Хранить вечно. Дело № 1 Батыршин Борис

V

…История эта началась в восемьдесят третьем году, когда Алексей Симагин, студент третьего курса одного из московских технических ВУЗов (специальность – инженер-теплотехник) проходил летнюю производственную практику. И не где-нибудь, а в стенах альма-матер, где его вместе с ещё троими одногруппниками припахали для расчистки подвалов, выделенных родимой кафедре на предмет расширения рабочих площадей.

Ничего необычного в подобном поручении не было: здание ВУЗа было построено ещё до «исторического материализма», как говаривал Остап Бендер, подвалы его были основательны и обширны и за долгие годы использовались в самых разнообразных целях – от бомбоубежища до исследовательской лаборатории. Именно остатки одной из таких давным-давно заброшенных и забытых лабораторий и пришлось выгребать практикантам. Вместе с обломками древнего оборудования, грудами строительного мусора, старой проводки на свалку отправилось и изрядное количество бумаг, относящихся к исследованиям, проводившимся здесь шесть с лишним десятилетий назад. Сами по себе эти документы ожидаемо никого не заинтересовали. И отправиться бы им на одну из подмосковных мусорных полигонов или, в лучшем случае, быть растащенными на макулатуру каким-нибудь библиофилом, охотящимся за очередным томиком Дюма-отца или Жоржа Сименона – не попались они на глаза Лёхе Симагину. Привлечённый штампом Спецотдела ОГПУ на обложке, он прибрал три лабораторных журнала к рукам и унёс домой. И совсем, было, собрался со вкусом покопаться в пожелтевших страничках, но тут, как на грех, в квартире двумя этажами выше случился пожар. Последовала паника, подготовка к эвакуации, так, к счастью и не состоявшейся, а потом – долгая и нудная борьба с разрушениями, причинёнными льющейся с потолка водой, на которую не поскупились вовремя приехавшие пожарные. Добыча же в виде трёх амбарных книг с таинственными надписями на обложках была забыта и засунута до лучших времён на шкаф.

С тех пор Лёха несколько раз делал попытки вернуться к ним, но всякий раз возникали непредвиденные помехи. Он даже доставал «лабораторные журналы, раскладывал на столе – но так ни разу и не подвинулся дальше первых двух-трёх страниц. Тем более, что написанное от руки содержимое изрядно пострадало за шесть десятилетий, и кое-где целые строки было не разобрать без помощи лупы - это требовало времени и немалой усидчивости, которых Лёхе категорически не хватало.

Время шло; в середине зимы Симагины перебралась в другую квартиру, просторную, удобную «трёшку» в сталинском доме на Ленинградском проспекте. Амбарные книги переехали вместе с прочим Лёхиным имуществом – но они так и не покинули картонной коробки, в которую были упакованы для переезда. В итоге, «раритеты» разделили участь прочего ценного хлама, который и выбросить жалко, и куда девать – непонятно. А именно – отправились на дачу, где и были забыты на долгие годы в дальнем углу чердака…

Страну тем временем сотрясали грандиозные и не очень события. Лёха закончил ВУЗ, поколесил по стране и по миру, менял работы, квартиры и жён. Дача, оставшаяся в наследство от родителей, однако, оставалась: каждое лето Лёха – нет, теперь уже Алексей Геннадьевич, солидный мужчина, отягощённый изрядным багажом в виде жизненного опыта, некоторого лишнего веса и пышного букета хронических болячек – проводил тут по две-три недели, пока, наконец, не перестроил кардинально старый домик под круглогодичное проживание. Род деятельности позволял ему покинуть опостылевший мегаполис – он собственноручно сложил в гостиной камин из принесённых с ближней речки округлых булыжников, и теперь предвкушал, как будет наслаждаться жизнью, сидя у живого огня с клетчатым шотландским пледом, книгой и кружкой обжигающего пряного глинтвейна, варить который он считал себя большим мастером.

И всё бы, наверное, так и было - если бы, возясь с изоляцией дымохода на чердаке, он не обнаружил однажды в углу запылённую картонную коробку с древними лабораторными журналами, на корешках которых и теперь, спустя сотню без малого лет, можно различить грозную надпись: «Хранить вечно».

На этот раз нашлось и свободное время, и кое-какие специальные средства, доступа к которым не мог иметь третьекурсник Лёха Симагин. Например – ультрафиолетовый источник света, специально приспособленный для чтения частично утраченных и особо неразборчивых текстов, добытый с помощью старого приятеля, специалиста по судебной экспертизе. Но главное – это, конечно, желание копаться в старой загадке, ожидавшей своего часа без малого три десятка лет – не считая предыдущих полувека.

И ведь результат того стоил! Алексей Геннадьевич, отдавший в своё время дань увлечению лженаукой криптоисторией, пребывал в детском восторге. Ещё бы – получить живое, весомое и зримое доказательство того, что в недрах «специальных» и особых» отделов ВЧК-ОГПУ-НКВД не просто велись исследования из разряда тех, какими раньше занимались исключительно мистики, каббалисты и адепты эзотерических учений – но и добились в этой области весьма серьёзных успехов!

Мало для кого в России двадцать первого века (во всяком случае, из числа интересующихся вопросом) стало бы открытием, что большевики с тех самых пор, как пришли к власти, принялись заигрывать с тайными знаниями - и занималось этим по большей части, как раз ВЧК. Тема эта не сходила со страниц «исторических монографий» с конца восьмидесятых; она то и дело порождала громкие «разоблачения», когда телевизионные и газетные расследователи вываливали на головы ни в чём не повинной публики сенсации типа «Гурджиев - личный маг и астролог Сталина» или «Красные маги под крышей НКВД. Назывались и конкретные имена: чаще других среди главных покровителей большевистской оккультистики фигурировали Яков Агранов, его заместитель Глеб Бокий и ещё многие высокопоставленные чекисты. Писатели-фантасты наперегонки штамповали залихватские боевики и изощрённые триллеры на тему схваток «красных магов» и чернокнижников из нацистской «Аннанэрбэ». Чрезвычайно модными стали рассуждения о поисках спецслужбами обеих сторон Шамбалы, экспедициях, посланных на поиски древних мистических текстов, христианских артефактов (привет трилогии об Индиане Джонсе!), следов Атлантиды и стран Лемурия и Гиперборея, тайный вход в которые помещали то в Абхазию, на берега озера Рица, то в скалы карельского Сейдозера, то в дремучие леса под городом Муромом, то вообще в Антарктиду.

Как грибы после дождя плодились и другие сенсации – например, жуткие байки об «Институте крови», где советские учёные при помощи древних каббалистических текстов и методов, достойных Франкенштейна и доктора Моро подбирали ключи к бессмертию. Болтали о секретных лабораториях, в которых при помощи разнообразных механических, электрических и бог знает каких ещё устройств, старались пробудить способности к гипнозу, телепатии, телекинезу и прочим скрытым возможностям человеческого организма. Например – разрабатывали методику «возбуждения некоторых отделов мозга», которым, собственно, и были посвящены все три лабораторных журнала, вынесенных Лёхой Симагиным из заброшенного подвала, где в конце двадцатых годов располагалась «нейроэнергетическая лаборатория», организованная по инициативе спецотдела ГПУ и возглавляемая неким Евг. Евг Гопиусом. Несомненно – одна из тех сверхзакрытых лабораторий, где в тайне от остального мира ковалась оккультная мощь молодой Страны Советов.

Правда о стране Лемурии и Копье Судьбы в амбарных книгах не было ни слова – зато в них содержалось нечто вроде отчёта о цикле экспериментов по этому самому «нейроэнергетическому возбуждению» - причём экспериментов исключительно успешных! А так же – подробное описание применявшегося для этого устройства с чертежами и характеристиками использованного оборудования!

Не меньше полугода понадобилось на то, чтобы разобраться в записях и сделать рабочий проект установки – разумеется, на современных компонентах. К удивлению, задача оказалась не такой уж и сложной. Установку он собрал в подвале собственной дачи, причём результат подозрительно напоминал машину времени изобретателя Шурика из известного фильма. Но… вас бы это остановило? Вот и Алексей Геннадьевич после некоторых колебаний и тщательной – ОЧЕНЬ тщательной! - проверки и наладки оборудования, занял место в опутанном проводами кресле.

Проснувшись, я долго лежал, глядя в потолок. За окном было совсем светло, но до горна на побудку оставалось, по моим прикидкам, ещё не меньше двух часов.

Вот оно, значит, как…

Хотя прямого ответа на то, что делал в нейроэнергетической лаборатории Алёша Давыдов, в чьё тело забросил моё сознание тот безумный эксперимент, я так и не получил - но информация к размышлению имелась теперь в избытке. Предположим – пока только предположим! – что мальчик стал подопытным кроликом в очередном эксперименте, затеянном подчинёнными Глеба Бокия. А что? От тогдашней науки, далёкой от прав человека и прочей лабуды, выдуманной потомками себе на голову, можно ожидать и не такого. Могли и на детях опыты ставить, если бы сочли, что это приблизит окончательную победу советской науки.

В результате круг замкнулся, и сознание Алексея Геннадьевича Симагина, не вовремя затеявшего свой безумный эксперимент, оказалось в теле малолетнего правонарушителя Лёхи Давыдова. А может и не правонарушителя вовсе, а отобранного по каким-то непонятным мне параметрам «человеческого материала»? Об этом в амбарных книгах не было сказано ни слова, как, впрочем, и о самом Лёхе Давыдове – упоминалось, разве, вскользь, что к работе привлекались подопытные разного возраста, пола, и пребывающие в разной физической форме, от здоровых, как космонавт перед стартом, до находящихся чуть ли не при смерти. И уж конечно, ни на какой «обмен разумов» ни Бокий, ни поставленный им руководить лабораторией химик Евгений Гопиус не рассчитывали, недаром в попавших ко мне записях об этом тоже не упоминалось.

А значит – что? Мои воспоминания о комнате без окон, кресле с проводами и поездке по Москве – на самом деле мои собственные, а не моего малолетнего реципиента. И экспериментаторы попросту не заметили подмены. В самом деле, что необычного в том, что подопытной зверушке стало дурно? Вынуть его из кресла, дать понюхать нашатыря и отослать с глаз долой, на Украину…

Если бы не одно «но». Отослали меня не куда-нибудь, а сюда, в коммуну имени Товарища Ягоды, пребывающую под опекой не просто ГПУ, а – и теперь это очевидно! – Особого его отдела. И далеко не спроста имеется на территории коммуны «особая лаборатория» с колючей проволокой и прожекторами поверх глухого забора, о которой рядовые коммунары не любят говорить.

А вот мне поговорить придётся – если я хочу разобраться в этой мутной истории до конца. И единственная имеющаяся у меня ниточка – это Марк Гринберг. Недаром ведь он проговорился о том, что тоже побывал в той подвальной лаборатории и посидел в том кресле, а теперь вот, как и я, оказался здесь. А значит – вполне может что-то знать…

И только перед самым подъёмом, за несколько минут до того, как звонкий горн босоногого Тёмки вырвал коммуну имени товарища Ягоды из объятий самого сладкого утреннего сна, меня неожиданно осенило: а что же мальчик Алёша Давыдов, его сознание? Я достаточно начитался в своё время «попаданческих» книжек и мог себе представить самые разные варианты – в том числе и такие, когда подчинённое сознание сохраняется в дальнем уголке мозга. Но в моём-то случае личность законного владельца тела исчезла без следа, не оставив после себя ни тени воспоминаний, и восстановить хотя бы остаточные их следы я не смог, как ни старался. Да что там, даже моторные навыки не сохранились – недаром в первые часы пребывания здесь я, привыкший существовать в немолодом и далеко не самом здоровом и физически крепком теле, чувствовал себя не в своей тарелке.

…последнее, что сохранилось в той, прежней памяти – я сижу в своём кресле, опутанный проводами, нажимаю кнопку старт на подлокотнике – и грудь мою пронзает сильнейший болевой спазм, вроде тех, что бывают при остром инфаркте. Может, Сознание Алёши Давыдова умерло вместе с моим старым телом, успев прожить в нём считанные минуты – а может ему не повезло, и он долго ещё изображал из себя овощ в клинике, куда отвезла его приехавшая вовремя скорая.

Хотя - откуда бы ей взяться? На даче я в тот день был один, никому о своих опытах сообщить не подумал, а вызвать помощь, воспользовавшись для этого смартфоном, несчастный подросток не мог – попросту не знал, что нужно это сделать. Разве что, выбрался кое-как из подвала, а потом и из дома, и на улице наткнулся на кого-нибудь из соседей?

В любом случае, участь его ждёт незавидная, и остаётся только молить Бога, чтобы Алёша Давыдов так и умер, не приходя в сознание. И когда мы встретимся в лучшем из миров – надеюсь, он отыщет в себе толику милосердия, чтобы простить своего невольного убийцу.

…Честное слово, я не хотел…

Сигнал общей побудки подбросил меня на кровати, словно пружиной. Стремительный забег в конец коридора, в умывальню, полминуты секунд под ледяным душем (больше выдержать я не смог) – и назад, приводить в порядок спальню перед поверкой. Если верить листку с календарём, висящему на специальном стенде возле двери в коридор - двадцать восьмое мая, воскресенье, ура!

К тому же, неожиданный бонус с самого утра – сегодняшний дэчеэска – не кто иной, как Таня! Я улыбнулся ей и подмигнул; в ответ девушка приняла неприступно-официальный вид и даже сделала мне замечание – и снова за нестриженые ногти. И когда это они успевают расти… Тем не менее, душа всё равно пела, и если погода к вечеру не испортится, то можно будет, пожалуй, и подумать об отложенной вчера тренировке.

Ну да с это пока не к спеху.

На заводе сегодня выходной, но это не значит, что нам позволено будет бездельничать. Как раз наоборот: после завтрака мы всем отрядом отправляемся на уборку прилегающей к главному корпусу территории. Персонально в моём случае это означает прополку цветочных клумб - занятие неспешное, по-своему медитативное и… одиночное. А значит, есть время подумать.

Благо, есть о чём.

Итак – чего же я хочу? Я, попаданец?

Стать пророком при Сталине?

Избавить страну от Большого Террора, предотвратить провальное для СССР начало Великой Отечественной Войны, или хотя бы самые очевидные ошибки Финской?

…Да ни боже мой…

Во-первых, я помню о судьбе всех, кто мнил себя пророками при вожде – кстати, большинство из них служили в конторе, под опеку которой я сейчас угодил. Печальна их судьба.

А с другой – с чего я взял, что правильно понимаю события, в которые намерен вмешаться? Нет, не так: с чего я взял, что их правильно понимали те, по чьим книгам я об этих событиях когда-то судил и намерен судить снова? Да ни с чего - та же судьба Тухачевского и пресловутого «заговора маршалов» тому подтверждение. Есть, правда, зло абсолютное, вроде Гитлера, который всего через три года придёт к власти. Но… что я тут-то могу сделать? Что с Гитлером не стоит иметь дела, и без меня скоро станет ясно любому сколько-нибудь разумному человеку - во всяком случае, в СССР. Убедить власть предержащих раздавить его прямо сейчас, не дожидаясь, пока чайник станет паровозом? Во-первых, поздно – особые «охранные отряды», занимающиеся сбережением жизней вождей НСДАП уже созданы, они существуют четыре года и возглавляет их ни кто иной, как Генрих Гиммлер собственной персоной. Die Schutzstaffel, SS, (название предложил Геринг, как аббревиатуру немецкого авиационного термина, обозначающего «эскадрилью прикрытия») – и справиться с этими отборными фанатиками будет непросто даже натасканным в разведшколах диверсантам и прочим мастерам деликатных операций. А во вторых, и это куда важнее – где гарантия, что вместо Адди не придёт кто похуже? Кандидатов-то хватает – скажем, Рем, пока ещё живой и здоровый, или тот же Гиммлер…

Нет уж, мысли о глобальных вмешательствах и прогрессорстве любого толка отметаем с порога. Как неорганизованные и прожектёрские. Лучше пока заняться собственной судьбой – а заодно и тайной, что скрывается за забором «особого лабораторного корпуса». Она там есть, селезёнкой чую…

- Если не секрет, Марк, ты как попал в коммуну? На беспризорника, вроде, не похож. На малолетнего правонарушителя – тоже. У тебя родители-то есть, живы?

С прополкой мы управились часа за полтора, после чего меня кинули на другой участок работы – приводить после ночного ливня в порядок песчаные дорожки. Дело нехитрое: разравнивать граблями песок, если надо – подсыпать новый, предварительно принеся его на носилках из большой кучи, устроенной в деревянном коробе сбоку от корпуса.

Работать здесь надо было в парах, и я сразу заметил среди прочих коммунаров Марка Гринберга. Он, похоже, тоже образовался моему появлению. Устроить так, чтобы нас поставили вместе, труда не составило; я нарочно выбрал одну из крайних дорожек, чтобы иметь возможность поговорить без помех.

- Родители? – Марк посмурнел. – Родителей нет. Мама умерла давно, ещё в Одессе, а отец – в прошлом году, в… в общем, не здесь, не в СССР.

- Заболел? – я изобразил сочувствие, внутренне сделав стойку на это «не здесь, не в СССР».

- Нет, его убили. - Марк помотал головой. – Понимаешь, грабители ворвались в дом, папа застрелил одного из револьвера, но остальные сбили его с ног и стали колоть ножами. Знаешь, такие кривые, арабские, такие называются «джамбия». Один и за мной погнался, но я выпрыгнул в окошко и убежал. Спрятался у ребе Шломо Бен-Циона в еврейском квартале, и только через три дня…

Он вдруг поперхнулся и умолк,

…Кинжал-джамбия? Арабы? Еврейский квартал? Похоже, у моего напарника жизнь была не менее интересной, чем у Алёши Давыдова, чьё тело и биографию я так беззастенчиво присвоил…

- Это где же такое случилось? – спрашиваю. - У нас, вроде, арабы по улицам пока не бегают, тем более, с ножами.

Марк испуганно поглядел на меня. Он уже понял, что наговорил лишнего.

…Извини, друг, отмолчаться на этот раз не получится. Раз уж сказал "А" - говори и «Б». Или, если брать буквы еврейского алфавите – «Алеф» и «Бэт». Так, кажется?..

- В Палестине. Есть там такой город, Иерусалим, про него в Библии много написано, и в Торе тоже. Знаешь?

Я кивнул.

- А ты-то как там оказался?

- Ну… - Марк сощурился. – А ты никому не скажешь?

… Детский сад, право слово!..

- Никому, честное пионе… э-э-э… коммунарское!

Марк покосился на меня недоверчиво, но ничего не сказал.

..То-то, парень, раньше надо было думать. Впрочем, на этот раз тебе повезло, собеседник попался не из болтливых…

- А ты, правда, никому?..

- Мне что, перекреститься? – я изобразил возмущение. – Или землю есть, что не проболтаюсь? Давай уже, не тяни кота за все подробности!

Услыхав этот пассаж, Марк усмехнулся. Ах да, он же упоминал, что жил в Одессе…

- Понимаешь, когда в декабре семнадцатого власть в Одессе перешла к Центральной Раде, мы с родителями перебрались в Москву. Отец был в составе Румчерода[3] и, сам понимаешь…

Я кивнул. События первого года революции на юге России не слишком хорошо отложились в моей памяти, но я догадывался, что в городе, захваченном гайдамаками, еврея, уши погрязшего в политической борьбе, не ожидало ничего хорошего.

- Ну вот. В Москве папа поступил в ВЧК – у него там нашлись товарищи по партии левых эсеров - и летом восемнадцатого оказался замешан в тогдашних событиях. Это когда взорвали бомбой германского посла, может, слышал?

- Мирбаха-то? – я ухмыльнулся. – Слышал, как же…

Марк посмотрел на меня с уважением.

- А ты здорово разбираешься в политике. Спорим, из наших, в пятом отряде, никто про это понятия не имеет?

- Спорить не буду. – отвечаю. - Но и проверять не советую, не так поймут.

Дальнейший рассказ Марка подтвердил то, о чём я примерно догадывался. Участие в левоэсеровском мятеже, бегство из Москвы - прочь из «Совдепии», в родную Одессу, где на тот момент правили бал ставленники гетмана Скоропадского. Смерть матери от сыпного тифа, жизнь по чужим документам - в ежеминутном ожидании встречи с прежними знакомыми, ареста, расправы – и, наконец, французский пароход, Стамбул. Потом, двумя годами позже – Триполи, Сирия и, наконец, Палестина, где отец и сын Гринберги осели на долгих семь лет, пока не ворвались однажды ночью в их дом убийцы в арабских накидках и с кривыми ножами в руках.

- А обратно в Союз ты как попал? – спрашиваю.

- У отца были знакомые, связанные с советскими дипломатами в Турции. К ним я и пошёл, после того, как отсиделся у ребе Бен-Циона. Один из них, дядя Яша, меня принял и переправил назад, в СССР. Здесь меня поместили в детский дом, но там я прожил всего полтора месяца – однажды за мной приехали люди в форме, забрали и увезли в Москву. Остальное… ну, ты знаешь. Примерно то же самое, что и у тебя.

…Знаю, а как же! Правда, куда меньше, чем хотелось бы…

- Да мы с тобой два сапога пара, Марк! – понимающе ухмыльнулся я, - Правда, тебя жизнь забросила на Ближний Восток, а меня – на Дальний. Но всё равно, похоже…

- Да ну? – он восхитился. – И где ты был, в Китае, в Монголии? Расскажешь?

- Обязательно. - Я наклонился и подхватил носилки. - Только не сейчас, лады? А то заболтались мы, уже вон, Олейник косится. А оно нам надо – попасть в вечерний рапорт, как злостные тунеядцы?

- Эй, новенький! Давыдов, да? Как работается?

Девушки - это оказались Таня и Маруся - были, как и в тот, первый, раз в мешковатых шароварах, белых теннисках и парусиновых тапочках-спортивках. Колени Марусиных шаровар и Татьянина майка все были в мокром песке.

…На стадионе, играли в волейбол? Наверное…

- Да вот, совсем немного осталось. - я кивнул на дорожку, над которой мы трудились последние полчаса. – Ещё шагов десять – и всё.

- Скоро горн к обеду. – сказала Маруся. – А потом свободное время, каждый занимается своими делами. Не забыл, что обещал нам вчера?

- Что вы, как можно? – я поднял перед собой ладони. – если желание не пропало – давайте встретимся у озера? После ливня вода холодная, никто нам не помешает. Годится?

- Годится. – кивнула Татьяна. – Мы только после обеда заглянем в спальню, и Олю найдём.

- Да, Олька на нипочём не простит, если мы её не позовём! - сообщила Маруся. - Она вчера весь вечер об этой твоей китайской гимнастике говорила, всё жалела, что из-за дождя пришлось сидеть под крышей.

- Так вы будете заниматься китайской гимнастикой? – заговорил молчавший до сих пор Марк. – Дядя Яша – помнишь, Лёша, я тебе про него говорил? – рассказывал что-то такое. Он несколько лет назад побывал на Тибете и много чего там насмотрелся. Он и мне кое-что показывал, учил…

- Гляди, Марусь, ещё один знаток! – Таня засмеялась. – Везёт нам с тобой!

- Да какой я знаток? - смутился Марк. – Так, выучил пару движений, и всё. Если позволите – я бы тоже с вами позанимался. Можно?

Смотрел он при этом исключительно на Марусю. Не смотрел даже – косился исподлобья, отводя взгляд, всякий раз, когда встречался с ней глазами.

- Иди, куда от тебя денешься! – милостиво разрешила Таня. – ты ведь тоже из пятого отряда, верно? Только как зовут – не помню, извини…

- Да, я из пятого. – засуетился напарник. – Зовут Марк, фамилия Гринберг, и я…

- Потом расскажешь, ладно? - перебила его Таня. - Я сегодня дэчеэска, ещё на входе в столовую дежурить на обеде.

Она продемонстрировала извлечённую из кармана красную повязку.

- Ну, до встречи… знатоки! И смотрите, руки не забудьте помыть. А то заверну, стыда не оберётесь!

Засмеялась – и вместе с подругой упорхнула по дорожке к корпусу. Марк стоял и смотрел им вслед – выражение его физиономии сделалось вдруг глупо-мечтательным.

- Знаешь… - голос его звучал смущённо. – А я давно хотел познакомиться с этой беленькой, которая Маруся, но всё никак не решался. А ты всего третий день в коммуне, и уже… Как это у тебя так ловко вышло?

- Достигается упражнениями. – я припомнил бессмертную реплику поручика Мышлаевского. – Держитесь меня, студент, ещё и не такому научитесь!

А сам подумал – что-то мне напомнил этот дядя Яша, про которого Марк проговаривается уже во второй раз. Что-то очень важное…

…Нет, никак. Ладно, потом вспомнится, а пока есть темы поактуальнее…

- Слушай, Марк, тут такой вопрос… что ты знаешь об «особом лабораторном корпусе»?

Марк испытующе на меня посмотрел.

- Вообще-то ничего, как и все. Просто был один случай – почти сразу, как меня привезли в коммуну. Странно, что ты спросил…

- Мне из тебя клещами каждое слово вытягивать? – осведомился я. – Рассказывай уже!

Он пожал плечами.

- Рассказывать-то особо нечего. Дело в том, что я не один тогда в коммуну приехал, а….

- …с сопровождающим, сотрудником ГПУ? Да, знаю, со мной тоже был, в поезде. И что с того?

Марк нетерпеливо отмахнулся.

- Нет, я не про него. То есть сопровождающий был, конечно, но кроме него со мной ехал ещё один парень, на год меня старше. Он в поезде всё время спал, мы даже познакомиться толком не успели, я только имя его знаю – Семён, Сёмка. В Харькове даже сам выйти на перрон не смог - на руках выносили и грузили в машину, сонного. А здесь сразу отнесли в санчасть.

Ага, и это нам знакомо, подумал я. По ходу, что мне, что попутчику Марка что-то подсыпали в чай прямо в купе. Интересно только, зачем?..

- Ну вот, а на следующий день я видел, как он шёл в сторону этого… особого корпуса. – Марк кивнул в сторону дорожки, уводившей к «заводу». Предмет нашей беседы располагался где-то там. – Я хотел подойти, поздороваться, но он был не один, а с каким-то мужчиной.

- Тоже гэпэушник?

- Не… Марк мотнул головой. Этот был штатский… во всяком случае, не в форме. Сёмка называл его «Евгений Евгеньевич». Больше ничего не знаю – они ушли, а я направился по своим делам.

Я задумался. Час от часу не легче: уж не от ли это «Евг. Евг. Гопиус», начальник загадочной лаборатории нейроэнергетики, чьи рабочие тетради я когда-то выудил из груды мусора? Если он – то тут есть над чем задуматься…

VI

Вж-жих! Вжжих!

Шест - очищенный от коры ствол молоденькой берёзки, варварски срезанной мной на берегу озерка – описывал в руках Татьяны широкие дуги. Таких шестов мы заготовили пять штук, по числу посетителей тренировки. К счастью у Марка нашёлся довольно острый складной ножик, и с работой мы управились за каких-нибудь полчаса.

Вообще-то, начальные занятия ушу принято проводить без всяких предметов. Но я осваивал китайские премудрости нерегулярно и довольно-таки бессистемно, привлечённый именно практиками владения шестом, посохом бо и китайским мечом дао. Собственно гимнастика меня интересовала мало, в то время я увлекался сценическим фехтованием и решил расширить свой кругозор. Так что освоение нескольких базовых связок стало всего лишь побочным эффектом – ну а потом я попросту пристрастился к оздоровительным, как говорили в то время, комплексам, с успехом заменяя ими обычную зарядку.

Шесты же я решил вытащить на первое же занятие именно потому, что знал, что неплохо владею эффектными связками и способен сразу поразить воображение «учеников». Скорее, конечно, «учениц» - Марк был в данном случае необязательным приложением, не более того…

Встретились мы, как и договорились, через час после обеда, возле указателя с буквами «М» и «Ж». Однако к самому озеру не пошли – Таня сказала, что знает недалеко подходящую полянку, где нам никто не будет мешать. Туда мы и направились впятером, причём Марк, как и при прошлой встрече, старательно отводил глаза, встречаясь взглядами с Марусей.

Начали с короткой разминки. Потом серия простых упражнений на растяжки, и – мой коронный номер, вращения шеста с переменой стоек, прыжками, имитацией ударов и уколов. Бурные аплодисменты, радостные взвизги – «что, и мы так сможем?..» Сможете, красавицы, куда ж вы денетесь, попав в руки такого опытного тренера?..

Начали с простейших стоек и восьмёрок; к концу занятия Маруся и Татьяна уже выполняли вращения с переменой рук и даже с шагами вперёд. У Оли получалось несколько хуже, из-за чего она шипела, ныла и расстраивалась. Марк же вообще ухитрился залепить себе палкой по лбу – и так крепко, что на месте удара немедленно вздулась багровая шишка, и пришлось бежать к озерку, мочить в холодной воде полотенце и прикладывать к пострадавшему месту. Марка эту нелёгкую обязанность взяла на себя Маруся, что, несомненно, с лихвой искупило в глазах Марка все неудобства от полученной травмы.

Но - всё хорошее когда-нибудь заканчивается, закончилась и наша первая тренировка. Я припрятал четыре шеста в кустиках, и мы пошли назад. Пятый я прихватил с собой, имея в виду встать за четверть часа до горна на побудку и размяться с шестом во дворе. Как ни странно, утренние зарядки здесь были не в ходу, а физическая форма нового тела меня категорически не устраивала. Не то, чтобы Алёша Давыдов был хлюпиком – но мышцы можно было бы и подкачать, поработав заодно над дыхалкой, растяжкой и реакцией.

Ну, да это всё потом. А сейчас мы, наскоро окунувшись в озерке (на разных пляжах, разумеется) – бодро рысили к главному корпусу, на ходу подшучивая над Марком – как-то он объяснит соседям по спальне свежеприобретённое украшение на лбу? Попадающиеся коммунары недоумённо косились и на шишку и на палку в моих руках, кое-кто оборачивался и хихикал нам вслед. Так-то, девочки и мальчики, учитесь завидовать молча…

- Таня? Макарьева? Ты откуда? Я тебя везде искал после обеда…

За жизнерадостной болтовнёй я не обратил внимания на идущую навстречу компанию из четверых ребят, все высокие, крепкие старше нас с Марком - видимо из первого или второго отрядов, куда зачисляли коммунаров старше шестнадцати лет. Среди них ростом и шириной плеч выделялся круглолицый, стриженный под машинку парень с решительным и очень недовольным лицом – это он и окликнул мою спутницу.

Та, впрочем, не растерялась.

- Здравствуй, Илья. – сказала Татьяна. – И вовсе незачем было меня искать, я же предупреждала, что буду занята!

И проследовала мимо, гордо вскинув голову и не удостоив здоровяка даже прощальным взглядом.

«Да это же Гоменюк, с опозданием сообразил я, тот самый, насчёт которого меня предупреждал Олег Копытин: «имей в виду, он по Таньке давно сохнет. Обещал – если кого с ней увидит, голову оторвёт!» Но Танька, то Танька – королева, и только! Да, похоже, взаимностью здесь не пахнет. Хотя мне от этого не легче – только шекспировских страстей сейчас не хватало, тем более, на глазах у половины коммуны…

Умом я понимал, что как бы не ревновал Гоменюк очаровательную Татьяну - вряд ли решится затевать драку при всех. Тем не менее, ладонь, сжимающая палку, вспотела, и я поймал себя на том, куда следует нанести первый удар – с размаху, по коленям, или уж сразу тычком в зубы? Похоже, такого лося иначе не остановить… Видимо, в моих глазах мелькнуло что-то такое, потому что «Отелло» злобно ощерился, буркнул под нос «Ещё встретимся… сопляк!» - и проследовал мимо. Татьяна с подружками была уже далеко; Марк стоял рядом, и глаза у него были испуганные.

- Ты, Лёха того… осторожнее, ладно? – сказал он. – Вон, Гоменюк какой здоровенный!

- Ничего, как-нибудь переживу... – Я хотел, было сплюнуть, но вовремя сдержался. В коммуне это считалось не комильфо, тем более, на дорожку, которую сам же сегодня утром приводил в порядок. Даже присказка осообая есть на эту тему: «раз плюнешь, два дня моешь». – Было бы из-за кого дёргаться! И не с такими разбирались, знаешь ли.

- Ну, смотри… - он покачал головой. - Моё дело предупредить.

- Да не бери ты в голову, Марк! – Я улыбнулся, хотя ухмылка получилась несколько вымученной. Где наша не пропадала? Побежали лучше, а то девчата уже вон уже, где!

До сигнала на ужин оставалось ещё не меньше получаса. Солнце уже клонилось к горизонту; тёплый ветерок приятно ласкал лицо. и мы с Марком устроились на скамейке перед крыльцом главного корпуса. Марк сделал попытку утащить меня в «вечерний клуб» - давай пока партию в «Чапаева» сгоняем! Но я только вяло отбрёхивался. В кои-то веки торопиться некуда и можно посидеть и вволю попредаваться размышлениям.

Итак, нарисовалась проблема и она, как и большинство проблем, имеет имя и фамилию – Илья Гоменюк. Вообще-то до сих пор мне не случалось ни наблюдать, ни самому участвовать в стычках между здешними обитателями – словесные перепалки не в счёт. А это, согласитесь, не вполне типично для мальчишечьего коллектива, лишённого, к тому же, постоянного присмотра взрослых. Или я недооцениваю достижения макаренковской педагогики, и коммунары действительно зажаты в такие тиски дисциплины и собственных неписанных правил и традиций, что помыслить не могут о мордобое? Ох, сомнительно – тот же Макаренко не раз упоминал, описывая поздние, благополучные дни колонии Дзержинского, и о драках, и о случаях затяжной вражды, и даже об избиениях отдельных персонажей. Правда, в большинстве случаев, это как раз и было вызвано злостным нарушением правил – к примеру, воровством или чрезмерной тяге к сплетням.

А с другой стороны – глядя на Гоменюка трудно поверить во всеобщее, пусть и вынужденное миролюбие коммунаров. Вон, какой лось – такой, в самом деле, может и покалечить, если войдёт в раж. И я ему сейчас не соперник, несмотря на весь жизненный опыт пожилого, много в жизни повидавшего мужика. Здешние «ветераны» попали в коммуну из среды беспризорников, а то и блатных, а там быстро учатся рвать противника зубами. С другой стороны – не бегать же мне от него? Стыдно, да и глупо, рано или поздно встреча всё равно состоится. Единственный вариант – в самом деле, оставить даже мысли о симпатичной Тане – но на это я «пойтить не могу». Просто потеряю к себе уважение – не говоря уж об отношении окружающих. Такие вещи не скроешь, а клеймо труса и слабака придётся потом смывать долго, и никакое ушу мне тут не поможет. Разве что, усмехнулся я про себя, вызвать Гоменюка на поединок на шестах – но вряд ли подобная экзотическая идея встретит понимание.

В общем, что-то нужно с этим решать. И дело даже не в Татьяниных прекрасных глазах и столь же прекрасной фигурке - хотя и тут юношеские гормоны не собирались давать мне передышки. Да и сам «Отелло» вряд ли оставит в покое неожиданно нарисовавшегося соперника. И зловещее обещание «ещё встретиться» - отнюдь не фигура речи…

Я, конечно, ожидал неприятностей – но чтобы так скоро? Перед сном, уже после вечернего горна, я задержался в умывальне – и вдруг обнаружил, что я тут совершенно один. Нет, не один – в дверном проёме, опираясь на косяк, стоит Гоменюк. Физиономия мрачная, решительная, кулаки сжаты – я ясно видел побелевшие костяшки и рыжеватые волоски на пальцах и запястьях.

…так он ещё и рыжий? Вот не заметил…

- Ну что, Давыдов, поговорим? – он сделал шаг вперёд. Я попятился, шаря взглядом по углам умывальни. Что там? Ведро, веник… всё не то. Ага, швабра! Если дотянуться и сбить ногой поперечину, на которую дежурный перед влажной уборкой наматывает мокрую тряпку – получится удобная, правда, чересчур лёгкая, палка.

Гоменюк истолковал это по-своему.

- Трусишь? – он неприятно ухмыльнулся. – Предупреждали же тебя, сопляка, не ходи с Танькой! Ну, уж теперь не жалуйся…

- И он стал картинно закатывать рукава. Руки, и правда, оказались все покрыты рыжим волосом.

…Кто это, интересно, меня предупреждал? Копытин? Или предполагается, что это здесь известно всем и каждому - так сказать, по умолчанию?..

Маленький шажок в сторону швабры. Если сейчас бросится, я, пожалуй, успею отскочить. А там – будь, что будет. Любопытно только – он случайно застал меня одного в умывальне, или нарочно так устроил? Пожалуй, всё, таки второе.

- Гоменюк! А ну, оставь его в покое!

Мой визави подскочил как ужаленный и обернулся. В дверях умывальни стоял Марк Гринберг. Я открыл рот, хотел крикнуть «Уйди, я сам разберусь!» - и тут из распахнутого окна долетел серебряный звук горна. Это остановило Гоменюка – правда, всего на несколько секунд.

- А если не оставлю? – Выражение мрачной злобы сменила ухмылка. – Что будешь делать?

Лучше момента, пока он отвлёкся на Марка, уже не будет, понял я, и прыгнул. Удачно – сцапал ручку швабры, пинком сбил прочь поперечину – она заскакала по кафельным плиткам пола – и крутанулся на месте, перехватывая импровизированный шест для классического «длинным коли». Сейчас не время для изысков – меткий тычок в гортань, и моему противнику долго будет не до выяснения отношений.

Но этого не потребовалось. Гоменюк замер, как-то нелепо скособочась, и глядел Марку прямо в глаза. Тот не шевелился - только что-то беззвучно шептал своими мясистыми, вывернутыми еврейскими губами.

Я не могу сказать, сколько продолжалась эта немая сцена – несколько секунд, минуты, четверть часа? В какой-то момент Гоменюк дернулся всем телом, покачнулся, едва не упав с ног – и сильно наклонившись вперёд, так, что безвольно разжавшиеся кулаки покачивались чуть ли не на уровне коленей, пошёл к выходу. Что-то неправильное, нечеловеческое было в этой походке – наверное, так ходят лунатики или загипнотизированные.

…никогда, ни в той жизни, ни в этой, не видел лунатиков – подумал я, когда Марк шагнул в сторону, пропуская Гоменюка в дверь. Тот не остановился – казалось, он вовсе не видит Гринберга - и вышел из умывальни прочь. До моего слуха ещё несколько секунд доносились шаркающие, словно старческие шаги, удаляющиеся по коридору.

Я пришёл в себя от деревянного стука – пальцы сами собой разжались, и ручка швабры покатилась по полу. Я перевёл дух (оказывается, всё это время я не дышал) и посмотрел на своего спасителя. Марк стоял у двери, провалившись к стене – глаза его были закрыты, и крупные капли пота стекали с бледного, как бумага, лба.

Я подошёл к нему. Ноги, внезапно сделавшиеся ватными, отказывались держать – не хватало ещё растянуться прямо тут, на мокром кафеле!

- Это ведь ты, да? Ну, с Гоменюком – твоя работа? Как ты это сделал?

Гортань чувствовала себя ничуть не лучше ног. Слова протискивались наружу с хрипом, сипеньем и какими-то взвизгами.

Гринберг отлепился от стены. Его пошатывало.

- Погоди, Лёх. Я, кажется…

И стал медленно оседать на пол - мягко, как тряпичная кукла, которой обрезали ниточки. Я едва успел его подхватить, подвёл к раковине и плеснул в лицо холодной водой из-под крана. Марк захрипел, закашлялся, потом припал к крану и долго, жадно пил.

- Честное слово всё расскажу, только помоги мне дойти до спальни, ладно? А то я сейчас, кажется, упаду.

Я подставил плечо – он обнял меня за шею и повис кулём с тряпьём, - и потащился к выходу, молясь об одном: чтобы никто не выглянул из ближайшей двери в коридор и не увидел это жалкое шествие двух калек. Не отстанут ведь, вызовут дежурного, тот немедленно поднимет кипиш, и пожалте в медпункт! А оно нам надо?

Я не заснул, конечно – вместо этого долго лежал в постели, дожидаясь, когда отпустит нервная трясучка. Соседи по спальне давно сопели в две дырочки, Олейник храпел, выводя сочные рулады – и только из дальнего угла доносилось осторожное мышиное копошение. Похоже, Марк оклемался, и, подобно мне, возжелал осмысления произошедшего.

Койка моя стояла под окном, приоткрытым по случаю тёплой майской - да уже почти летней, на календаре-то двадцать шестое число! – ночи. Я выбрался из-под одеяла, вскарабкался на широченный каменный подоконник и сделал знак Гринбергу. Он осторожно, на цыпочках, чтобы не потревожить спящих, пересёк комнату и устроился рядом со мной.

Сидеть здесь было очень удобно, и я после недолгих колебаний распахнул окно настежь и свесил ноги наружу, на улицу. Рама немного мешалась, но зато теперь можно было заглядывать вниз и болтать босыми пятками над газоном на шестиметровой (в главном корпусе были высоченные потолки) высоте.

…Да, хотя и память Алёши Давыдова сгинуло неизвестно где – похоже, подростковое тело всё же берёт своё, исподволь, кусочек за кусочком, подчиняя себе сознание…

Впрочем, сейчас не до рефлексии.

- И давно это у тебя? - я мотнул головой в сторону двери в коридор, имея в виду давешнее происшествие в умывальне. - Часто используешь, или как?

- Нет, совсем редко. – вздохнул Марк. – Всего-то раза три или четыре, и по большей части, в детском доме, до того, как меня отправили в Москву. Был там один тип, всё надо мной издевался. Сначала я терпел – а что сделаешь, если ему лет семнадцать и нож в кармане? Да там вообще та ещё публика была, не то, что здесь. У него целая шайка подпевал имелась, и все их боялись. А потом он захотел меня… это самое… ну, как женщину…

Марк порозовел и закусил губу.

- Что? Трахнуть… в смысле, изнасиловать?

Он покраснел ещё гуще.

- Да. Говорит – снимай штаны и становись на карачки, жидёнок, а то на ремни порежу! Ну, я и понял, что хуже уже не будет. И – получилось! Он затрясся, совсем как Гоменюк сегодня и убежал. И с тех пор так меня боялся, что старался обходить. Встретит, бывало, в коридоре – поворачивается, и бегом назад! И другие его дружки держались подальше, наверное, он им всё рассказал. А потом меня в Москву увезли.

- Всё с тобой ясно... – хмыкнул я. Грустная история, но, увы, достаточно банальная. В детских домах и приютах подобные вещи происходили регулярно, и не только среди воспитанников. Случалось, и сотрудники, пользуясь служебным положением, не брезговали юным телом. - Вообще-то, полезное свойство, если его развивать, конечно.

Марк повозился на подоконнике и тоже перекинул одну ногу наружу.

- Это по заказу не получается. К примеру, когда на наш дом напали, я пытался остановить араба с ножом, который на отца набросился, и не смог. Изо всех сил старался – и не смог! Дядя Яша тоже потом говорил, что мне надо тренироваться. Даже обещал показать какому-то человеку, который здорово разбирается в таких вещах.

…Опять дядя Яша! Я, подобно охотничьей собаке, сделал стойку – мысленно, конечно…

- А это он тебе это говорил?

- Там же, в Иерусалиме, когда я нашёл его после того, как прятался у ребе Бен-Циона.

- А он что, тоже эмигрант?