Хранить вечно. Дело № 1 Батыршин Борис
- И ты собираешься составить мне компанию? – «писхологиня» немедленно включилась в предложенную игру. – Я, честно говоря, ещё не решила, хочу ли я туда…
И кивнула на афишу с усатым типчиком.
Что ж, красивая женщина имеет право на маленькие капризы – хотя бы и в масштабах райцентра. Я заозирался. «Парижская кофейня «Бон», чей уровень сервиса я имел возможность оценить, спасительно маячило на углу улицы.
- До начала сеанса ещё полчаса. Давайте посидим, выпьем кофе, а вы пока определитесь со своими планами. Билеты я всё же возьму - а то вдруг вам всё же захочется?..
- А если не захочется? – в глазах её промелькнули задорные чёртики. – Деньги же пропадут...
- Как-нибудь переживу. Так вы согласны?
Вместо ответа она взяла меня под руку. Я просунул две смятые бумажки в фанерное окошко кассы, получил в обмен два квитка из серой бумаги со слепым текстом и горсть медяков, после чего мы направились к «парижской кофейне». На нас оглядывались, парень в рабочей тужурке и мятом картузе завистливо сказал приятелю: «Во коммунарские гуляют! Какую нэпманскую фифу оторвал! Нам бы с тобой, Петро, такую…» Я сделал вид, что ничего не слышал, за что был вознаграждён лёгким пожатием ладони, продетой под мой локоть.
…А жизнь-то, похоже, налаживается!..
В кино мы всё-таки попали – правда, пробыли там недолго. Первую, осторожную, разведку боем я провёл ещё в кофейне, нежно сдав ручку моей спутницы. Ответом было лёгкое движение тонких пальцев – идёт дело, идёт!
В здешних кинотеатрах, оказывается, не было пронумерованных мест, и я решительно увлёк «психологиню» на последний ряд – в иные времена там располагались «места для поцелуев». И не ошибся, как выяснилось – рабочая молодёжь и прочая малокультурная публика оккупировала передние ряды, лузгала семечки, дымила вонючими папиросками и громко комментировала происходящее на экране к возмущению прочих зрителей.
Нас, впрочем, всё это мало интересовало, как и происходящее на экране. Не успели промелькнуть титры (фильм ожидаемо оказался немым),как мы от пожатий пальцев перешли к поцелуям – лёгким, а потом и самым откровенным, взасос, «с язычком». Дальше – больше: моя ладонь легла на обтянутое тонким шёлком колено и, не встретив противодействия, медленно поползла вверх. Выше, выше… женщина коротко вздохнула, и слегка раздвинула ножки, позволяя мне перенести боевые действия на внутреннюю часть бедра. А когда пальцы ощутили женский жар, она чуть отстранилась, прервав поцелуй, и хрипло прошептала:
- Я снимаю комнату тут, неподалёку. Хозяйка уехала к родне в деревню, и если ты не горишь желанием досмотреть это до конца…
Ещё один плюс заднего ряда – он был заполнен хорошо, если на треть, потому обошлось без злобного шипения и ругани зрителей, которым я отдавил в темноте ноги. Мы выбрались из зала – подростковые гормоны Лёхи Давыдова бушевали, отчего в галифе у меня сделалось тесно, а руки дрожали – и вышли на улицу. Несмотря на охватившее меня нетерпение, я всё же сообразил сделать крюк и навестить расположенный в соседнем здании коммерческий магазинчик.
...Шампанское «Абрау-Дюрсо», коробка шоколадных конфет московского «Красного Октября» (бывшее товарищество «Эйнемъ»), жестянка с консервированными персиками – гуляем!..
- От тебя пахнет вином. – сонным голосом сообщил Марк. – И духами. Женскими. Ты бы пошёл, умылся, что ли…
- Не завидуй так громко. – буркнул я. - И вообще, кому тут охота ко мне принюхиваться?
От города пришлось добираться пешком, так что в коммуну я попал только к трём часам ночи. К счастью, полог палатки оказался не зашнурован (уж не Марк ли позаботился?), и внутрь я проник, не издав ни единого шороха.
- Татьяне, например. – ответил Марк. – Завтра, с утра, как возле умывальника встретитесь. Она, кстати, после ужина тебя искала, меня расспрашивала…
Я сел на койку, нащупал подушку – в палатке было хоть глаз выколи, - и стал стаскивать башмаки.
- А ты?..
- А что я? Сказал, как есть, что задержался в городе и будешь к отбою. Или немного позже.
- Ну, спасибо тебе, добрый фей! – я едва сдержался, чтобы не выругаться во весь голос. - Вот уж не думал, что лучший друг меня заложит!
- Это я-то? – возмутился он. – А кто Олейнику наплёл, что тебя срочно, без промедления, вызвали в «Особый корпус»? Кто про учителя Лао ему втирал?
…Что ж, если Олейник поверил этой сказочке - рапорта на СК по поводу опоздания, как и нарядов вне очереди, не будет. А куда он денется, если подумать? Поверит, как миленький – проверить-то невозможно, разве что, поднимать шум на всю коммуну и запрашивать через Погожаева, на самом ли деле «спецкурсант» Давыдов привлекался для внеурочных ночных занятий?
- Ну-ну, я ж не всерьёз. – сбавил я обороты. - Спасибо, конечно, а сейчас давай спать, а? Вставать ни свет ни заря...
VII
За последующие за вылазкой в город две с половиной недели я встречался с Еленой Андреевной всего дважды. Оба раза это происходило в привычной обстановке отдельного класса, где она вела со мной обычные душеспасительные беседы. И оба раза мне до боли сами-знаете-где хотелось подхватить её на руки, усадить на стол, задрать к поясу элегантную узкую юбку, раздвинуть ножки, обтянутые заграничным шёлком – грубо, решительно, - и…
Увы, пришлось сдерживаться – во-первых, она с самого начала обозначила дистанцию, умело уклонившись от поцелуя а во вторых… Ну, не сочеталась эта великолепная, немного в стиле «нуар» женщина с пошлейшим офисным перепихоном. Так что мы ограничились многозначительными взглядами, лёгкими прикосновениями ножки к моему бедру под столом и невысказанным вслух предложением немного потерпеть.
Был ещё и третий момент, способный при иных обстоятельствах поумерить мой эротический пыл – я никак не мог решить, делает ли она это по собственному желанию, или, так сказать, «по долгу службы»? По всему выходило, что второе, и это, конечно, могло бы послужить ледяным душем для романтически настроенного юноши, вроде моего реципиента. Но я-то давно не юноша, и уж точно не романтически настроен, во всяком случае, в душе – а, следовательно, подобными комплексами не страдаю. Случилось такое вот внезапное и, безусловно, приятное приключение – вот и хорошо, надо брать от жизни всё, потому как завтра может быть поздно…
А в середине третьей недели нас вызвал Гоппиус. Зашёл прямо на занятия по топографии, коротко переговорил с преподавателем и предложил следовать за ним. И не сказал ни слова, пока мы не покинули территорию, прилегающую к «»особому корпусу» и не углубились достаточно в лес по узкой тропинке. И только тогда остановился и обернулся к нам.
- Так, молодые люди, у вас очень мало времени, а потому – давайте-ка обойдёмся без ненужных вопросов. Сейчас вы, не заходя в класс, отправляетесь в лагерь, переодеваетесь и покидаете территорию коммуны. Желательно – так, чтобы вас никто не видел. Сумеете?
Я кивнул. Задачка не из числа заковыристых: обойти озеро и, дав полуторакилометровый крюк, выйти на шоссе, минуя ворота с вывеской «Детская трудовая коммуна имени тов. Ягоды». Остаться незамеченными тоже особого труда не составит – утро, все заняты делом, кто в цехах, кто в классах «особого корпуса»,. Где обычно находятся дежурные и дневальные мы давным-давно выучили наизусть, и без труда сумеем избежать нежелательных встреч.
…Вот только…
- Кого надо, я предупрежу о вашем отсутствии. – опередил мой вопрос Гоппиус. - На этот счёт можете не беспокоиться, претензий к вам не возникнет. Для остальных вы все двое суток будете находиться в спецлаборатории, участвовать в особой опытной программе.
- А как мы… - начал Марк, но я его перебил.
- «Все двое суток», значит? То есть в коммуну мы сегодня не вернёмся И где мы их на самом деле…
- Я же просил воздержаться от вопросов! – Гоппиус неприязненно поморщился. – Доберитесь до города, надеюсь, это для вас проблем не составит. В гостинице «Харьковская» вас будет ждать… - тут он внимательно посмотрел на Марка, - …вас будет ждать известный вам человек. Он всё вам подробно объяснит и всё устроит.
Мы с Марком переглянулись.
… «Дядя Яша»? Похоже, что он - больше, вроде, некому вызывать нас на встречу, да ещё и с соблюдением правил конспирации…
- И одна просьба напоследок…
Гоппиус стащил с носа очки и принялся протирать их большим клетчатым платком.
– Постарайтесь отнестись ко всему, что вам скажут, предельно серьёзно. Поверьте, от этого очень, очень многое зависит.
Никогда ещё Яша не возвращался домой в состоянии такого душевного раздрая. Даже после недолгого пребывания в Персии, закончившегося тем, что его попросили оттуда чуть ли не взашей. Даже после провальной командировки в Монголию, где он не только не сумел найти золото барона Унгерна, но ещё и испортил отношения решительно со всеми – и с монголами, и сотрудниками советской дипмиссии, и даже со своими коллегами из ОГПУ, помогавшими ставить в этой стране службу безопасности. Правда, там было недолгое, но чрезвычайно плодотворное знакомство с Николаем Рерихом, ну так ведь и из Персии он уехал не совсем с пустыми руками. Личина персидского купца, торговца старинными еврейскими книгами Якуба Султан-заде, на которой держалась вся его деятельность в Турции и на Ближнем востоке – прямой результат приобретённых там связей. Но сейчас…
Многие в Москве были осведомлены о его отношении к опальному «льву революции». Когда-то Яша даже работал у него в секретариате – в частности, формировал музейную экспозицию и собирал документы, посвящённые знаменитому бронепоезду Троцкого. Его изгнание из СССР оказалось для Яши тяжким ударом, однако он сумел как-то откреститься от подозрений в прямом сотрудничестве, хотя, уже будучи в Константинополе, несколько раз пересекался со Львом Давыдовичем и его сыном, Львом Седовым. И теперь даже самому себе не мог в точности сказать: выполнял ли он при этом негласное поручение Триллисера приглядывать за изгнанником, или, наоборот, был им перевербован? Яша и сейчас не до конца понимал (что случалось с ним крайне редко), что заставило его при встрече с Троцким рассказать о полученном задании - личное ли обаяние бывшего вождя, идейные соображения, или нечто другое? Так или иначе, эти встречи, организованные якобы по устному распоряжению начальника ИНО позволяли поддерживать с изгнанником постоянный контакт. Взамен Лев Давыдович получал канал связи со своими сторонниками в СССР. И действовать тут можно было по принципу «и нашим и вашим» - например, переправлять через границу некоторую часть денег, литературы и инструкций так, чтобы об этом заведомо стало известно чекистам. Другую же часть при этом доставлять уже с соблюдением всех правил конспирации и именно тем, кому она предназначалась - причём курьер оставался бы вне подозрений, как выполнявший задание ГПУ.
Так-то оно так, но… всё это означало даже не «двойную», а уже «тройную» или даже «четверную» игру, поскольку к повседневным заботам коммерсанта и резидента советской разведки прибавились ещё и обязанности как приставленного к Троцкому наблюдателя, так и агента самого Троцкого в СССР. И уж чего-чего, а душевного равновесия такая ситуация никак не добавляла. Всё было слишком зыбко, слишком неясно, слишком запутанно – и стало ещё запутаннее, когда перед отъездом из Константинополя Троцкого передал Яше несколько статей Льва Давыдовича, а так же две книги, которые Яша должен был вручить в Москве жене или сводной сестре Седова. Книги эти были не простые, а с секретом: в каждой на нескольких станицах особым химическим раствором было написано послание. И вот как поступать с ними – передать по назначению, или отдать Трилиссеру, и пусть делает с ними что захочет – Яша никак не мог решить. Зато ясно понимал, к чему могут привести эти игры, в которые он, похоже, заигрался окончательно.
Первый нервный срыв случился с ним уже после отбытия из Константинополя – по иронии судьбы, на борту парохода «Ильич», куда его пришлось доставлять скрытно, под видом заболевшего матроса. И вот, после двух с лишним месяцев нечеловеческого напряжения, подозрений слежки и постоянного ожидания провала он вдруг оказался среди своих, советских людей, мог, ничего не опасаясь, говорить по-русски, и к тому же не надо сдерживать себя в плане выпивки – и «поплыл».
И как поплыл! Яшу, и так-то склонного к хвастовству и позёрству, понесло, не хуже, чем Остапа Бендера на знаменитом заседании васюкинского шахматного клуба. Он намекал морякам, что им выпала великая честь – везти домой его секретную персону, выполнявшую важное задание за границей. Обещал своё покровительство, если таможенники в порту вздумают цепляться, сыпал рассказами «из жизни тайного агента», полными леденящих кровь подробностей; уверял, что занимался переброской оружия в Сирию и Палестину – «для друзей нашей страны» - и всё это время пил, пил, пил. Он даже предложил одному из новых знакомцев войти в боевую группу, которую он якобы набирает из надёжных людей для «особой миссии» – причём «избранным» оказался ни кто иной, как председатель судового комитета.
Опомнился Яша только когда сошёл на берег в Одессе, и только тогда понял, что натворил. Но – слово не воробей; сомневаться в том, что кто-нибудь из его слушателей-собутыльников уже строчит донос в органы, не приходилось. А значит, предстояло делать то, что он за эти годы освоил в совершенстве – выкручиваться, спасая свою голову.
И ещё кое-что. Мальчишки в коммуне имени Ягоды. Марк Гринберг и Алёша Давыдов, а если уж совсем по-честному – то только этот, второй. И книга, та самая, из-за которой так возбудился тогда Барченко - Яша ведь решил её придержать, спрятать в недоступном месте, имея в виду поторговаться со старым оккультистом и интриганом. Зачем, из-за чего предполагался торг? Выйти с помощью Барченко на его прямого покровителя Бокия и приобщиться к загадочным даже для коллег по ОГПУ играм «спецотдела»? Или заполучить какой-то особый козырь, способный сыграть, когда всё остальное уже потеряет смысл? Яша и сам толком не знал, подозревал только, что это может оказаться небесполезным – и небезопасным.
И вот – нате вам, доторговался! Книга потеряна, досталась самому серьёзному противнику из всех, англичанам. Чёртовы островитяне собаку съели на поисках и изучении древних текстов и артефактов; в этом они по-настоящему первые в мире, что бы ни воображали о себе сумрачные романтики из германского «общества Туле». И то, что Барченко именно англичан подозревал в тайных изысканиях у Сейдозера – ох, как не случайно…
Что было в этой книге, Яша не знал и даже не догадывался. Знаний языков не хватало, исторического образования. Всё, что он имел на эту тему – кое-какая информация, проходившая по разным каналам ОГПУ касательно оккультных, эзотерических и прочих теософских обществ, действующих на территории СССР. Кроме этого, правда, были и беседы с Николаем Рерихом, и всё то, что ему пришлось усвоить, чтобы выдавать себя за тибетского монаха… но где Тибет, а где Сейдозеро с его следами древней Гипербореи?
Хотя тот же Рерих полагал, что это расстояние не так уж и велико – недаром ведь на его картинах виды Гималаев соседствовали с пейзажами русского Севера…
И всё же – мальчики… Интуиция Яши, прямо-таки вопиет о том, что Алёша Давыдов что-то знает об ожидающей его судьбе. Он не раз пытался заговаривать с Гоппиусом о присущих ему «особых способностях», намекая, наводя на мысль о таланте ясновидца – и не добился ровным счётом ничего. Учёного занимал лишь феномен загадочной ауры подростка, да странного влияния, который тот оказывал на капризное лабораторное оборудование. Барченко же, признающий только теоретические изыскания, в детали вникать не желал: «вот как выяснится что-то конкретное, тогда и обсудим, а пока – к чему гадать на кофейной гуще?»
А значит, решил Яша, надо браться за дело самому – и не откладывая ни на минуту. Он уже намекнул мальчишкам на возможное сотрудничество в будущем – чем вам не повод для визита и серьёзного разговора? Если интуиция его не обманывает, и Давыдов действительно способен заглянуть в будущее – его, Яшино, будущее – значит, следует вытянуть это из него любым способом. И если единственным таким способом станет предельная, невозможная для Яши откровенность – что ж, придётся пойти и на это. Жизнь важнее – а внутреннее чутьё прямо-таки вопило, что на карту сейчас поставлена именно его, Яши Блюмкина, жизнь…
В Москву он решил не заезжать – благо, Харьков был по пути. Регулярным рейсом «Укрвоздухпути» он долетел из Одессы до столицы советской Украины, в тот же день связался по заранее обговоренным каналам с Гоппиусом и попросил как можно скорее устроить встречу с Давыдовым и Гринбергом. Для этого он снял квартиру в городе, куда и собирался вести своих юных собеседников после встречи в гостинице. О чём он будет с ними говорить, как выстроит беседу, Яша пока не знал. Да это пока и неважно – Яша, преклонявшийся перед гением Бонапарта, целиком разделял мысль, высказанную однажды маленьким корсиканцем: «Главное - это ввязаться в бой, а там будет видно…»
- И чем же мы можем вам помочь, Яков Григорьевич?
Я покосился на Марка – он сидел молча, бледный, серьёзный.
- Видишь ли, Алёша… - собеседник откашлялся, как мне показалось – чтобы хоть немного потянуть время. – Я мог бы ответить, что получил доктора Гоппиуса шефа сведения касательно ваших «особых способностей», и они меня заинтересовали. В сущности, это не было совсем уж ложью, но… Нет. Дело совсем в другом.
- А в чём же тогда? Ладно, Марк, вы давно знакомы с его семьёй, вытащили его из Палестины… но меня-то знаете без году неделя. Так зачем я вам понадобился?
Дядя Яша развёл руками. Жест этот сопровождался улыбкой, которую можно было бы назвать беспомощной – если бы речь шла о ком-то другом. Но только не об этом человеке, опасном, как кобра, хитром, расчётливом, безжалостном, и даже сейчас, на краю пропасти (о чём он, похоже, догадывается), не собирающемся сдаваться. И вместе с тем – полным того удивительного обаяния, которое сопровождает понятие «авантюрист», и неважно, о ком идёт речь – о кинематографическом Индиане Джонсе, о книжном Остапе Бендере, или о полумифическом графе Калиостро. Смело можно сказать: наш «дядя Яша» стоит всех троих, вместе взятых, и ещё останется…
Он и в самом деле выглядел далеко не лучшим образом – осунувшийся, с глубоко запавшими глазами, заново отросшей козлиной бородкой. Казалось, его крепкая фигура как-то сдулась, потеряла в габаритах. Да, непросто пришлось «дяде Яше» в последнее время – а теперь, значит, он тащит в свои проблемы нас с Марком? И почему это совершенно не вызывает у меня протеста?
- Будем считать, что это интуиция. – ответил он. - Видишь ли, Барченко сказал вам правду – англичане и немцы действительно готовят в своих оккультных тайных школах детей – а эти господа ничего просто так не делают. А если верить тому, чо я узнал о вас двоих – вы на голову выше ваших…м-м-м… однокашников. Так к кому же ещё мне обращаться?
Он по-прежнему не был откровенен до конца, и это ясно читалось – во взгляде, в интонации, в мелкой моторике рук.
- Кто приказал убить моего отца? – спросил вдруг Марк. – Только, пожалуйста, не ссылайтесь как в тот раз, на секретные сведения! Покане ответите, мы вас слушать не будем. Я – так уж точно.
Я едва не поперхнулся от неожиданности, и тут же понял, что мой друг прав. Сейчас только так и надо: прямо, в лоб, и чтоб никаких недомолвок.
Невыносимо долгие полминуты «дядя Яша» и Марк мерили друг друга взглядами. Потом наш собеседник пожал плечами – и отвёл глаза. Я едва сдержал победный возглас.
…ну, Марк, ну, молодчина! Эдакого волчару одолеть в поединке характеров!..
- Во время прошлогоднего визита в Палестину мы с твоим отцом должны были спрятать от чужих глаз одну книги. В детали вдаваться не буду, поскольку сам не вполне могу оценить её важность. Скажу только, что в затылок нам дышали ещё, как минимум, две группы – англичане и, кажется, немцы. И когда я перед отъездом в СССР спрятал эту книгу они, не имея возможности добраться до меня, решили свести счёты с твоим отцом. А возможно, они хотели захватить его живым, для допроса, причём не одного, а вместе с тобой – сын, знаешь ли, отличный рычаг давления на несговорчивого отца. Но немного не рассчитали: для выполнения грязной работы наняли шайку арабов, а те, как водится, слегка перестарались, напрочь сорвав планы своих нанимателей. В итоге, книгу они упустили – и достали её только теперь, в доме ребе Бен-Циона, где она и хранилась всё это время. Моя вина…
При этих словах Марк поёжился. Страшно, конечно – оказывается, их с отцом ждала тогда куда более страшная участь. Что-что, а пытать на Востоке умеют, а уж для большевистского тайного агента, к тому же еврея по крови, и его отпрыска наверняка приготовили нечто особенное...
«Дядя Яша» тоже заметил это и положил руку Марку на плечо в успокаивающем жесте.
- Я очень рад, что тебе удалось спастись. Поверь, Марк, мы ещё предъявим счёт господам альбионцам. Да и дело с книгой нехорошо бросать на полдороге.
- А ведь он мне нравится, вдруг понял я. Да, убийца, да, авантюрист и мошенник высшей пробы, но нравится, и всё тут! И даже не в обаянии тут дело – что-то на уровне подсознания упорно талдычит, что моя судьба в этом мире накрепко связана с этим человеком. А значит – надо попробовать сделать так, чтобы он хотя бы пережил этот год. Но сперва стоит кое-что прояснить.
- Ещё один вопрос, Яков Григорьевич. Что это за книга, из-за которой разгорелся весь сыр-бор? Ни за что не поверю, что вы не знаете хотя бы самой малости.
Он поднял на меня глаза.
- Может быть, позже Алёша? Это длинная история.
- ничего, мы никуда не торопимся.
«Дядя Яша» явно хотел ответить, что у него, в отличие от нас, времени не так много – но, видимо, что-то в моём голосе подсказало, что лучше будет уступить.
- Что ж, тогда слушайте. Надеюсь, не надо предупреждать, что всё сказанное должно остаться строго между нами?
Книга, о которой шла речь, попала к нашему собеседнику из коллекции знаменитого собирателя-букиниста Гинцбурга. Когда готовилась операция советской разведки на Ближнем Востоке, множество старинных фолиантов и свитков было изъято из научных библиотек – и всё для того, чтобы обеспечить «персидского торговца еврейскими книгами» первоначальным обменным фондом. Протесты музейных работников при этом во внимание не принимались – в лучшем случае, им обещали вернуть книги позже, когда необходимость в них отпадёт.
Поскольку большую часть клиентуры Якуба Султан-заде составляли богатые собиратели раритетов из Европы и САСШ, каждую из книг необходимо было подвергнуть экспертизе, причём не в СССР, а на Западе – никто не собирался раскрывать истинное происхождение «товара». Так книга и попала в руки одного знатока древних рукописей, работавшего с крупным венским антикваром Эрлихом. И вот тут-то начались пугающие странности.
Эксперт – восьмидесятилетний профессор Берлинского университета, еврей по происхождению – проработал с книгой всего два дня. На третий Яша, зашедший к нему на квартиру (профессор предпочитал работать дома) обнаружил его повесившимся в собственном кабинете. Книга была раскрыта на письменном столе, причём её пергаментным страницы были явственно опалены, словно их пытались поджечь, но потерпели неудачу. Рядом, в пепельнице, ещё дымилась горка пепла – надо полагать, записи, сделанные во время изучения книги – и записка тёмного и зловещего содержания. В ней покойный профессор заклинал любым способом уничтожить «источающий зло том», пока тот не обернулся ужасающими несчастьями для всего человечества…
Разумеется, Яша, донельзя озадаченный таким поворотом событий, ничего подобного делать не стал. Он сжёг записку в той же пепельнице, забрал книгу и убрался прочь. Труп профессора нашли только через три дня (он вёл нелюдимый образ жизни) и приписали самоубийство душевной болезни. Книгу же Яша после зрелых размышлений снял с торгов и забрал с собой в Палестину – где развернулся уже новый акт этой трагической и замысловатой истории.
Когда «Дядя Яша» заговорил об «источающем зло томе», я едва сдержал скептическую усмешку. Очень уж это напоминало историю «Некрономикона» от первой и до последней страницы выдуманную Говардом Лавкрафтом – уж не у него ли Яша Блюмкин почерпнул этот образ? А что, вполне логичное предположение: я не слишком хорошо знаком с биографией американского фантаста, но, по-моему, и «Зов Крулху», и «Дагон» и многие другие его произведения к текущему, 1929-му году уже увидели свет. По-английски нас собеседник Блюмкин читает сносно, и вполне мог проглотить на досуге один из журнальчиков, где публиковались эти рассказы. Впрочем, вряд ли – при жизни писатель был почти неизвестен за пределами Штатов, упомянутые журнальчики относились к категории не самых популярных, а в Америке «дядя Яша» ни разу не был. Разве что, рассказал кто-нибудь из знакомых?
А с другой стороны – повесившийся профессор, страшная смерть отца Марка и иерусалимского Раввина. Не выдумал же он всё это? Нет, тут надо разбираться и разбираться – и вдвоём с Марком нам эту задачку нипочём не осилить. А значит без «дяди Яши» нам теперь никуда.
- При чём тут Барченко? – спросил я. - Вы, кажется, упоминали, что он тоже заинтересован в этой книге?
«Дядя Яша» кивнул.
- Прежде, чем прятать книгу у ребе Бен-Циона мы с твоим отцом, Марк, сфотографировали несколько её страниц – просто так, на всякий случай. Оказавшись в Москве, я показал отпечатки Барченко – и вы бы видели, в какое он пришёл неистовство! Умолял меня бросить всё и немедленно возвращаться за книгой, обещал пойти к самому Бокию, чтобы он распорядился… Я едва уговорил его немного подождать.
- А зачем она была ему так нужна – вы не знаете?
- Понятия не имею. Пытался расспрашивать, но он заговорил на своём птичьем эзотерическом языке, и я мало что понял. Но книга для них с Гоппиусом крайне важна, это несомненно. А значит, ребята – и для нас с вами.
Повисла пауза, на этот раз – долгая, на несколько минут. Оба мои собеседника не сводили с меня тревожных, ожидающих взглядов – будто именно за мной должно остаться сейчас покледнее слово, окончательное, главное решение.
…А может, так оно и есть?...
- Ладно, будем считать, что вы убедили нас в своей искренности. – сказал я. – Если мы сможем вам чем-то помочь – будем рады. Только вы уж меня сначала выслушайте, и постарайтесь не задавать вопросов. Я отвечу, конечно – но только не сразу. И ты, Марк, тоже постарайся не удивляться… или, хотя бы удивляйся молча. Лады?
«Дядя Яша» посмотрел на меня в упор, дёрнул упрямо уголком рта – и кивнул.
VIII
Оказавшись в Москве, Яша с головой погрузился в хитросплетения борьбы с разного рода «уклонами», которым с увлечением предавалась партийная верхушка страны. Многое из того, что творилось тогда, находило живейший отклик в его душе –прежде всего, непримиримое соперничество Сталина с «правыми», Бухариным, Рыковым и Томским, недавними союзниками Кобы в противостоянии с «левой оппозицией». Конечно, у Яши были свои счёты с «кремлёвским горцем», как назовёт однажды Сталина поэт Осип Мандельштам (которого Яша с давних пор терпеть не мог) - но партийных «правых» он не любил куда больше, и теперь всей душой поддерживал этот новый «поворот генерального курса партии». В какой-то момент ему даже пригрезилось, что советское руководство взяло на вооружение идеи, предложенные Троцким – хотя иллюзии эти довольно быстро развеялись. Он даже написал письмо начальнику ИНО покаянное письмо с признаниями в своей ошибке, оправдывая долгое своё молчание и скрытность боязнью «формального к себе отношения и нежеланием причинить неприятности руководству ГПУ…»
Сентябрь прошёл в метаниях: занимаясь текущими делами (отчёты руководству, кадровые вопросы по ближневосточной резидентуре) Яша никак не мог решить, как поступить с поручениями Троцкого. Явиться на Лубянку, покаяться и всё сдать? Или выполнить всё, как было обещано, оставив себе шанс оправдаться, в случае чего, двойной игрой, затеянной по устному указанию руководства? Только вот слова не бумага, их к делу не подошьёшь – а что, если Трилиссер возьмёт, да и открестится от всего сотрудника, предпочтёт прикрыть себя, сделав своего чересчур легковерного козлом отпущения?
Неудивительно, что за этот месяц Яша растерял остатки душевного равновесия. Он метался от одного старого знакомого к другому, пытался связаться с Карлом Радеком и другим видным троцкистом, Иваром Смилгой. Он спрашивал совета, просил помощи, пытался выпутаться из западни, в которую сам же себя и загнал – и чем дальше, тем явственнее ощущал на затылке ледяное дыхание «коллег» из ОГПУ. За ним следили, это он знал точно, и если бы не козырь, припрятанный в рукаве, Яша наверняка бы уже наделал глупостей. Например, попытался бы бежать из Москвы и дальше, за границу – с подложными документами и чемоданчиком, полным валюты, в котором, среди прочего, ношлось место и для содержимого тайника из музея Кропоткина.
Но козырь у него был - единственный спасательный круг, не дававший Яше погрузиться в пучину отчаяния. То, что он узнал от Алёши Давыдова. Слишком поразительное, чтобы в него поверить, и слишком логичное и непротиворечивое, чтобы быть выдумкой.
Воспитанник коммуны, сын телеграфиста с КВЖД, очередной подопытный кролик Гоппиуса оказался пришельцем из будущего. «Попаданцем», как он сам назвал себя с иронической ухмылкой. Дурацкий термин – ведь то, что его сознание, сознание немолодого мужчины перенеслось из начало двадцать первого века почти на сто лет назад в тело пятнадцатилетнего подростка вовсе не результат действий неких мистических сил или высшего разума. Нет, это всего лишь эффект научного эксперимента, задуманного и блестяще (как теперь выяснилось) проведённого сотрудниками лаборатории нейроэнергетики. Правда, ни сами сотрудники, ни их руководитель не догадываются о своём успехе – но им и не надо, главное, что результат налицо…
Почему Яша сразу, безоговорочно поверил Давыдову? А попробуй не поверь, когда мальчишка в качестве доказательств своей правоты рассказал о вещах, о которых он знать никак не мог? Рассказанное относилось к числу высших государственных секретов, но даже не они произвели на Яшу впечатление – его потрясла картина ближайших полутора десятилетий, неторопливо и очень логично нарисованная «гостем». И до того страшно оказалось это будущее и для самого Яши, и для множества знакомых емулюдей, и для всего мира, что он ни на секунду не усомнился. Всё – правда, с первого и до последнего слова. Человек, тем более, пятнадцатилетний сопляк, попросту не в состоянии придумать такое – и не лишиться при этом рассудка от ужаса и безнадёжности…
И всё же, это знание – и есть его, Яши Блюмкина, козырь. Тот самый, последний, который можно будет выложить, если речь зайдёт о его собственной голове. Кстати, Давыдов недвусмысленно предрёк ему арест и расстрел не далее, как до конца этого года… Страшно даже подумать о том, чтобы отдать бесценный источник сведений и будущем в руки тех, кто, возможно, уже приговорил его к смерти – но что поделать, если другого выхода ему не оставили? «Жить хочу! Как угодно, хоть кошкой, но жить!» - пульсировало в Яшином мозгу, напрочь изничтожая остатки здравого смысла и хладнокровия. А раз так – теперь любые средства хороши.
Оттягивая неизбежное решение, Яша решил заехать к Гоппиусу. Он знал, что тот вернулся в столицу, чтобы внести в конструкцию отремонтированной наконец-то московской установки последние настройки, и даже успел встретиться с учёным здесь, в Москве – и выслушать его сбивчивые жалобы на Алёшу Давыдова, категорически отказавшегося снова садиться в кресло. Можно было, конечно, надавить, заставить – но Гоппиус не стал этого делать, решив, отложить решение проблемы на потом, как он обычно и поступал в затруднительных ситуациях.
Упрямство «главного подопытного» Яшу нисколько не удивило. Ему-то было известно, что на самом деле стало его причиной: Давыдов, испытавший в последний момент перед «обменом разумов» сильнейший сердечный приступ, всерьёз опасался, что вернувшись назад, не поживёт и нескольких минут, скончается от инфаркта. Он подробно описал, как готовился к эксперименту, как собирал аппаратуру в подвале своей дачи. Упомянул, что никому не сообщал о рискованном опыте, но на всякий случай не стал запирать подвал изнутри – опасался, что потеряет сознание, и никто не сможет прийти к нему на помощь.
Заодно Яша подробно расспросил о мире, в котором жил его собеседник. Конечно, в интересах дела куда полезнее было бы побольше разузнать о событиях ближайших нескольких лет – но что поделать с естественным человеческим любопытством, подталкивающим заглянуть вперёд на век без малого вперёд, приоткрыть завесу, которую иным способом не преодолеть - даже если получится уцелеть позже, в страшных войнах и кровавых расправах грядущих десятилетий? Впрочем, это всё дела будущего, до которого ещё надо дожить – а вот на этот счёт у Яши имелись сильнейшие сомнения. Особенно, если вспомнить о том, какую судьбу напророчил ему «гость из будущего».
И снова его подвели нервы, вконец раздёрганные событиями последних недель. На Садовой показалось, что за автомобилем пристроился «паккард». Он нарочно свернул на Арбат и с полчаса бесцельно петлял по центру, стараясь стряхнуть воображаемый хвост. «Паккард» действительно исчез, но через некоторое время следом пристроилась другая машина – большая, чёрная, незнакомой марки. Это стало последней каплей: Яша остановился, зашёл в табачную лавочку и, сунув под нос владельцу-нэпману два бумажных червонца, попросил выпустить его через задний ход. Прошёл скорым шагом, то и дело оглядываясь, два квартала, свернул в проходной двор, потом в другой, пока не оказался в крошечном, сером от пыли сквере. Здесь он задержался – присел на скамейку, скрытую за заколоченным киоском «Пиво-Воды» и некоторое время наблюдал за прохожими и проезжающими автомобилями. Когда часовая стрелка подползла к двенадцати, он встал и переулками выбрался на Гоголевский бульвар, где снова присел на скамейку, желая провериться ещё раз. Слежки, вроде, не было; тогда Яша вскочил на подножку переполненного трамвай и, впервые за это утро чувствуя себя в относительной безопасности, поехал туда, куда, собственно и собирался с самого начала – к зданию инженерного института, в подвале которого располагалась нейроэнергетическая лаборатория.
- Значит, вы можете повторить ваш эксперимент Евгений Евгеньевич?
- Как вам сказать, Яков…
Гоппиус, как всегда в минуты затруднений, извлёк из кармана клетчатый платок и принялся протирать стёкла очков.
- Первоначальные настройки я восстановил, аппаратура в порядке, тут я уверен. Проблема, как я вам уже говорил, в объекте опыта. Может, вы побеседуете с этим молодым человеком, когда снова навестите коммуну? Мне кажется, он склонен к вам прислушиваться…
Яша неопределённо пожал плечами – мол, там видно будет. Он помнил, конечно, о сомнениях Давыдова и прекрасно его понимал: кому охота сменить юное, полное энергии и здоровья тело на изрядно потрёпанную жизнью оболочку, пусть и бывшую свою? К тому же, если есть реальный шанс протянуть в ней считанные минуты. Нет, решиться на такое можно только в самом крайнем случае, когда припрёт по-настоящему.
Но Гоппиусу об этом знать, разумеется, ни к чему.
- То есть, сейчас, в данный момент аппаратура готова к опыту?
- Совершенно готова. Я даже собирался предложить одному из моих помощников заменить подопытного. Конечно, возраст не слишком подходящий, но всё же, человек молодой… Может, удастся зафиксировать хотя бы слабые результаты?
- Молодой, говорите? И сколько же ему лет?
- Двадцать семь. Есть ещё один лаборант, ему только двадцать три года. Но он, к великому сожалению, нездоров, сильная простуда.
Двадцать семь, значит… Сам Яша старше лаборанта всего на два года – двадцать девять исполнилось ему этой весной.
- И вы в состоянии провести опыт в одиночку, без помощи ассистента… то есть лаборанта?
- В этом нет ничего сложного. Аппаратура готова, параметры питания выставлены, настройки проверены трижды. Осталось только поместить подопытного в кресло и повернуть рубильник.
- Любопытно, любопытно! - Яша обошёл вокруг массивного дубового сооружения, на спинке которого поблёскивал полированным металлом круглая, утыканная проводами шапочка. – И вот эту штуку, значит, надо надевать на голову?
Дверь лаборатории с треском распахнулась и на пороге возник лаборант – тот самый, двадцатисемилетний.
- Евгений Евгеньевич, сюда идут! Трое, в гэпэушной форме…
Он перевёл испуганный взгляд на Яшу.
- Я слышал, как они спрашивали у милиционера на посту про вас, товарищ. Пока они предъявляют свои бумаги, но с минуты на мину…
Дожидаться окончания фразы Яша не стал. Ударом рукоятки «кольта» он отправил несостоявшегося подопытного в кратковременный нокаут, пинком закрыл дверь и задвинул засов.
…Вот оно! Сейчас высадят дверь, предъявят мандат, выкрутят руки – и нет никакого выхода из этой крысиной норы, в которую он сам загнал себя! Разве что…
- Яков Григорьевич, что это значит?
В глазах Гоппиуса – недоумение пополам со страхом.
- Откройте дверь! Я немедленно звоню товарищу Бокию!
…в самом крайнем случае, значит? Вот, кажется, и припёрло…
- Заткнитесь, Гоппиус! – он сел в кресло и, помедлив всего секунду, решительно напялил на голову блестящую полусферу. – Давайте, подключайте, что там у вас положено! И учтите, если они ворвутся – первая пуля ваша. Мне терять нечего.
На лестнице застучали сапоги «коллег». Или это только кажется? И что он там возится, говорил же – всё подготовлено заранее! Или, врал?
…все, все врут! Врут и предают…
- Готово! – Гоппиус отошёл от стола, на котором рассыпала бледные электрические искры какая-то проволочная спираль. – Но должен вас предупредить, что это чрезвычайный риск. И потом – чего вы добьётесь? Даже если опыт пройдёт успешно, вас всё равно арестуют!
Ствол кольта дёрнулся к учёному.
– Сказал же – заткнись! На счёт три включай свою шарманку. Всё понял?
Гоппиус кивнул и стал засовывать в нагрудный карман платок, который он, оказывается, всё это время держал в руке. Яша заметил, как крупно дрожат его тонкие, бледные пальцы, все в пятнах лиловых чернила.
…Жить хочу! Как угодно, хоть кошкой, но жить!..
- Стоп! Карандаш есть? И бумага?
Шорох, треск рвущейся бумаги.
- Пожалуйста. Но…
Цифры и латинские буквы – в три столбца. Тот, кому адресовано, всё поймёт. Если получит, разумеется.
- Держите! Передать надо… вот!
Одна-единственная фамилия на оторванной половинке странички. Заведующий лабораторией не тот человек, на которого можно положиться, но – вариантов нет.
- Передадите, если со мной что-нибудь случится. И не советую проявлять инициативу – не поверят, вас же и обвинят. Это ясно?
- Да, но я…
- Головка от… рот закрой, кому сказано!
… теперь бумажку в рот, сжевать, проглотить. Кажется, всё?..
- Готово? Тогда - раз… два… три!
Гоппиус, закусив губу и сморщившись, словно от натуги, дёргает вниз эбонитовую рукоятку рубильника.
Треск электрических разрядов, лиловая вспышка, стеклянное крошево сыплется с потолка, из сетчатых абажуров электрических лампочек. Острый запах озона пополам с вонью сгоревшей проводки.
Темнота.
- А-а-а! Дяденьки! За что меня?.. Отпустите!..
Старший опергруппы – крупный, мордатый, в фуражке с синим околышем, синих же диагоналевых галифе и щегольской (столица всё же!) горчичного цвета гимнастёрке, с тремя «кубарями» на петлицах и знаком «10 лет ОГПУ» на клапане нагрудного кармана – рассматривал задержанного, не скрывая недоумения. Когда на инструктаже предупредили, что «объект» умеет уходить от слежки, вооружён и, возможно, окажет сопротивление, он приготовился к возможным трудностям, взят с собой троих лучших оперативников – и в результате они сейчас выковыривают из странного вида деревянного кресла вопящего, обливающегося слезами типа, на заграничных брюках которого расплывается тёмное, воняющее аммиаком пятно. И голос – никак не подходящий опасному врагу, прошедшему, огонь и воду. Почти детский, тонкий, писклявый, захлёбывающийся паническим воем
- Пустите меня, пожалуйста, дяденьки! Я Лёха, Алёша Давыдов, я ничего не сделал! А-а-а!..
Сотрудник хмуро посмотрел на человека в лабораторном халате.
- Кто такой этот Алексей Давыдов, вы не в курсе?
Как зовут «объект, он знал и сам.
- Был у нас такой подопытный, подросток пятнадцати лет.
- Они были знакомы?
Спина мгновенно покрылась ледяным потом.
- Вряд ли, откуда? Этот… э-э-э… гражданин имел допуск к нашим работам, мог случайно услышать. И вот теперь, в помрачённом состоянии рассудка имя всплыло. С тем же успехом он мог назваться Ванькой-Рутютю.
ГПУшник на шутку не отреагировал – он явно не бывал в Одессе и не был знаком с главным героем тамошних подмостков.
- Помрачённое состояние, говорите? Так он, значит, спятил?
…пронесло, поверил! Но ведь чуть не проговорился…
Гоппиус пожал плечами, стараясь сохранять равнодушный вид.
- Понятия не имею, я не врач. Когда установка сработала, он на несколько секунд потерял сознание, а когда очнулся – вот…
Оперативники выволокли, наконец, извивающегося мужчину из кресла, умело заломили руки и потащили к выходу. Тот отчаянно вырывался, не переставая голосить.
- Стойте!
Сотрудники послушно замерли. «Объект словно того и ждал – сделал попытку осесть на пол, но вместо этого безвольным кулём повис у них на руках. Он продолжал издавать тонкий прерывистый скулёж, под ногами уже натекло.
- Так он нам всю машину загадит. – с отвращением произнёс старший. – Явный же псих, как такого везти на Лубянку? Вот что, товарищ… - он обернулся к мужчине в халате. – Где у вас тут телефон? Вызову медицинскую бригаду, пусть освидетельствуют, а там решим, что с ним делать, куда его – сразу в дурдом, или же сначала к нам? А то вдруг Ваньку валяет, бывали уже случаи…
Он огляделся, обнаружил валяющийся в углу большой автоматический «кольт». Поднял, выщелкнул обойму, оттянул затвор – толстенький, похожий на бочонок патрон вылетел наружу и покатился по цементному полу. Пришлось опускаться на карачки и выколупывать его из-под стеллажа, забитого всякими научными железяками.
- Больше у него ничего с собой не было?
- Саквояж. Вон там, на лабораторном столе…
- Ясно. Ну-ка, подойдите, побудете понятым. Не положено, конечно, ну да ничего, потом оформим всё, как надо.
Блестящие шарики-запоры щёлкнули. Саквояж открылся, являя взорам плотно уложенные пачки иностранных денег.
Ясно… - старший поправил сползшую на живот кобуру с наганом. – Что ж, будем писать протокол. – Агуреев, мухой за понятыми, чтоб всё было честь по чести. А вы, товарищ, давайте, показывайте, где у вас телефон. Нам тут что, до ночи торчать с полоумным этим?
- Да, конечно, товарищ, пойдёмте. Только телефон у нас наверху, у вахтёра, придётся по лестнице подниматься.
Гоппиус поправил на носу очки и заторопился к двери; старший последовал за ним. Свёрнутая в трубочку бумажка с тремя рядами цифр не давал ему покоя. И думал он сейчас только об одном – хватит ли духу передать записку по назначению, или лучше, воспользовавшись первой же минутой, когда ГПУ-шник отвернётся, сунуть её в рот и проглотить?
Старший говорил по телефону недолго. Пока ждали медицинскую группу, пока делали опись найденного в саквояже, пока произвели не слишком тщательный, больше для порядка, обыск подвальной лаборатории, прошло часа три. Блюмкина давно увезли, упаковав на всякий случай в смирительную рубашку. Евгений Евгеньевич подписал последний лист протокола и вслед за старшим группы поднялся из-за стола. Он испытывал невыразимое облегчение, и даже затаившаяся у кармане улика не так его мучила. Придётся всё же передать – кто знает, как дальше дело обернётся? А вот Барченко знать об этом ни к чему, меньше будет ненужных вопросов…
- Эй, товарищ, вы что оглохли?
- А?
Гоппиус повернулся к ГПУшнику. Тот один за другим засовывал листы протокола в маленький кожаный портфель.
- Я говорю: воздержитесь пока от поездок. Возможно, вы нам ещё понадобитесь.
- Это уж как начальство решит. Товарищ Глеб Бокий то есть, мы у него в непосредственном подчинении. Я, как вы понимаете, обязан доложить.
Сотрудник спорить не стал.
- Что ж, раз обязаны – докладывайте, конечно, порядок есть порядок.
Он козырнул и вышел. Заведующий лабораторией немного подождал, потом направился наверх, к телефону. Предстояло как-то выкручиваться из неприятной ситуации.
Свёрнутая бумажка с колонками цифр по-прежнему жгла ему карман.
ЭПИЛОГ
Я пробежал глазами текст записки – собственно, никакой не текст, всего лишь коротенькие колонки цифр – и спрятал бумажку в нагрудный карман. Осень вовсю вступила в свои права, и летние голошейки и трусики уступили место – согласно распоряжению Совета Командиров – более подходящей по погоде одежде, плотным хлопчатобумажным шароварам и гимнастёркам из тонкой шерсти.
- Это он передал вам?..
Елена Андреевна покачала головой.
- Нет, доктор Гоппиус. Он задержался в Москве – какие-то неприятности в лаборатории – и переслал записку с оказией.
Не слишком предусмотрительно со стороны завлаба, подумал я. Как ни крути, тот, кто написал эти цифры, сейчас под следствием, это в лучшем случае. И данная бумажка вполне тянет на содействие врагу народа.
Увы, на «лучший случай» рассчитывать не стоит. Мне-то известно, чем закончился для «дяди Яши» двадцать девятый год – в той, другой реальности. И особых оснований надеяться на то, что на этот раз исход будет иным, у меня нет. Записка тому доказательство – мы условились, что он передаст мне эти колонки цифр только в том случае, если станет совсем скверно и шансов на новую встречу не будет вовсе.
Мимо прошёл один из «спецкурсантов», парень лет семнадцати – на правой руке у него была чёрная кожаная перчатка. Тот самый, которого я заметил ещё в первый наш день в «особом корпусе».
Кстати, давно собирался спросить….
- Елена Андреевна, вы не в курсе, почему он носит только одну перчатку?
«Психологиня» щёлкнула ключом, пропуская меня в класс.
- Это всё его особые способности – ну, как способность внушать страх у твоего друга и умение управляться с прутиками и проволочными штуковинами у Тани. Понимаешь, он умеет управляться с огнём, причём делает это почему-то только правой рукой. Поднимет перед собой, зажмурится, и в ладони возникает огненный комок, который он может швырнуть, куда угодно – как дети зимой швыряют снежки.
Читать бесплатно другие книги:
