Хранить вечно. Дело № 1 Батыршин Борис
Шпану как ветром сдуло: только что они обкладывали нас, словно собаки загнанного кабана – и уже только топот стихает где-то в подворотне. Если бы не валяющийся на мостовой «кухонник», можно было бы подумать, что всё это нам вообще пригрезилось.
Я развернулся к новому действующему лицу, успев спрятать финку в рукаве – мало как дело обернётся? Это был мужчина средних лет, крепкого телосложения, широкоплечий. Стриженные под машинку волосы и чёрная бородка дополняли характерно еврейские черты, между которыми выделялись полные мясистые губы. Поверх кожаной куртки затянут ремень, на ногах синие кавалерийские бриджи и высокие ботинки со шнуровкой и кожаными, на ремнях, крагами – здесь такие обожают автомобилисты. В руке дымится небольшой плоский пистолет, старший брат моего ствола, «браунинг №1».
Я собрался заговорить, но Марк меня опередил.
- Дядя Яша? Вы? Откуда?..
- Я, Марк, я самый, собственной персоной! – мужчина широко улыбнулся и принялся запихивать «браунинг» в карман. – Наконец-то я вас отыскал!
…он нас ещё и искал? Сюрприз за сюрпризом…
Мужчина огляделся.
- Вот что, ребята, у меня тут, неподалёку, автомобиль. Пойдёмте-ка скорее, пока не налетели… архангелы!
Незнакомец (хотя, собственно, почему «незнакомец»? Теперь-то я знаю, кто такой «дядя Яша») развернулся – лихо, показушно, на каблуках - и пошагал к углу Большого Лёвшинского. Мы с Марком без слов поспешили следом. Дойдя до перекрёстка, он свернул направо, и только тогда со стороны Пречистенки донеслось сдвоенное цоканье копыт. «Дядя Яша» прибавил шагу, свернул на следующем углу влево – и остановился возле открытой машины незнакомой марки. Шофер, одетый, как и наш спаситель, в кожанку и чёрное, хромовое, блестящее, словно паюсная икра, кепи, перегнулся через спинку и открыл заднюю дверку. «Дядя Яша» пропустил нас, потом плюхнулся сам, заставив автомобиль качнуться на рессорах.
- Езжай по Денежному до Арбата, там свернёшь – и на Смоленку. - скомандовал он и добавил, обращаясь к нам:
- Документы-то у меня в порядке, ничего бы они нам не сделали. Не хотелось просто лишний раз светиться, ни к чему это сейчас…
Автомобиль фыркнул, затарахтел и покатился, подпрыгивая на брусчатке. Я, едва придя в себя, стал озираться по сторонам. Уак и в Кропоткинском, ныне Штатном переулке, здесь большинство домов были мне знакомы, особенно, вон тот, роскошный особняк, с резным, облицованным серо-жёлтым песчаником фасадом…
Я в своё время изучил историю старой Москвы. До профессиональных краеведов мне было, конечно, далеко, но всё же историю многих примечательных строений исторического центра я знал недурно. И, конечно, вот этого здания – бывшей городской усадьбы миллионера и промышленника Берга, в которую в далёком 1918-м году заселилось посольство Германии, заключившей с Советской Россией «похабный», по выражению Ульянова-Ленина Брестский мир.
Шестого июля 1918-го года, в два часа пятнадцать минут пополудни у подъезда германского посольства остановился тёмный «паккард». Из него вышли двое; один нёс в руках плоский кожаный портфель. Предъявив швейцару посольства удостоверения ВЧК, двое потребовали личной встречи с послом. Чекистов провели через вестибюль в Красную гостиную особняка и предложили немного подождать. Граф Мирбах был заранее предупрежден о возможном покушении, а потому избегал лично принимать посетителей. Но тут случай был особый: узнав, что приехали официальные представители ВЧК, посол ответил, что выйдет к ним. К Мирбаху присоединились советник посольства доктор Курт Рицлер и адъютант военного атташе лейтенант Леонгарт Мюллер, выполнявший функции переводчика.
Один из чекистов, тот, что представился Яковом Блюмкиным, предъявил Мирбаху бумаги. Посол наскоро их проглядел – это были свидетельства шпионской деятельности некоего Роберта Мирбаха, военнопленного австро-венгерского офицера, коего чекисты полагали дальним родственником посла. Дипломат заявил, что никогда прежде с этим человеком не встречался и о своём с ним родстве не осведомлён. Тогда второй чекист по фамилии Андреев поинтересовался, не хочет ли граф узнать о мерах, которые собирается предпринять советское правительство. Видимо, это вопрос был своего рода условной фразой, потому что не успел Мирбах кивнуть, как Блюмкин выхватил из своего портфеля револьвер и открыл огонь. Он выстрелил трижды, по одному разу в каждого из присутствующих при беседе немцев, но все три раза промахнулся – несмотря на ничтожную дистанцию в два-три шага. Посол бросился бежать; тогда Андреев швырнул ему вслед бомбу, металлический шар с торчащей стеклянной трубкой кислотного запала – а когда не сработала и бомба, выстрелил послу вслед и уж на этот раз не промахнулся. Мирбах упал, получив пулю в затылок; большое кровавое пятно растеклось вокруг его головы по драгоценному палисандровому паркету, и ещё много десятилетий спустя посетителям особняка показывают это место, трагическим шёпотом сообщая, что следы крови так и не удалось удалить полностью…
Блюмкин тем временем подобрал давшую осечку бомбу, выстрелил в неподвижного посла ещё два или три раза – после чего снова швырнул взрывной снаряд. На этот раз запал не подвёл: прогрохотал взрыв, приведший «Красную гостиную», где проходила встреча, в состояние полнейшей разрухи. Под прикрытием взрыва убийцы бросились бежать, причём Блюмкин оставил на столе своё удостоверение сотрудника ВЧК, бумаги по «делу Роберта Мирбаха" и портфель с запасной адской машиной. Выпрыгнули через окно в палисадник – вот этот самый, обнесённый изящной кованой оградой. На улице их поджидал «паккард». Андреев оказался в машине через считанные секунды; Блюмкин же приземлился крайне неудачно, сломав ногу, и ему пришлось, превозмогая боль, карабкаться через ограду под выстрелами опомнившихся сотрудников посольства. Одна из пуль угодила в ногу, но он уже добрался до автомобиля. Шофёр-чекист, предупреждённый о том, что следует дожидаться пассажиров, не заглушая мотора, ударил по газам, и «паккард» покатился в сторону Арбата, унося убийц с места преступления.
Я повернулся, разглядывая особняк поверх откинутого тента. При этом я встретился глазами с «дядей Яшей» и он неожиданно подмигнул.
- Да, парень, тут-то всё и было…
Я кивнул, не найдя, что ответить. Он что, мысли мои читает? Хотя – не так уж сложно было и догадаться.
- Если не секрет, из чего вы стреляли в Мирбаха? – спросил я. - Всегда хотел выяснить, но везде написано только «револьвер» да «револьвер». Я подумал, что, должно быть, наган, но всё же сомнения имелись.
«Дядя Яша» посмотрел на меня с удивлением.
- Разбираешься в оружии?
- Так… немного.
- Что сомневался - правильно. Вообще-то у меня был свой пистолет, американский «кольт» «английского заказа» полученный при поступлении в ВЧК. Отличное, кстати, оружие, мощное, надёжное…
Я едва не поинтересовался – а не из этого ли «Кольта» он за неделю до убийства германского посланника едва не шлёпнул по пьяному делу в поэтическом кафе поэта Мандельштама? – но вовремя прикусил язык. Вопрос, мало того, что хамский по форме, так ещё и явно не по уровню осведомлённости пятнадцатилетнего подростка, чья жизнь прошла в тысячах вёрст от Москвы, в далёкой Маньчжурии. В том, что «дядя Яша» знаком с деталями моей биографии – теми, что содержатся в папке, оставшейся в столе завкоммуны Погожаева – я почему-то не сомневался.
- А тогда, утром шестого июля, – продолжал Блюмкин, - мы с Андреевым получили в «Национале», где был тогда штаб партии левых эсеров, оружие для готовящейся акции - два бельгийских «браунинга» второй номер и по пачке патронов. Ну и бомбы, конечно, их едва-едва успел тогда закончить Яков Фишман – он, кстати, сейчас состоит в должности начальника Военно-химического управления снабжений РККА. Надо сказать, ведь халтурно сработал тогда тёзка, бомба только со второго раза взорвалась… А что в газетах писали про револьверы - так тогда вообще все пистолеты, кроме, пожалуй, «Маузера», так называли. Между прочим… - он покосился на Марка, - свой «Браунинг» я потом отдал твоему отцу, когда он навестил меня в госпитале, в Трёхсвятительском переулке, по соседству со штабом отряда Попова... Любопытно, куда он его потом дел?..
Я замер - вот, сейчас проболтается: !Так это мы ваш "браунинг" нашли, дядя Яша? Вон он, у Лёхи..."
- Наверное, в Москве оставил, когда мы уезжали в Одессу. – сказал Марк. Я едва сдержался, чтобы не выдохнуть с облегчением - молодчина, вовремя сообразил, что не надо болтать о нашей находке!
– У папы был револьвер, это я точно помню. Но не «наган», а маленький такой, блестящий, из Америки. У него ещё скобы вокруг спуска не было, а такая пумпочка…
- А, «Смит-Вессон» карманный, знаю. - кивнул Блюмкин.- Несерьёзная машинка, дрянь, бой никудышный - патрон-то слабый, с чёрным порохом. То ли дело их армейский револьвер[5], куда там нашему «нагану»! Патронов только к нему, как и к «Кольту», найти трудновато, особенно сейчас…
И он пустился в рассуждения о достоинствах и недостатках американских револьверов.
