, которого все нежно любят. Она заставила себя прочесть каждое слово дважды; в голове почти сформировалась мысль, что, наказывая себя подобным образом, она отчасти может загладить вину. Глупая мысль. Невозможно искупить случившееся. Разве что честным признанием.

Но разве она может написать им правду? Разве они поймут, как это произошло, что это был несчастный случай, ужасный несчастный случай, а вовсе не проступок Саффи? Что Саффи, бедняжка Саффи меньше всех на свете способна причинить вред другому человеку. Что она тоже была погублена; что, несмотря на свои мечты о Лондоне, замысловатые планы побега из замка (она думает, что Перси не в курсе), она не может выйти за пределы Майлдерхерста после той первой истерики в театре; что если кто-то и виновен в смерти юноши, так это их отец, Раймонд Блайт.

Нет. Люди никогда не смогут разделить мироощущение Саффи. Им неизвестно, каково расти в тени проклятой книги. Перси испытала нестерпимую горечь при мысли о жутком наследии «Слякотника». То, что стряслось сегодня ночью, вред, который невольно причинила бедняжка Саффи, — последствие действий отца. В детстве он читал им Мильтона: «Но зло само себя ударит рикошетом»;[58] Мильтон прав, ведь они до сих пор расплачиваются за совершенное отцом злодеяние.

Нет. Честного признания не будет. Она напишет его семье что-нибудь другое, по адресу, который находился в мешке: Хеншо-стрит, Лондон. Сам мешок она уничтожит, а если не уничтожит, то спрячет. Возможно, архивная комната подойдет для этого как нельзя лучше… Какая же она сентиментальная дура: похоронить человека, но не суметь выбросить его личные вещи… Истина и ее сокрытие навсегда станут бременем Перси. Что бы еще папа ни сотворил, в одном он был прав: ее долг оберегать остальных. И она позаботится о том, чтобы они никогда больше не расставались.

— Ты пойдешь наверх, Перси? — спросила Саффи; она убрала варенье и стояла с кувшином воды в руках.

— У меня еще пара дел внизу. Надо заменить батарейки в фонарике…

Страницы: «« « ... 1920212223242526 » »»