У меня холодок пробежал по спине. Вот, оказывается, что за ствол хранил у себя чекист Гринберг? Не просто надёжное и удобное оружие, а улика, да ещё какая! А заодно – историческая реликвия.
И сейчас она оттягивает мне сзади ремешок юнгштурмовки. А тот, кто пустил его в ход шестого июля восемнадцатого года – вот он, рядом на сиденье, хитро щурится в ответ на мой незаданный вопрос.
Мне вдруг пришло в голову, что строфа из «Моих читателей» обожаемого мной Гумилёва тоже ведь относилась не к кому-нибудь, а именно к нашему нынешнему спутнику:
- …Человек, среди толпы народа
- Застреливший императорского посла,
- Подошел пожать мне руку,
- Поблагодарить за мои стихи…
А что? Подобно его соратнику и коллеге Якову Агранову, он всегда испытывал тягу к поэтическим и богемным кругам, был знаком с Маяковским и Мандельштамом, близко дружил с Есениным и, вроде бы, даже подписал вместе с ним один из вариантов «Манифеста имажинистов». Часто бывая в Москве в двадцатом-двадцать первом годах, «царскосельский Киплинг» пересекался там с убийцей графа Мирбаха – и одна из таких встреч, как и упомянутое в стихах рукопожатие, весьма подробно описаны в воспоминаниях одной забытой ныне питерской окололитературной дамы[6].
Воистину, дивны дела твои, господи…
Машина вывернула на Арбат, прокатилась до Смоленской-Сенной, туда, где в моё время упиралась в небо шпилем парадная МИЛ-овская высотка, и свернула направо.
- Куда мы едем, дядь Яша? – спросил Марк.
- Да есть тут одно местечко…- неопределённо ответил наш спутник. – Да вы ведь оба, кажется, уже там были?
И снова весело подмигнул.
- Не дрейфьте, парни, всё будет хорошо!
Остаток поездки я запомнил неважно. Сначала машина долго мчалась по Садовому кольцу на головокружительных пятидесяти километрах в час. Мы распугивали кваканьем похожего на клизму клаксона ломовых извозчиков, обкладывавших нас в ответ многоэтажными матами; расходились бортами с редкими легковушками, несущими в своих салонах ответственных, судя по френчам и кожанкам, сотрудников советских ведомств; укорачивались от грузовичков «АМО» и отчаянно дребезжащих, сыплющих искрами трамваев. Где-то в районе Красных ворот машина свернула влево, и тут я окончательно потерял ориентировку – знакомых зданий не осталось, и даже конфигурацию улиц я как будто перестал узнавать. Пробок, однако, не было и в помине, так что на всю дорогу ушло минут сорок от силы.
Опомнился только когда наша «Антилопа-Гну» (при ближайшем рассмотрении это оказалась отечественная НАМИ-1, считающаяся, в отличие от заполонивших столичные улицы «Испано-Суиз», «Паккардов» и прочих буржуйских «Роллс-Ройсов» машиной чуть ли не пролетарской) затормозила у знакомого бледно-жёлтого фасада. Ба, да это же моя альма матер – ВУЗ, где я честно оттрубил пять годков и в чьих подвалах отыскал амбарные книги, с которых и началась вся эта катавасия!
Удивительно, но лестницу, ведущую вниз, в подвальную лабораторию», а так же её саму, я помнил как бы двойной памятью – с одной стороны, своей собственной, в которой остались облезшая штукатурка, многолетний слой пыли, покрывающий антикварное оборудование, да скалящийся кирпичными обломками пролом в стене. С же другой стороны, небогатый опыт, обретённый в теле несчастного Алёши Давыдова, настойчиво выдавал картинку, почти целиком совпадающую с тем, что я видел сейчас своими глазами: узкий коридор, освещённый редкими электрическими лампочками, упрятанными в проволочные сетки. Железная дверь в стене, за которой нечто, напоминающее лабораторию «сумасшедшего учёного» из старых чёрно-белых или даже немых кинофильмов. Приборы в деревянных корпусах и с чёрными эбонитовыми ручкам и настроек; очень много проводов, обнажённых медных спиралей и фарфоровых тарелок-изоляторов, наводящих почему-то на мысль о генераторах Тесла. Здесь даже химические реторты были, большие и не очень, соединённые стеклянными трубками и змеевиками!
А в середине всего этого брутального великолепия покоилось на низком деревянном помосте ОНО – кресло, обмотанное проводами, проводками и с кожаными ремнями для рук и ног, которые почему-то не остались в моих воспоминаниях. Металлическая шапочка на затыльнике кресла тоже была – из тонкого алюминия, утыканная какими-то стержнями и даже, кажется, радиолампами.
…и в обоих «слоях реальности» присутствовало кое-что ещё. Кое-что, замеченное мною ещё в пыльном подвале, в восемьдесят третьем, и резанувшее в новой, восстановленной памяти, когда меня вынимали в полубессознательно состоянии из этого самого кресла...
Аэрофотоснимок Сейдозера и его окрестностей был памятен мне в двух ипостасях – в виде потемневшего, малоразборчивого, с истрёпанными краями листка, провисевшего на стене никак не меньше восьми десятков лет, и как его же двойник, слегка пожелтевший, но вполне позволяющий различить и сетку объектива фотокамеры, и карандашные пометки, нанесённые исследователями. А вот и ещё два листка с теми же примерно очертаниями озера и окружающих горных хребтов –обычная, ещё дореволюционная топографическая карта, а рядом сделанные химическим карандашом кроки – судя по уверенным линиям и массе специфических пометок, делал их профессионал.
- Эти снимки и карты привёз их своей экспедиции Александр Барченко. – объяснил «дядя Яша». – Дело было в двадцать третьем - он тогда работал с небольшой крупой единомышленников на Кольском, и узнал массу интереснейших вещей. Но об этом вам ещё предстоит узнать подробнее, а пока лишь скажу, что именно товарищ Барченко настоял на создании этой лаборатории и до сих пор курирует её работу.
- А как она называется? – осведомился Марк. - Лаборатории бывают разные – механические, оптические, электромагнитные. А эта какая?
- Вы разве не в курсе? – удивился Блюмкин. – Хотя, неважно. Мы с вами в нейроэнергетической лаборатории при Специальном отделе ОГПУ, которым руководит товарищ Бокий.
Не то, чтобы я не был готов услышать что-нибудь подобное. Но, лишь когда прозвучало имя Глеба Бокия, соратника Менжинского и Ягоды, один из основателей ГУЛАГа, куратор Соловецкого лагеря особого назначения СЛОН, покровителя таинственных «красных магов» – только в этот самый момент я до конца осознал, в какую мутную, смертельно опасную и безнадёжную историю вляпались мы с Марком.
Я пришёл в себя от пронзительного аммиачного запаха, ударившего в нос. Я открыл глаза – вонь исходила от ватки, которую заботливо подсунули мне чуть ли не в самые ноздри.
- Очнулся!
Это Марк. Голос радостный, звонкий, слегка дрожащий – так бывает после сильного испуга, когда понимаешь, что опасность отступила. А то и вовсе оказалась мнимой.
Ватка с нашатырём исчезла, а вместе с ней и запах. Чья-то твёрдая, как доска, ладонь, приподняла мне затылок.
- Очнулся? Вот и хорошо!
Я повернул голову. Голос, как и ладонь, поддерживавшая мою голову, принадлежали тощему, как вобла, человеку в синем лабораторном халате и пенсне с позолоченной дужкой на шнурке - точно такие носил Папанов в роли Кисы Воробьянинова. Халат был заляпан вперемешку пятнами машинного масла и меловыми следами.
- Да, брат, здорово ты нас напугал!
Этот голос я узнал без труда. «Дядя Яша», он же Яков Гершевич Блюмкин, человек, сначала спасший нас в переулке от гопников, а затем зачем-то притащивший сюда.
Я попытался встать.
- Нет-нет, юноша, пока вам лучше полежать. – засуетился незнакомец в пенсне. – Вы уже второй раз теряете сознание в моих, так сказать, пенатах, и не хотелось бы третьего!
«Второй? Это вы о чём?» – едва не спросил я, и тут же понял, что он имеет в виду. Конечно же, тот, первый раз, когда тело Лёшки Давыдова, неправедное захваченное моим сознанием, выволакивали из того самого кресла с проводами и дурацкой алюминиевой шапочкой.
- Дайте ему горячего чаю, и сахара побольше. – распорядился «дядя Яша». - И ещё бутербродов каких-нибудь, или баранок, что ли… Вы есть хотите, молодые люди?
_Да! Хором ответили мы с Марком, и я вдруг осознал что голоден буквально, как волк. Да что там, сейчас я, кажется, и волка бы съел и не поморщился – ведь у нас со вчерашнего утра, с завтрака в коммуне, почитай, маковой росины во рту не было!
…вот что значит адреналин и тяга к приключениям…
Незнакомец засуетился, погнал какого-то молодого парня (судя по синему халату, лаборанта) в столовую, за бутербродами с колбасой. «Дядя Яша» вызвался его сопроводить, а я повернулся к Марку и шёпотом спросил:
- Этот тип – он кто?
- Который в пенсне? Помнишь, ты расспрашивал меня об «особом корпусе»?
- Ну, было дело. Но это тут при чем?..
- А при том, что это именно он провожал тогда того, пропавшего парня! Он ещё его называл Евгений Евгеньевич, я тебе говорил. Он самый и есть – Гопиус Евгений Евгеньевич, он тут главный, как я понял.
Вернулись посланцы со свёртком из промасленной бумаги, от которого пахло так одуряюще-аппетитно, что я два снова не грохнулся в обморок. В свёртке кроме бутербродов оказались свежевыпеченные, ещё горячие беляши, и я тут же вцепился в один не хуже пираньи, которая вгрызается в бок телёнка, неосторожно зашедшего в воду Амазонки.
…Еда! Пища! Пассивная протоплазма!
Вот оно, счастье…»
Пока лаборант колдовал с медным чайником и электрической плиткой (в лабораторном хозяйстве нашлась и она), «дядя Яша» устроил Гоппиусу форменный допрос. Его интересовали успехи Марка по части открытия «особых способностей» - оказывается это он «сосватал» парня для исследований. Из беседы, в которую я вслушивался, несмотря на набитый битком рот и характерный треск за ушами, стало ясно, что коммуна действительно с двойным дном и создана, похоже, для размещения подростков, вызвавших интерес Гоппиуса и других учёных, работающих под крышей Спецотдела. А значит, в том, что там творится, заинтересован как минимум, сам Глеб Бокий, а то и фигуры покрупнее. К примеру, Яков Агранов, по слухам, тоже не брезговавший оккультными игрищами.
…Да уж, попали, так попали! Теперь бы понять, как выбираться будем…
Я дожевал беляш, принял из рук Марка стакан с чаем и повозился, усаживаясь поудобнее. При этом что-то больно впилось мне сзади в поясницу.
…«Браунинг» Блюмкина? Значит, меня не обыскивали? И, похоже, не собираются…
Беседа Гопиуса» и «дяди Яши» тем временем плавно перетекла с личности Марка (да-да, конечно, Яков Григорьевич, способности у мальчика, несомненно, большие. Но, вы же понимаете: они нуждаются в развитии, так сказать, в шлифовке…) на мою скромную персону. Тут я насторожил уши по-настоящему, даже беляш жевать перестал.
Как выяснилось – напрасно. Ничего конкретного Гопиус собеседнику не сообщил. Сказал только, что прежде, чем «подопытный» (это обо мне-то, любимом! Ну, погоди, курва в пенсне, попомню…) потерял сознание, приборы зафиксировали аномальную нейроэнергетическую активность. И если уважаемый Яков Григорьевич позволит прямо сейчас обследовать мальчика снова…
Услыхав это, я непроизвольно дёрнулся. Ну уж нет, снова в кресло я не сяду и опутывать себя проводами не дам! Соблазнительно, конечно – а вдруг установка сработает в обратную сторону и вернёт меня на законное место - но не зря же мне в самый последний момент показалось, что сердце пронзает раскалённая игла боли? Нехорошо, конечно, по отношению к Алёше Давыдову, оказавшемуся в этой истории безропотной жертвой, но вернуться в своё старое тело только для того, чтобы склеить ласты от инфаркта – нет, так далеко моё человеколюбие не распространяется….
Мои страхи оказались напрасными: Гоппиус сообщил, что сразу после опыта со мной аппаратура вышла из строя, да так основательно, что они до сих пор возятся с её исправлением и настройкой. «Мальчика же, - продолжил он, - решено было отправить пока в ту же коммуну, куда месяцем раньше отправили Марка. Пусть побудет под наблюдением, а там и второй комплект оборудования смонтируют и запустят…
Я подавился беляшом и закашлялся. Марк постучал мне между лопатками ладошкой.
…второй комплект, говорите? Так вот что на самом деле в «особом лабораторном корпусе…
Моя догадка почти сразу подтвердилась. Гопиус стал упрашивать «дядю Яшу», чтобы тот позволил ему поговорить со мной или хотя бы с Марком. Но наш спаситель упёрся: «имей терпение, Евгений Евгеньевич! Видишь, ребята устали, изголодались; переночуют у меня на квартире, а завтра-послезавтра сам же отвезёшь их в Харьков, в коммуну. Тогда и наговоритесь вволю и не только.
«Знаем мы это ваше «не только». - мрачно подумал я, косясь на кресло в центре лаборатории. - Впрочем мне, пожалуй, грех жаловаться – никто, если подумать, не заставлял меня сооружать дубликат этого творения «безумного учёного» у себя на даче?»
С этими мыслями я покончил с беляшом, сжевал на пару с Марком шесть бутербродов с вкуснейшей варёной колбасой, и вслед за «дядей Яшей» покинул логово Гоппиуса. Часы на фасаде здания показывали половину первого пополудни – а значит, этот увлекательный денёк пока далёк до своего завершения.
V
Гул моторов убаюкивал. На этот раз не было выматывающей тряски, грохота, и ледяных сквозняков, что изводили нас в прошлом рейсе. Большому трёхмоторному самолёту, изначально предназначенному для перевозки пассажиров и почты, предстояло стать настоящей гордостью Страны Советов, и к постройке его подошли со всем тщанием - а первый экземпляр даже выставили для всеобщего обозрения на Красной Площади, н Лобном месте. Так нам, во всяком случае, объяснил улыбчивый бортмеханик, провожая в пассажирский салон. Марк, увидав два ряда пустых кресел – всего я насчитал их девять - немедленно возликовал: путешествовать предстояло с комфортом, да ещё и можно было самим выбрать места у окна-иллюминаторов! Да что там иллюминаторы, в хвосте даже туалет имелся, отделённый от пассажирской кабины гофрированной алюминиевой шторкой! Я не преминул заглянуть туда, даже нажал рычаг слива – в унитазе забулькало, отодвинулась заслонка и внизу, в круглом отверстии появилась жухлая аэродромная травка, в точности, как в сортирах пассажирских вагонов.
…Это что же выходит – лети себе, и гадь из-за облаков на головы ни в чём не повинных сограждан?..
С этим воздушным рейсом вышла вот какая история. Переночевав у «дяди Яши» (не волнуйтесь, ребята, это не моя квартира, а конспиративная. О ней в Москве никто не знает, ни коллеги по ГПУ, ни сам Бокий, вообще никто. Отдохнёте, отоспитесь, приведёте себя в порядок, а то изгваздались, смотреть тошно…) мы провели там весь следующий день – чистили парадку, изрядно пострадавшую во время недавних бурных событий, отсыпались, обсуждали то, что с нами произошло. Хозяин квартиры то куда-то исчезал, то снова появлялся; в последний раз он возник в дверях весёлый, возбуждённый, с тремя бутылками ситро под мышкой, и сообщил, что в Харьков мы с Гоппиусом отправимся не поездом, а по воздуху – и не как-нибудь, а на новейшем опытном самолёте. Аппарат этот совершает пробный перелёт «Москва — Одесса — Севастополь — Киев — Москва» и должен для дозаправки приземлиться в Харькове, где нас и высадят. Дядя Яша особо подчеркнул, что самолёт пилотирует известный лётчик-испытатель – «Сам Громов, цените!» А я при этом известии слегка поёжился. Знаем мы эти экспериментальные образцы: «напишут потом «В результате выявленных технических недоработок опытная машина потерпела аварию и совершила жёсткую посадку, при которой пострадали как члены экипажа, так и иные находящиеся на борту лица…»
Но – не спорить же, не выставлять себя малодушным паникёром? Так что я сделал ровно то, что от меня ожидали - изобразил всяческий энтузиазм от предстоящего перелёта, и весь вечер потом обсуждал с Марком, как будут нам завидовать пацаны в Коммуне. Идеи эти на корню пресёк «дядя Яша» - что ни слова ни о перелёте, ни о лаборатории! Скажете – возили вас на осмотр в московскую клинику, а теперь вот вернули.
С утра мы отправились на уже знакомой легковушке НАМИ на Ходынское поле. «Дядя Яша» на этот раз сам сел за руль; я набрался наглости, и попросил позволить мне немного повести машину хотя бы до конца переулка, где стоял дом с «конспиративной квартирой». Он посмотрел на меня с удивлением: «Умеешь водить? Да ты полон сюрпризов, парень…» но, к моему удивлению, пустил меня за руль. Марк смотрел на меня с откровенной завистью – он-то водить машину не умел.
Агрегат оказался по-настоящему архаичным. Трёхступенчатая коробка без синхронизаторов и дифференциала в главной передаче, хилый двухцилиндровый двадцатидвухсильный движок, тормоза – о ужас! – только на задние колёса. Тем не менее, НАМИ исправно двинулась, оглашая переулок мотоциклетным треском и то и дело стреляя дрянным глушителем. Я получал от поездки несказанное удовольствие – сижу за рулём ретро-автомобиля, сзади, за поясом на поясницу давит историческая реликвия в виде «браунинга» самого Блюмкина, карман оттягивает неправедно зажиленный «цилиндрик» с золотыми десятками. Остальные «сокровища» он забрал у нас ещё вчера, а на робкий вопрос Марка – «и куда вы теперь всё это, государству сдадите, как клад?» - ответил, что нет, никуда он сдавать ни ценности, ни валюту, не станет, а припрячет до тех пор, когда они понадобятся. «Вам же и понадобятся…» - добавил он. У нас с вами, ребята, впереди много работы, в том числе и такой, о которой никому нельзя рассказывать, даже своим.
Это заявление ввергло меня в глубокое раздумье. Я не помнил, конечно, всех деталей биографии Якова Блюмкина, но примерно представлял, что именно в двадцать девятом, по возвращении из очередной заграничной «командировки», он будет арестован, обвинён в попытке сговора с его бывшим покровителем и кумиром Троцким – после чего «дядю Яшу» расстреляют прямо во внутренней тюрьме ГПУ на Лубянки. Но сейчас-то, вот он, весёлый, жизнерадостный, живой – даёт мне указания, куда и где поворачивать, не забывая рассуждать о планах на будущее…
Так я и проехал за баранкой по всей Тверской (здесь она ещё не переименована в улицу Горького и имеет хорошо, если половину привычной для меня ширины), от Охотного Ряда до самого Ходынского поля. Машину мы оставили на стоянке под присмотром стрелка военизированной охраны НКПС, вооружённого винтовкой с примкнутым штыком, а сами, миновав двухэтажное, ещё дореволюционной постройки, здание аэровокзала, направились на лётное поле. На миг меня охватила паника - "как я пройду в самолёт с незадекларированным золотом в кармане и пистолетом за поясом?" - но тут же отпустила. Нет здесь пока ни рамок металлоискателей, ни натасканных на взрывчатку собак, не рентгена, ни и прочих антитеррористических приблуд. Даже простой личный досмотр пассажиров и багажа не практикуется - и это тем более удивительно, если вспомнить о том, каков террористический стаж у человека, провожающего нас с Марком на посадку.
Самолёт, как я уже заподозрил из рассказа «дяди Яши», оказался предсерийным экземпляром туполевского АНТ-9. Это меня слегка успокоило – насколько я мог припомнить, опытный перелёт в «той, другой» реальности закончился благополучно, и управлял машиной именно что Громов, служивший тогда (как, вероятно, и сейчас) лётчиком-испытателем в НИИ ВВС и успевший отметиться в дальних перелётах вроде Москва-Пекин-Токио.
Гоппиус ожидал у выхода на лётное поле – оказывается «дядя Яша» успел его предупредить. «Телефонировал», как здесь говорят. Нас с Марком он передал учёному ему с рук на руки, повторив просьбу: воздержаться от необдуманных поступков, учиться, слушать старших (надо понимать, того же Гоппиуса) - короче быть паиньками и дожидаться его приезда в коммуну, который он наметил на конец лета. У меня на этот счёт имелись сильнейшие сомнения, но я предпочёл пока держать их при себе. Слишком многое ещё предстояло обдумать и, главное, определиться в своём отношении к этому, безусловно, яркому, неординарному, но уж очень неоднозначному человеку.
Нам «дядя Яша» передал портфель, в котором лежал свёрток с бутербродами и две бутылки ситро. На этом мы и расстались. Оказавшись в салоне, я устроился в кресле и принялся вытягивать шею, пытаясь заглянуть в пилотскую кабину. Очень хотелось своими глазами увидеть Громова – эту будущую легенду советской авиации, спутника Чкалова в знаменитом перелёте через Северный Полюс, создателей подмосковного ЛИИ[7] ВВС в городе Жуковском, названный впоследствии его именем.
И добился своего: Громов несколько минут беседовал о чём-то с аэродромным техником у трапа, давая мне прекрасную возможность наблюдать за ним из иллюминатора. Потом они обменялись рукопожатием, будущая легенда советской авиации поднялся в самолёт, приветливо улыбнулся двум малолетним пассажирам и проследовал в кабину.
Входной люк лязгнул, закрываясь, АНТ, взревев тремя французскими «Титанами» вырулил на ВПП, разбежался и оторвался от земли. Полёт - второй в моей новой жизни и бог знает, какой в прошлой – начался.
Некоторое время мы сидели молча. Марк не отлипал от иллюминатора; Гоппиуса же укачало буквально с первых минут (тряска, воздушные ямы и бензиновая вонь всё же присутствовали с товарных количествах), и он то и дело бегал в хвост, цепляясь, чтобы не свалиться, за спинки сидений. Я со злорадством провожал его взглядом – наши-то с Марком молодые организмы переносили полёт без неприятных побочных эффектов.
Кроме нас в салоне было ещё двое: красный командир с голубыми петлицами и эмблемами ВВС РККА, и мужчина в штатском, представившийся, как корреспондент «Известий», которому поручено было освещать этот перелёт. Оба появились перед самым взлётом и заняли места впереди, возле кабины пилотов. Дверь, ведущая туда, оставалась во время полёта открытой, и журналист, едва освоившись, принялся доставать Громова расспросами. На нас они внимания не обращали.
Гоппиус, отправив в унитаз (а там и в недолгое путешествие к земле) остатки обильного завтрака, забился в кресло и сидел молча, бледный, нахохлившийся. Затевать беседу с нами он даже не пытался – во-первых, это было не слишком удобно делать, перегнувшись через спинку кресла (мы с Марком предусмотрительно заняли соседние места по обе стороны от узкого прохода), а во вторых - интересующие его темы мало подходили для обсуждения при посторонних. Так что я, устроившись поудобнее в плетёном из камыша кресле, стал вспоминать всё, о чём было говорено вчера на конспиративной квартире «Дяди Яши».
А вспомнить было чего. Так, мы с Марком узнали, почему «дядя Яша» так вовремя появился возле музея Кропоткина. Оказывается он, едва возвратившись в Москву, чтобы отчитаться о своей «ближневосточной» деятельности, навёл справки о Марке, которого год назад вытащил из Иерусалима, а позже сосватал в исследовательскую программу Барченко-Гоппиуса. Так он узнал, что его «крестник» бежал из коммуны, куда его поместили после исследований в лаборатории Гоппиуса - причём не в одиночку, а с «товарищем по несчастью», неким Алёшей Давыдовым, ещё одним подростком с трудной судьбой и подозрением на «особые способности».
К счастью, «дядя Яша» знал от старшего Гринберга о шкафе с тайником, как и о том, где этот шкаф сейчас находится. Логично было предположить, что беглецы захотят добраться до его содержимого, а потому он, запугав дворника дома двадцать пять, стоящего прямо напротив музея, своим ГПУшным удостоверением, истребовал у него ключ от чердака и засел в засаду. Логика не подвела опытного разведчика и нелегала – в первый же вечер он заметил двух подростков, сначала некоторое время ошивавшихся возле ограды особняка, а потом перемахнувших её и скрывшихся на заднем дворе. Оставалось только немного подождать – что он и сделал, выручив тремя часами позже нас с Марком из неприятной истории с шайкой уличных гопников.
Потом «дядя Яша» принялся расспрашивать нас о подробностях побега в Москву – и долго хохотал, когда Марк описывал наши мытарства в самолёте, и, в особенности, финальное бегство через гнездо пулемётной башенки. Под конец осведомился, кому пришла в голову такая дерзкая мысль: отбросить составленный заранее план и воспользоваться неожиданно возникшим шансом в виде попутного «Юнкерса». А когда я, скромно потупясь, признал своё авторство – сделался серьёзным и похвалил. «Интуиция великое дело» - сказал он, - и если научиться ей доверять, то можно добиться по-настоящему многого…»
Уточнять, что имелось в виду под этим «многим» я не стал. А вместо этого поинтересовался насчёт загадочного спектакля, которому мы стали свидетелями в музее – и получил в ответ подробный рассказ о последователях идейного анархо-коммуниста Аполлона Карелина, подавшихся вслед за своим духовным лидером в «новые тамплиеры», что не мешало им сохранять верность идеям старика Кропоткина. Поначалу я решил, что дядя Яша попросту не воспринимает эту публику сколько-нибудь всерьёз, но когда он стал детально растолковывать идейную подоплёку этого движения, понял, что ошибался. Всё тут было всерьёз, и «дядя Яша» очевидно, хотел донести эту мысль до нас с Марком.
Начинавший, как народник, и известный в определенных кругах под эзотерическим именем «Сантей» Аполлон Андреевич после возвращения из эмиграции осенью семнадцатого года, развернул в России кипучую деятельность, приняв участие в учреждении Всероссийской Федерации анархистов и анархо-коммунистов, а так же организации «Черный крест» и знаменитого клуба анархистов в Леонтьевском переулке. Но самым ярким его деянием стала организация мистического кружка, реорганизованного потом в «Орден Тамплиеров» - его заседание мы и наблюдали той ночью.
Надо сказать, что содержание его проповедей, чем дальше, тем больше входило в противоречие с позицией новой власти. «Удушив революцию, погубив революционные элементы крестьянства, большевики тем самым выделили и обособили сами себя в новый, неслыханно беспощадный и глубоко реакционный отряд завоевателей… - наставлял он своих адептов. - Человек же есть “Гроб Господень”, и надобно освободить его новыми крестовыми походами и должно для этого возникнуть новое рыцарство, новые рыцарские ордена, которые положат в основу непреоборимую волю к свободе, равенству и братству…»
Когда же основоположник Ордена в двадцать шестом году умер, его место занял Александр Солонович, «старый друг» отца Марка, которому тот отдал на сохранение шкаф с тайником. Поскольку этот товарищ, известный в том числе и фундаментальными трудами вроде «Бакунин и культ Иальдобаофа» (где «Иальдобаоф» – одно из воплощений Сатаны, входил в правление музея Кропоткина, ночные бдение «новых тамплиеров» продолжались там из года в год – и, по словам «дяди Яши», давно уже привлекли к себе пристальное внимание «органов».
Я осведомился: зачем он так подробно рассказывает нам об этом? В ответ собеседник снова усмехнулся, на этот раз невесело и сказал, что нам и самим предстоит с ними познакомиться…
«Познакомиться? Это как? – жадно спросил Марк, не на шутку увлёкшийся разговором. - То есть мы их снова увидим?»
«Скорее, узнаете о них, прочтёте, послушаете знающих людей. - ответил дядя Яша. – Но время сейчас такое, что всякое может случиться, так что я бы не зарекался…»
На этом беседа о «тамплиерах» завершилась, и я, как ни старался, больше не смог вытянуть из него никаких подробностей. Я слушал, как Марк и «дядя Яша» говорят о бегстве родителей Марка в Палестину, о припрятанном, да так и забытом в Москве «кладе», а в голове ржавым гвоздём засела одна-единственная мысль: «Вот этот человек: сидит, травит увлекательные байки, угощает бутербродами с ситро, и даже устроил для нас билеты на особый, явно не предназначенный для обычной публики воздушный рейс - а ведь ещё до конца года его должны арестовать, пытать и поставить к стенке…»
И снова мне вспомнились строки Гумилёва:
- …Много их, сильных, злых и веселых,
- Убивавших слонов и людей,
- Умиравших от жажды в пустыне,
- Замерзавших на кромке вечного льда,
- Верных нашей планете,
- Сильной, веселой и злой…
Он ведь и есть такой - сильный, весёлый и злой, - и моментами я ловил себя на том, что мне его по-настоящему жаль. Он ведь и есть такой – сильный, весёлый и злой, - и моментами я ловил себя на том, что мне его по настоящему жаль. А потом вспоминал читанные когда-то отзывы о Якове Блюмкине, как о человеке хвастливом, неуравновешенном, склонном к беззастенчивой лжи, порой (чего уж греха таить!) даже трусоватом - и окончательно терялся, не зная, что и думать о новообретённом союзнике…
- Через пять минут посадка в Харькове, товарищи! – крикнул из кабины второй пилот. – На снижении немного потрясёт, не переживайте!
Я выглянул в иллюминатор – внизу неспешно разворачивалась панорама украинской столицы, а вдалеке ярко зеленел прямоугольник лётного поля. Марк дёрнул меня за рукав и ткнул пальцем в иллюминатор со своей стороны. Я посмотрел – метрах в тридцати от нашего воздушного корабля приветственно покачивал крылышками маленький зелёный биплан с большими звёздами на фюзеляже и белой цифрой "7" на руле высоты. Пилот истребителя, заметив зрителей, помахал нам с Марком рукой в широкой бурой краге и неожиданно крутанул бочку, вызвав у моего спутника восхищённый вздох.
Звук моторов тем временем изменился, наш воздушный корабль опустил нос – заходим на посадку? Я прилип щекой к стеклу, стараясь разглядеть то, что впереди. Так и есть - прямоугольник аэродрома приблизился, возле коробочек эллингов можно уже было различить серебристые крестики самолётов. Замельтешили под крыльями кучеряво-зелёные липы, мелькнул шест с полосатой «колбасой» ветроуказателя – и наконец, колёса ударились о землю. Машина опустила хвост, сбросила скорость и, приглушив движки, зарулила на стоянку.
…Что ж, виток спирали событий замкнулся – с воздушного путешествия мы начали, им же и завершили свою эскападу. Знать бы ещё, как нас теперь встретят в коммуне?..
А в голове настырным комаром звенел разудалый, в том неповторимом одесском стиле, какого не постеснялись бы, пожалуй, ни Буба Касторский, ни даже сам Попандопуло, куплет любимого с детства артиста:
- …По Руси мы прокатились
- И сюда мы к вам явились.
- Ездили на чем хотите,
- Где хотите, как хотите,
- Начиная с аэропланов
- И кончая шарабаном…
- Здравствуйте, здравствуйте,
- Здравствуйте вам!..[8]
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. «Время собирать камни».
I
«Фиат», пронзительно скрипнув тормозами, затормозил на площадке перед парадным входом. Дневальный, тринадцатилетний пацан из младшего, четвёртого отряда, ростом едва достававший до обреза ствола своей трёхлинейки, сделал попытку вытянуться по стойке смирно. Винтовку в положение «к ноге» он держал левой рукой, правую же вскинул в пионерском салюте – обычный в коммуне знак приветствия для любой, хотя бы и полуофициальной ситуации. И надо было видеть, как вытянулась его веснушчатая физиономия, когда из распахнувшейся задней дверки наружу вылезли мы с Марком, изрядно помятые после многочасового сначала воздушного, а потом и автомобильного путешествия.
Из затруднительной ситуации дневального выручил Тёмка – как обычно, босой и с сигнальной трубой под мышкой. Услыхав кваканье автомобильного клаксона, он выскочил из дверей - и, увидав гостей, сориентировался почти мгновенно.
- Так нет здесь сейчас никого! – крикнул он. - И дежурный командир, и Антоныч в лагере, а здесь только я да дневальный. Поехали туда, я покажу…
Действительно, а я и позабыл – вот и на скамейках и дорожках вокруг главного корпуса не было заметно обычной ребячьей суеты. С начала лета весь личный состав коммуны, включая часть педагогов, жили по случаю летнего времени в армейских шатрах, расставленных длинными рядами на поляне за кленовой рощей. Для начальства там был выделен отдельный шатёр – часть его, отгороженная брезентовой перегородкой, служила Антонычу квартирой, а остальное пространство, снабжённое вкопанными вдоль стенскамейками, предназначалось для ежедневных собраний Совета Командиров.
Туда-то и собирался проводить нас босоногий трубач. При этом он с вожделением поглядывал на автомобиль, рассчитывая, вероятно, прокатиться, стоя на подножке. Но не повезло - Гоппиус, сидевший рядом с шофёром, торопливо распрощался с нами и скомандовал ехать. Легковушка плюнула облачком газолиновой гари, развернулась и, разгоняя клаксоном голубей, покатилась по засыпанной песком дорожке. Мы знали, что Евгений Евгеньевич намерен был задержаться в коммуне - в первую очередь, для того, чтобы отладить пресловутый второй комплект нейроэнергетического оборудования, установленного в лаборатории особого корпуса. И нам с Марком, как ни крути, не избежать в самое ближайшее время знакомства с этим загадочным заведением.
- Ну что, пошли? – спросил Тёмка, провожая машину огорчённым взглядом. – Если поторопитесь, то успеете к обеду. Отряды, правда, уже поели, но у поваров наверняка что-нибудь да осталось…
- Мы на аэродроме перекусили, в буфете. – солидно ответил Марк. – Но от чаю, пожалуй, не откажемся.
- А дорогу сами найдём, небось не забыли. – добавил я.
Тёмка строго свёл брови.
- Не положено! Раз вы отсутствовали в коммуне без уважительной причины – я должен проводить вас к дежурному командиру, и пусть он решает, как с вами быть.
- А если с уважительной? – осведомился я с лёгкой ехидцей в голосе. – С причиной, в смысле, уважительной? Тогда как?
Тёмка на миг задумался, но быстро нашёл выход.
- А почём мне знать, уважительная она у вас или нет? Это пусть дежком решает, а то и сам Антоныч. И вообще, пошли, хватит болтать!
Я вздохнул и пошёл по дорожке вслед за трубачом. Мне вдруг остро захотелось снять башмаки и пройтись по нагретому на солнце песку босиком, как он.
…а почему бы, собственно, и нет? Имею полное право…
Я сел на корточки и, не обращая внимания на нетерпеливые жесты провожатого, стащил ботинки. За ними последовали носки; я затолкал их внутрь, связал шнурки и повесил получившуюся ношу на шею так, чтобы башмаки свешивались мне на грудь. Спутники смотрели на меня с удивлением, затем Марк понимающе улыбнулся, подмигнул – и последовал моему примеру.
Как же приятно чувствовать усталыми ступнями тёплый, нагретый за день солнцем, крупный песок! Я с удовольствием переступил с ноги на ногу, наслаждаясь этим ощущением.
- Ну что, всё? – недовольно спросил Тёмка. – Можно уже идти? И поскорее, а то и без чая останетесь!
И, не оборачиваясь, поскакал к роще. Мы с Марком поторопились за ним следом, и я на ходу мурлыкал под нос куплеты, прилипшие ко мне ещё в харьковском аэропорту:
- …В общем, так мы докатались,
- Что пешком сюда добрались...
- Здравствуйте, здравствуйте,
- Здравствуйте вам!..
Нашего побега словно никто и не заметил. Будто не побег это был вовсе – так, ребята отлучились на пару дней по каким-то своим делам, было бы, о чём говорить! Дежурный командир, Володька Харченко из седьмого отряда, встретил нас неприветливо – вместо обещанного Тёмкой чая посадил на скамейку возле «командирской» палатки и отправился за Олейником. Пока мы дожидались его, в поле зрения появился Погожаев; на наше бодрое «здражлаю, тащ завкомунны!» он ничего не ответил, только покачал головой и скрылся внутри. Мы поняли, что «проработка» как минимум, откладывается, и воспряли духом. Вскоре появился и Олейник в сопровождении Харченко; он смерил нас взглядом, в котором жизнерадостности было не больше, чем в дохлой лошади, буркнул «явились, не запылились…» и препроводил в отрядную палатку. Здесь было пусто – правило, запрещающее сидеть на постелях до отбоя, распространялось и на «летние лагеря», так что коммунары предпочитали проводить свободные часы перед ужином кто где – на стадионе, возле озера, а кое-кто и в главном корпусе, где работала библиотека и продолжались репетиции театрального кружка под бессменным руководством Тяпко.
Мы переоделись, с облегчением сменив надоевшие «парадки» на голошейки и шаровары. Тут-то и выяснилось, что забывать о заслуженном наказании никто не собирался. Правда, выглядело оно не слишком серьёзно – провинность, за которую в иное время пришлось бы отдуваться в общем кругу или хотя бы на СК, Олейник назначил нам по три наряда на кухне – и первый следовало отрабатывать прямо сейчас. Мы отсалютовали, хором гаркнули «есть!» и бегом припустились к полевым кухням, где нас приняли в свои объятия дежурные коммунары. Пяти минут не прошло, как я уже махал колуном, расправляясь с грудой берёзовых чурок, а Марк вёдрами таскал воду из большой деревянной, на колёсном ходу, бочки, приткнувшейся у края поляны. На моё робкое предложение подогнать водовозку поближе, старший по кухне резонно возразил, что лошадь тоже человек, и ей надо отдохнуть – и вообще, работайте, воды нужно много, вам ещё котлы после ужина мыть!.. Я, осознав беспочвенность претензий, прикусил язык.
Примерно полчаса я старательно орудовал колуном и изрядно вспотел. Коммунары, что дежурные по кухне, что те, кто пробегал мимо, с любопытством косились на меня, но никто так и не задал вполне естественного вопроса – «а где это, собственно, вас носило?» Подобная нелюбознательность начинала напрягать, как вдруг…
- А, Давыдов? Привет!
Татьяна, похож, только что пришла с купания. Волосы были ещё мокрые, и от неё пахло особой водной свежестью и немножко тиной – запах, который бывает только на маленьких лесных озёрах. Как от русалки, подумал я, но не сказал – вместо этого опустил колун и радостно улыбнулся.
- Где это вас носило? – продолжала девушка. Она поправила спадающие на лоб мокрые прядки, и я увидел застрявшие в ней чешуйки зелёной ряски и тёмные нитки водорослей.
…русалка и есть…
На плече у Татьяны висело полотенце, а вот предмет, который она держала, в левой руке, меня заинтриговал. Несложная конструкция из медной проволоки в виде г-образной загогулины с небольшой спиралькой на длинном конце. Мне приходилось видеть такие – с их помощью в наше время экстрасенсы и мастера биолокации искали спрятанные предметы, подземные родники, подполы на месте заброшенные деревень, а иногда и штучки поинтереснее. Например, такими «биолокаторами» вовсю пользовались фанаты Космопоиска и подобных псевдонаучных организаций для поисков «источников силы Земли», мест приземления «тарелочек» и порталов, ведущих в параллельные пространства. В Москве первой четверти двадцать первого века подобные приспособления, как и руководства по их использованию, можно было приобрести в магазинах, специализирующихся на «эзотерических» товарах, а то и просто заказать через Интернет. Но чтобы встретить такую хреновину в двадцать девятом году? А с другой стороны – есть же здесь «нейроэнергетическая лаборатория нашего доброго друга Евгения Гоппиуса с его замечательным креслом?
Впрочем, если тебе что-то непонятно – проще простого спросить, не так ли? Особенно, когда есть у кого.
- Что это у тебя? – стараясь, чтобы вопрос звучал как можно небрежнее, я протянул руку к проволочной хреновине. Но не тут-то было – Татьяна спрятала её за спину.
- Так расскажешь, где вы пропадали, или нет?
Я пробурчал что-то типа «некогда, вон, сколько дров ещё…» в ответ на эту наглую ложь Татьяна упрямо тряхнула мокрой шевелюрой, отчего капельки и ряска полетели во все стороны. Я невольно залюбовался этим зрелищем – а особенно, мокрой, в облипку, майкой. Да, бюстгальтеры у комсомолок явно не в ходу… и не надо.
Она перехватила мой взгляд и слегка покраснела.
- Ладно, не хочешь - не говори. Я хотела узнать: ты думаешь возобновлять тренировки?
- Тренировки? – я не сразу понял, о чём речь. – Ах да, конечно. Но..
- Никаких «но». Приходите сегодня с Марком, а я предупрежу девчонок. Кстати… - она хитро глянула на меня . – Маруся все глаза выплакала, когда вы пропали. Только пообещай, что Марку не скажешь!
И, прежде чем я успел ответить, повернулась и побежала к палатке своего отряда. Я проводил её взглядом – биолокационную загогулину Татьяна по-прежнему держала в левой руке.
Вот уж точно, сюрприз на сюрпризе… А Марку я действительно ничего не скажу – пусть сам не зевает, не маленький!
…а всё же, почему никто, кроме Татьяны, даже не подумал поинтересоваться причинами нашего отсутствия?..
Тренировка состоялась, но прояснить взволновавший меня вопрос я не смог – не хотелось говорить при Ольге с Марусей, да и сама Татьяна пришла на занятие без «рамки».Выполнив комплекс упражнений на растяжку и позанимавшись с шестами – от них даже руки не успели отвыкнуть, что такое три дня перерыва, ерунда! – мы разбились на пары и принялись отрабатывать связки ударов и уклонений. Я на правах «мастера и тренера» прохаживался от одной пары к другой и с удовольствием подправлял положение девичьих ножек, плеч, и талий. И как-то само собой получилось, что возле Татьяны я задерживался чаще, чем возле прочих своих «учеников». Кажется, под конец занятия она что-то такое заподозрила, но виду не подала – по-моему, ей это нравилось. Только играли в серых глазах озорные чёртики, заставляя меня принимать строгий вид и переходить на сугубо официальные выражения, типа: «товарищ Макарьева, примите правильную стойку «Гунбу!» вместо ласкового «Танюша, лапочка, когда становишься в «позу лучника» – переднюю ногу согни в колене, талию прямо, а грудь выпяти… вот так…»
И лёгким, более похожим на ласку, нажимом между лопаток показать, как именно.
Гормоны мои, гормоны… хорошо, что над вами есть сейчас разум далеко уже не молодого мужчины ухитряющегося как-то держать вас в узде. А то ведь, и вправду, взрывное сочетание – с энергией и пылом молодости, на которые накладывается более чем солидный интимный опыт выходца из совсем других времён – да тут все девки будут наши! А это никуда не годится – порядки в коммуне строгие, а в плане «личных отношений», так и особенно. Нам – мне и Лёхе Давыдову – тут ещё жить, а потому наступаем на горло собственной песне и изо всех сил стараемся не обращать внимания на то, на что не смотреть просто невозможно.
Жаль, что поблизости от коммуны нет какого-нибудь городишки, большого села, на худой конец – по бабам бы сбегал. Маленькое сельцо или деревенька не подойдут. Во-первых, выбор не тот, а во-вторых, там всё, как на ладони – и будущую пассию скомпрометируешь в глазах сельских кумушек, и сам огребёшь большого геморроя, когда пылающая праведным гневом родня заявится прямиком к Погожаеву. А оно мне надо?
В-общем, с тренировкой мы кое-как покончили, договорились о следующей. Марк отправился провожать девушек в лагерь, (Татьяна, кажется, надулась) а я, оговорившись неким важным делом, отстал и припустил бегом на озеро. Есть там местечко, где на дне метрах в пятнадцати от берега бьют ключи, и вода, особенно если нырнуть, мало что не ледяная – то, что надо, чтобы успокоить разгорячённую плоть. Что я и сделал, сперва закоченев до мурашек по всему телу так, что пришлось дважды переплыть озерко туда-сюда, хоть как-то восстанавливая кровообращение.
…Нет, с этим точно надо что-то предпринять – и срочно, покуда не дождался каких-нибудь неприятностей…
За попытками унять либидо я ожидаемо пропустил сигнал на подготовку ко сну. В итоге – влетел в палатку пятого отряда в последний момент метеором, вызывающе проигнорировал мрачный взгляд Олейника и его «Явился, не запылился…» и поплёлся к стоящему на улице лотку с рукомойниками – вода туда подавалась из укреплённого сверху чёрного железного бака и к вечеру немного нагревалась солнцем, становясь приятно-тёплой. Когда я вернулся, Марк уже спал, свернувшись под одеялом калачиком; я тоже улёгся и собрался по привычке неспешно обдумать недавние события. Но, видимо, наше путешествие, полное треволнений, самолётной тряски, впечатлений, эмоций, и очень скупо отмерянных часов сна сделали своё дело – я провалился в чёрный, лишённый сновидений колодец, едва только голова прикоснулась к подушке…
С утра жизнь вошла в привычную коммунарскую колею. Звонкая треть побудки, зарядка всем отрядом – «Раз-два, ноги на ширину плеч… - пригоршни воды из остывшего за ночь вода бака над рукомойником, которыми щедро окатывают друг друга хохочущие мальчишки. Обязательный визит дежкома и дэчеэска, придирки к плохо отмытым коленям, неподстриженным ногтям и полу в шатре, который хорошо бы посыпать свежими опилками. Завтрак из полевых кухонь, коптящих жестяными трубами (не забываем о послеобеденном наряде!), сладкая рисовая каша за длинными, врытыми в землю столами, чай – и горн на работу. Пятый отряд весёлой гурьбой направляется на «завод»; Олейник ворчит, пытаясь привести коллектив к порядку, и это ему удаётся – выстроившись в колонну по два, мы немедленно затягиваем «батьку Махно» и в таком виде прибываем на место. Здравствуй, родной сборочный цех, здравствуй, наш вклад в развитие Воздушного Флота, здравствуй, обтирка!
Отсюда все наши приключения – и полёт в Москву, и музей, набитый полупомешанными «новыми тамплиерами», и «дядя Яша» с Гоппиусом - казались если не дурным сном, то чем-то ненастоящим. Я привычно окунал ветошку в жестянку с керосином, отжимал лишнюю жидкость, обтирал лоснящиеся от масла детали, откладывал в сторону, снова смачивал ветошку и процесс повторялся. Есть всё же что-то успокаивающее в монотонной работе, когда ты можешь предоставить рукам возможность действовать механически, без участия разума, а сам улетаешь в сверкающие сферы своего воображения, которому дай только волю – и унесёт неведомо куда…
- Давыдов! Всё мух считаешь?
Это Лёвка Семенченко – сегодня он замещает Олейника на нелёгком посту надсмотрщика, подгоняльщика и инспектора ОТК. Сам комотряда вызван в заводскую контору, и ребята, когда выдаётся свободная минутка, шёпотом гадают, что бы мог означать такой вызов. На нас с марком внимания обращают не больше, и не меньше, чем на других – ну, подумаешь, сбегали ребята в самоволку, не они первые, не они последние.
Я инстинктивно удваиваю скорость движений, едва не опрокинув при этом жестянку с керосином. Особого смысла нет, скорость поступления деталей, требующих обтирки, таков, что я и так справляюсь с их потоком – но производственная дисциплина требует от Лёвки бдительности и окрика. Некоторое время он наблюдает за мной, после чего направляется дальше, выставив напоказ блокнот и химический карандаш, выполняющий в нашем дружном коллективе роль то ли гетманских клейнодов, то ли императорских инсигний. Я провожаю его взглядом и возвращаюсь к прежнему темпу движений.
- Гринберг! Давыдов!
А это уже не Семенченко и даже не Олейник. Незнакомый молодой человек в синем лабораторном халате, в точности таком, какие носили сотрудники Гоппиуса. Из нагрудного кармана торчит карандаш, в руках – бумажка, на которой я разглядел нечто вроде списка фамилий.
- Давыдов Алексей и Гринберг Марк? - «лаборант» дождался наших «да» и «так точно», нахмурился и сделал пометку в своём списке. – Заканчивайте работу, приведите себя в порядок, переоденьтесь, пойдёте со мной. На всё вам две минуты, жду у выхода из цеха.
Мы с Марком переглянулись – тревожно, недоумевающе – и поспешили в подсобку, провожаемые удивлёнными взглядами товарищей по отряду.
…Похоже, жизнь готова выкинуть очередное коленце…
II
Из аэропорта Яков поехал к себе на квартиру. Не на конспиративную, куда он чуть больше суток назад привёз двух подростков, а на свою, где он поселился после возвращения из Закавказья. Там он служил с двадцать четвёртого года, занимая одновременно должности члена коллегии Закавказского ГПУ, уполномоченного Наркомвнешторга по борьбе с контрабандой, и ещё несколько ответственных постов, в том числе, и в советско-турецкой и советско-кавказских миссиях. Тогда же, в августе двадцать четвёртого, он поучаствовал в подавлении антисоветского мятежа, поднятого грузинскими меньшевиками. На рукаве его английского, горчичного цвета, френче, красовались тогда три ромба - знак принадлежности к высшему комсоставу РККА.
Уже к пятому сентября части Красной Армии и ОГПУ разгромили войска «Временного грузинского правительства, сумевшие ранее занять почти всю Западную Грузию. Далее последовали расстрелы – всего к стенке поставили до трёхсот человек, и в решении участи многих из них Яша Блюмкин принял живейшее участие – как и заместитель председателя Грузинского ГПУ, двадцатипятилетний подающий надежды чекист по имени Лаврентий Берия, получившийза подавление восстания орден Красного Знамени.
Надо ли говорить, что ни Яшу, ни упомянутого товарища Берия, ни других участников подавления восстания, вроде Соломона Могилевского, совесть не терзала. С какой стати? Если бы они оказались в роли подсудимых, господа меньшевики и их соратники тоже не колебались бы ни секунды. Такое уж тогда было время – время молодых, нахальных, энергичных и беспощадных. А ещё - не признающих слова «нельзя», как в отношении дела, которому они служили, так и в общении с начальством и своими соратниками. Подобный склад ума и пренебрежительное отношение к общепринятым нормам поведение (его привычка чуть что, хвататься за пистолет стала притчей во языцех, особенно, в московских окололитературных кругах) дорого стоили Якову Блюмкину. Сколько ушатов грязи было вылито на него - начиная с убийства Мирбаха, которое он продолжал считать самым значительным своим деянием, и до работы в Персии и Тифлисе - теперь уж и не сосчитать. В редкие периоды оседлой жизни он селился в Первом Доме Советов (прежде гостиница «Националь») или жил на квартире у кого-нибудь из друзей. И тольков двадцать пятом году, вернувшись в столицу, он озаботился тем, чтобы обзавестись постоянным жильём.
Дом, где он занимал просторную четырёхкомнатную квартиру на пятом этаже, стоял в Денежном переулке. В том же доме, в соседней первой квартире проживал нарком просвещения Луначарский. Яшу подобное соседство ничуть не напрягало – как и само расположение дома, окна которого выходили прямо на здание бывшего германского посольства. Кого другого подобное совпадение заставило бы искать другое жильё, или хотя бы подпортило настроение, но не таков был Яша Блюмкин. Никаких «кровавых Мирбахов» в его глазах не мелькало; он находил даже некоторое удовольствие в том, чтобы сидя на подоконнике, созерцать место своего триумфа.
Ключ – бронзовый, старой дореволюционной работы со сложной двусоставной бородкой – скрежетнул в замочной скважине. Квартира встретила своего хозяина не слишком приветливо – остатками весенней сырости, с которой так и не справились тёплые летние деньки, да затхлым, нежилым запахом, какой возникает в домах, надолго оставленных владельцами без присмотра. Он не был тут уже больше полугода, и даже вернувшись недавно в Москву после очередной константинопольской командировки, он так и не удосужился навестить своё жилище. Но Яшу это не смутило – его вообще мало что могло смутить. Для начала, он распахнул настежь окна, те самые, смотрящие на бывшее германское посольство. Вытащил из портфеля французскую булку, полфунта нарезанной ветчины - перед тем, как поехать домой, он заглянул на Тверскую в Гастроном № 1, бывший Елисеевский, и закупился продуктами, в том числе, и жестянкой хорошего чёрного чая, к которому ещё со времён Персии испытывал слабость. Отыскал в шкафчике на кухне полупустую бутыль керосина, раскочегарил примус, закурил оставшиеся со Стамбула папиросы с турецким табаком, сел к столу и задумался.
Во время недавней своей «командировки» по линии ИНО[9] - Блюмкин оказался в Стамбуле на роли ведущего агента-нелегала с псевдонимом «Живой». Для выполнения задания в его распоряжении имелась своя, никак, никак не связанная с советским Генконсульством резидентура. Яша сам подбирал и тщательно инструктировал этих людей: Льва Штивельмана, он же «Прыгун», легализованный как представитель фирмы, торгующей в Палестине и Сирии автозапчастями; его жену Нехаму-«Двойку», чья легенда была построена на торговле бижутерией по всему Ближнему Востоку (отличное прикрытие для курьера!), а так же её отца Мануса Альтермана («Старца»). Во время краткого визита в Париж по коммерческим делам (сам Блюмкин действовал под личиной персидского еврея Якуба Султан-заде, торговца древними еврейскими книгами, свитками, ритуальными одеждами и предметами культа) он завербовал и пятого члена своей команды, некоего Н. Шина, выходца из России, французского подданного, профессора музыки. В донесении в Москву, Трилиссеру, Яша характеризовал его как человека очень общительного, легко завязывающего связи, способного «проникнуть в любую среду» и привиться там». К тому же «товарищ Шин» имел открытый паспорт на Сирию и Палестину и, прекрасно зная Северную Африку и Ближний Восток, беспрепятственно мог получить визу в страну «конечной цели» и осесть там.
Казалось бы, всё готово для успешного проникновения в Палестину, где раньше дела у советской разведки не ладились. Между тем, работать там было нужно – этот недавно отторгнутый от Турции регион, на территории которого действовал британский мандат, был охвачен незатухающими конфликтами, предоставлял из себя тучные угодья, в почву которых требовалось бросить семена мировой революции. Но тут произошло нечто, не то, чтобы разрушившеепланы агента с оперативным псевдонимом «Живой», но уж наверняка внёсшее в них изрядную толику неопределённости.
Дело в том, что именно в Стамбуле пребывал тогда опальный Троцкий. Некоторое время он жил в здании Генерального консульства СССР, но позже снял небольшую виллу на одном из островов в Мраморном море – оставаться в Константинополе, кишащем белоэмигрантами, для «льва революции» было бы небезопасно. И именно на этой вилле состоялась его встреча с бывшим сотрудником его секретариата, ныне резидентом советской разведки, Яковом Блюмкиным.
Яша никогда не скрывал своего особого отношения к Троцкому, и Лев Давыдович прекрасно был об этом осведомлён. Положение сложилось весьма двусмысленное – с одной стороны, Блюмкин не имел прямого распоряжения руководства наладить связь с изгнанником, но с другой – Трилиссер, инструктируя агента «Живого» перед отбытием, посоветовал «приглядывать за нашим выкидышем». Это можно было рассматривать, как руководство к действию, а то и прямое распоряжение, если бы рекомендация была дана в письменном виде, или хотя бы в присутствии третьего лица. Но «Старик» (под этим псевдонимом проходил в оперативных документах сам начальник ИНО) был слишком хитроумен и острожен, и никаких следов та беседа не оставила – кроме смятения, зароненного в душу Яши, и без того испытывавшего симпатию, а, пожалуй, что и трепет перед изгнанником. Надо полагать, и сам Меир Абрамович не забыл письмо «Блюмкина», присланное из Германии, куда его ненадолго занесли книжно-коммерческие гешефты Якуба Султан-заде.
«Высылка Троцкого меня потрясла. — писал тогда Блюмкин. - В продолжении двух дней я находился прямо в болезненном состоянии. Самая высылка его за границу рассматривалась мной, прежде всего, как незаслуженная угроза его существованию. Моей первой реакцией было ехать из Германии, где я находился, назад в Константинополь. Однако, преданный делу, я довел до конца свою работу… и вернулся в Константинополь 10-го апреля».
Понимал ли начальник Иностранного отдела ОГПУ, перед каким непростым выбором он ставит своего подчинённого? А если да – то рассчитывал ли он, что Яша, встретившись с Троцким, снова попадёт под могучее влияние его личности и затеет двойную игру, или всё же надеялся, что агент «Живой» сохранит верность пролетарскому долгу? Ответов не было ни тогда, ни сейчас – так что Яше действительно было о чём поразмыслить. Контакты с самим Львом Давыдовичем и его родственником, Николаем Седовым, выполнявшим роль курьера, могли не попасть в поле зрения советского Генконсульства в Стамбуле – но с тем же успехом могло произойти и обратное. А если так, то отмолчаться, прикрываясь оперативной необходимостью, не получится, и он обязан доложить о связи с изгнанником Трилиссеру. Тем не менее, Яша провёл в Москве уже почти неделю, не раз встречался с начальником ИНО, обсуждал с ним очередное своё задание - но до сих пор ни словом не обмолвился об этом пикантном обстоятельстве.
Поводов для беспокойства, таким образом, было предостаточно, и от некоторых из них отчётливо тянуло могильным душком. Шутки шутками, а заигрываний с опальным «львом революции» Блюмкину могли и не простить, сколько ни гнал он от себя эту малоприятную мыслишку. И, тем не менее, мысли его постоянно сворачивали совсем на другой предмет.
Марк Гринберг и Алёша Давыдов. Сын эмигранта, чудом спасшийся от арабских убийц в Иерусалиме, имальчик из семьи телеграфиста с КВЖД, чья семья погибла в результате нападения хунхузов. В чём-то похожие судьбы и совсем непохожие характеры – и оба оказались на Яшином пути в тот самый момент, когда надо принимать очередное судьбоносное, без всяких преувеличений, решение. Случайность? В это можно было бы поверить, если бы не нейроэнергетическая лаборатория, вокруг которой и закрутилась эта история.
Сотрудничество Якова Блюмкина с детищем Александра Барченко Бокия началось достаточно давно. И в Персии, и на Ближнем Востоке, и в Монголии, куда он был откомандирован распоряжением организационно-распределительного отдела ЦК ВКП(б) осенью двадцать шестого года. Всякий раз, отправляясь в подобную командировку, Яша уделял некоторое количество своего времени и энергии поиску древних, порой, невероятно древних свитков, книг, инкунабул… и, конечно, артефактов. Первого, то есть времени, ему всегда не хватало, зато второго было в избытке – потому и усилия порой давали неплохие результаты.
Сам Яша относился к эзотерическим игрищам коллег с некоторой иронией, но отказывать Глебу Бокию, Агранову и покровительственному им Барченко поводов не имел. А потому – был в курсе ведущихся оккультных и нейроэнергетических изысканий и при случае оказывал посильную помощь. Например, наводил кое-какие справки, по большей части, на Ближнем Востоке и на Тибете, где интересом к схожим предметам и темам для изысканий уже успели отметиться англичане и немцы. Кроме того, ему случалось направлять на экспертизу перспективных подростков, если таковые попадались ему на пути - Гоппиус почему-то сосредоточился на пробуждении «скрытых возможностей мозга» именно у подростков. Так в итоге и вышло с Марком Гринбергом, сыном старинного Яшиного приятеля, осевшего в начале двадцатых в Палестине, и которого собирался привлечь к активной работе.
Второй же мальчик, Алексей Давыдов был ему совершенно незнаком, если не считать, разумеется, нескольких бегло просмотренных страниц в личном деле. Впервые Блюмкин увидел его лишь возле музея Кропоткина, но накрепко запомнил холодную дрожь, пробежавшую тогда вдоль его позвоночника. ощущение он тогда испытал. Англичане называют его «Someone is walking over my grave» - «словно кто-то прошёл по моей могиле» - и Яша звериным своим чутьём понял, что в данном случае ассоциация эта била, что называется, «в десятку». А значит, выпускать из виду обоих подростков (не зря же Марк оказался в этой истории тесно связан с Давыдовым?) ни в коем случае не стоило.
Оставалось собрать о мальчиках как можно больше сведений. Насчёт Марка Гринберга и его прошлого Яша знал достаточно, а вот с его приятелем дело обстояло иначе. Попытки выяснить, каким образом мальчишка попал в лабораторию, мало что дали. Выяснилось только, что его прислали согласно разосланного Спецотделом циркуляра - причём сам Гоппиус, изучив сопроводительные бумаги и лично переговорив с Алёшей Давыдовым, вообще усомнился в том, что данный «материал» представляет интерес для его работы. Он попросту не понял, почему мальчика сочли подпадающим под условия, изложенные в циркуляре – сколько-нибудь выраженные способности у него отсутствовали, а то, что было вписано в «сопроводиловку» походило на откровенную липу. Видимо, кто-то «на местах» захотел заработать себе «галочку», вот и прислал первого попавшегося подростка из ближайшего детприёмника и сочинил для обоснования этого подходящую историю. Москва далеко, и даже если там этот финт раскусят, то всегда можно оговориться рвением или превратно понятыми пунктами циркуляра.
Беседа с самим Алёшей тоже мало что дала Блюмкину – кроме, разве что, стойкого впечатления, что мальчишка далеко не так прост, каким хочет казаться. А значит, решил Яша, пусть оба поживут пока в своей коммуне, под бдительным присмотром Гоппиуса. Их время ещё придёт, а пока стоит выбросить Марка и Алёшу из головы, и заняться вещами позлободневнее.
Чайник на шипящей керосинке зафыркал, заплевался паром, смешанным с брызгами. Яша схватил его за ручку, обжёгся и принялся, шипя и скверно ругаясь по-турецки, шарить по кухне в поисках полотенца. Нашёл, набулькал крутого кипятка в фаянсовый с цветочками чайник, оставшийся от прежних хозяев квартиры, сыпанул заварки из круглой жестянки, раскрашенной яркими картинками со слонами, пальмами, пароходами и смуглыми индусами в чалмах. И совсем было взялся резать ветчину для бутербродов – как вдруг осознал, как мучительно хочется плюнуть на все эти холостяцкие деликатесы и засесть на вечер и половину ночи в каком-нибудь знакомом с прежних разгульных годков местечке. Вроде знаменитого «Кафе поэтов», где он когда-то частенько бывал в компании Бурлюка, Маяковского и футуриста Кручёных. Или в прогремевшем двумя годами позже "Домино", с которым тесно был связан весь «кафейный» период российской поэзии - когда, по словам одного из завсегдатаев этого почтенного заведения, «денег на печать стихов не хватало, а поэтов и гениев было пол-Москвы». Яша усмехнулся, вспомнив намалёванную художниками-футуристами вывеску кафе, над которой весь второй этаж растянулась другая, на которой черными огромными буквами по белому фону значилось: "Лечебница для душевнобольных".И, конечно же, знаменитое «Стойло Пегаса», которое основало сообщество имажинистов "Ассоциация вольнодумцев" во главе с Есениным, Мариенгофом и Шершеневичем…
Но увы, это невозможно. Давным-давно закрылись и «Домино» и «Стойло». Есенин четыре года назад влез в петлю в питерском «Англетере»; Анатолий Мариенгоф вслед за женой-актрисой тоже перебрался в бывшую столицу, однако вешаться не стал – поступил в заведующим сценарным отделом в «тамошнее отделение «Пролеткино» и удостаивал Москву лишь редкими посещениями. Что же касается Бурлюка, то признанный «отец русского футуризма» чудом избежав расстрела за участие в левоэсерском мятеже, уехал с гастролями в Сибирь, добрался до Владивостока, в двадцатом эмигрировал в Японию, а потом и в САСШ, где и осел надолго. Прочих завсегдатаев литературных кафе жизнь тоже изрядно разбросала, и Яша понимал, что столкнувшись с кем-нибудь из них сейчас, он увидит совсем других людей. Подтверждением тому была недавняя встреча с Маяковским, когда тот в присутствии журналиста Кольцова попрекнул его работой в секретариате Троцкого. Нет уж, лучше он ограничится бутербродами или отправится в какой-нибудь приличный ресторан – благо их даже теперь, на излёте НЭПа в Москве было пруд пруди.
Заодно, прикинул Яша, можно будет без помех обдумать новое задание, на которое намекал Трилиссер. Здесь, на квартире слишком много помех: старая пыль, старые воспоминания, старые тени по углам, один вид из окна на бывший особняк Берга чего стоит! Между тем дело намечалось серьёзное – большая поездка по Ближнему Востоку с целью закрепления внедрённой агентуры и проверки их готовности к новым делам. Добираться до места – как и возвращаться – предстояло через Стамбул, и вот этого-то Блюмкин опасался больше всего.
Читать бесплатно другие книги:
