Хранить вечно. Дело № 1 Батыршин Борис
- …В том же году было основано авиационное конструкторское бюро. Начав свою работу во главе с красным инженером Калининым, бюро разработало конструкции санитарного самолёта, фотосамолета, пассажирских самолетов на пять и восемь мест, почтового самолета, маломощного самолета для сообщения Центра с округами – и вот-вот выйдет на путь строительства самолетов мирового значения! А харьковские авиамастерские, где раньше лишь ремонтировалась заграничная авиатехника, всего за два годя стали полноценным авиазаводом, способным не только чинить, но и строить новые самолёты!
На этот раз оратор сорвал овацию. Жесты и прочие призывы к тишине уже не помогли бы – пришлось, не снимая с лица мудрой улыбки, дожидаться, когда стихнет приступ всеобщего энтузиазма, и лишь тогда продолжить.
- …В прошлом году санитарный самолёт «К-4», построенный на Харьковском заводе и нашей, харьковской, товарищи, конструкции, был показан на международной авиационной выставке в Берлине. И это новейшее воздушное судно целиком построено из металла и деталей, произведённых в нашей стране – включая и замечательный мотор «М-6» советской конструкции!
Митинг продолжался уже полчаса; оратор в пенсне выступал третьим по счёту. До него слово брал военный в пилотской форме и один из инженеров харьковского авиазавода, долго и сбивчиво рассказывавший о преимуществах самолётов КБ Константина Калинина над заграничными иоделями. Слушатели внимали и хлопали – а что им оставалось делать?
- …А в двадцать пятом году, товарищи, произошло архиважное событие: в Харькове был открыт первый на Украине аэроклуб, где молодёжь нашей Советской Украины делает первые шаги в небо. И в связи с этим нам особенно приятно видеть здесь воспитанников нашей, Харьковской трудовой коммуны имени товарища Ягоды, где производятся необходимые для Красного Воздушного Флота устройства и приспособления. Сегодня мы поздравляем коммунаров с трудовыми победами, и вместе с ними отправляем партию их изделий в Москву – и не просто так, товарищи, а на борту военного транспортного самолёта нашей Рабоче-Крестьянской Красной Армии!
Это и было тем поводом, из-за которого мы в полном составе стояли сейчас на лётном поле Харьковского аэропорта. Как только по коммуне распространился слух, что военные лётчики собираются в торжественной обстановке принимать нашу продукцию, да ещё и отправить в столицу по воздуху, энтузиазм коммунаров достиг невиданного градуса накала. Все остальные дела были забыты; на Совете Командиров до хрипоты спорили, отправляться ли в Харьков всем, или послать лучших, передовиков производства и отличников учёбы? В итоге, решено было идти всем - и следующие два дня превратились в сплошную хозяйственную истерику: коммунары получали из кладовок «парадку», приводили в порядок выходную обувь, до блеска начищали латунные пуговицы.
И вот мы стоим на лётном поле перед трибуной, позади которой ждёт своего часа угловатый ЮГ-1, клон юнкерсовского транспортника G-24, закупленный СССР для использования в качестве тяжелого бомбардировщика и военного гидросамолёта – пока не пошёл в производство свой, туполевский АНТ-4, будущий ТБ-1.
Этот «Юнкерс», судя по затянутым брезентовыми чехлами проёмам для пулемётных точек позади кабины - невооружённый, военно-транспортный вариант. Особого смысла отправлять нашу продукцию в Москву именно по воздуху, конечно, нет – до сих пор она отличнейше добиралась до заказчика по железной дороге. Но в каком-то высоком кабинете был решено придать событию дополнительное общественно-политическое звучание, раз уж борт всё равно идёт в столицу порожняком. И теперь наши аэродромные тележки, домкраты и стартер-комплекты полетят на «Юнкерсе», упакованные в окрашенные с особым тщанием деревянные ящики, промаркированные, как положено, номерами и надписью «Детск. раб. комм. им. т. Ягоды».
- …а теперь, товарищи, я с удовольствием объявляю, что почётное право загрузить изделия в воздушное судно предоставляется лучшей производственной бригаде коммуны имени товарища Ягоды. За эту честь они, товарищи, соревновались несколько месяцев – и теперь готовы выполнить порученное дело!
Слушатели дружно зааплодировали. Я покосился вправо, потом влево. Стоящий рядом Копытин вытянулся в струнку, как мог, выпятил грудь и втянул живот. Это ведь мы, пятый отряд – те самые счастливчики, победители, удостоившиеся такой чести! Вон как пыжится Олейник – изо всех сил старается выглядеть серьёзным и торжественным, но мальчишеская улыбка всё равно пробивается через официальную маску.
- …а после погрузки коммунары-победители вместе с другими передовиками производства совершат полёт по кругу на наших, советских самолётах, собранных на Харьковском авиазаводе – К-4 конструкции нашего советского инженера Калинина!
Вот она, вишенка на торте! Даже Марк, чья голова по идее должна быть сейчас забита совсем другим, едва сдерживал восторг.
- …так же счастлив и горд сообщить вам, дорогие товарищи, что двигатели воздушного судна, которое доставит подарок коммунаров в столицу нашей советской родины, будут запущены при помощи автомобиля, оснащённого автостартерным агрегатом, изготовленным в коммуне имени товарища Ягоды! И в этом, товарищи, мне видится глубокий символизм: гражданский воздушный флот, чем дальше, тем неуклоннее переходит на оборудование, произведённое в СССР! Уверен, скоро настанет день, когда и летать мы будем исключительно на самолётах, сконструированных нашими, советскими инженерами и построенных на наших, советских заводах!
Тут уж не выдержали и коммунары: стройные шеренги сломались, ребята и девчонки подпрыгивали, размахивали руками, орали, в воздух летели тюбетейки. Оратор позволил себе широкую улыбку – с мудрым, отеческим прищуром. Мы же, изо всех сил стараясь шагать в ногу, припустили за Олейником к «Юнкерсу», куда как раз подрулил грузовичок со знакомыми ящиками.
Что мешало мне наслаждаться чистыми, ничем не замутнёнными радостями этого дня – неужели, только цинизм далеко уже немолодого мужчины, повидавшего на своём веку немало митингов и торжественный собраний, и хорошо знающего им цену? А вот и нет – просто у нас с Марком на сегодняшний выезд в Харьков есть свои, тщательно разработанные планы.
Воспользоваться оказией для намеченного побега мы решили сразу, как только узнали о готовящемся мероприятии. В самом деле: первая (правда, самая короткая) часть нашего маршрута переставала быть проблемой, мы проделаем её вместе с дружным коллективом коммуны. После митинга на аэродроме, согласно объявленному распорядку должен состояться обед, после чего коммунаров отпустят в город до семи вечера, когда в Центральном клубе «Металлист» должен состояться торжественный концерт. Именно этот временной зазор, между обедом и концертом, мы выбрали, чтобы покинуть столицу Советской Украины. Немалых трудов стоило мне раздобыть расписание поездов, отходящих с харьковского вокзала в сторону Москвы, и один из них, идущий до Белгорода, нас с Марком вполне устраивал.
Почему именно до Белгорода, когда нам надо было ехать дальше? Тут всё очень просто: билеты на поезда, курсирующие между столицами, раскупаются заранее, да и контроль на них не в пример строже. А вот если попробовать добраться до Москвы, как говорили в моё время, «на собаках», то есть, пересаживаясь с одного поезда местного сообщения на другой – это, хоть и займёт больше времени, но куда вернее обещает успех. Причём, если набраться достаточно наглости, то можно, сойдя в Курске обратиться к сотрудникам милиции – и, прикинувшись отставшими от группы школьниками, попросить помочь добраться до столицы нашей родины. А что? Метрики, они же свидетельства о рождении, мы заранее стащили из канцелярии – помогут, никуда не денутся…
Остаётся только погрузить клятые ящики в трёхмоторный угловатый гроб, склёпанный из гофрированного дюраля в германском Дессау, на заводе «Junkers Flugzeugwerke AG» - и постараться при этом не продрать «парадку» об углы и топорщащиеся концы упаковочной проволоки.
В самолёт мы с Марком забрались первыми, через боковую дверку, к которой была приставлена маленькая алюминиевая лесенка – и тут же направились в хвост, чтобы принимать подаваемые снаружи ящики. Фюзеляж «Юнкерса» изнутри был такими же, как и снаружи - угловатым, с выгнутым потолком и гофрированными стенками-обшивкой, вдоль которых тянулись горизонтальные балки нервюр, пересечённые широкими дырчатыми арками лонжеронов. В потолке, позади пилотской кабины, и примерно в середине фюзеляжа имели место проёмы под пулемётные турели – сейчас они были сняты вместе с сиденьями и закрыты от набегающего потока брезентовыми прошнурованными чехлами. Ага, вот и ещё одно доказательство военного назначения тевтонского пепелаца: такое же отверстие, только шестиугольное и больше размером, имелось и в днище - раньше в него выдвигалась цилиндрическая, похожая на бочонок пулемётная башенка, призванная защищать машину от атак с нижней полусферы. В данный момент отверстие было прикрыто листом гофрированного дюраля и для верности застелено поверх листа досками, чтобы тяжёлые ящики не продавили тонкий металл. Я наклонился, посмотрел - а лист-то, дорогие товарищи авиаторы, прихвачен халтурно! На соплях, прямо скажем, прихвачен - несколькими витками стальной проволоки, закрученной пассатижами. А вот и сами пассатижи, заткнуты за металлическую рейку, идущую вдоль бортовой обшивки. Рядом моток проволоки и бухта троса – ага, это для того, чтобы крепить ящики, потому как ни ремней, ни багажных сеток здесь не предусмотрено. На взгляд обитателя двадцать первого века, имеющего хотя бы поверхностное представление о строжайших регламентах безопасности в авиации – головотяпство, граничащее с диверсией. А здесь ничего, сходит, и долго ещё будет сходить…
Стоящий в проёме бокового люка техник в промасленной аэродромной спецовке посторонился, пропуская внутрь Копытина и Семенченко, и снаружи стали подавать ящики. Мы принимали их и оттаскивали в хвост – техник сердито покрикивал, распределяя груз. То, что полегче, стремянки и тележки, оказалось в самом конце, и мы крепко прихватили их тросами, чтобы не болталось и не дребезжало в полёте. Ближе к середине корпуса поставили ящики со стартерами – они были тяжелее, и техник, возясь с креплениями, бурчал что-то насчёт правильной центровки, без которой самолёт может не взлететь, или, хуже того, потерять управление в воздухе.
Наконец, погрузка была закончена; снаружи раздался повелительный глас Олейника - «Пацаны, вылазьте живо, сейчас на самолёте катать будут!» – и Копытин с Семенченко кинулись к трапу.
Мысль мелькнула в мозгу вдруг, внезапно, словно метеор, прорезающий ночное небо.
...Безумие? Ещё какое! Но секунды стремительно утекают, и если уж решаться, то прямо сейчас...
Я ухватил Марка, ринувшегося, было, к люку, за локоть.
- Погоди, нам с тобой не туда!
Он обернулся.
- А? Что?.. Не туда? А куда?..
- Все вопросы потом, студент. Видишь щель между ящиками и потолком?
- Ну, вижу, и что с того?
- Полезай, и смотри, не порви штаны. Тебе в них ещё по Москве ходить!
Марк собрался возразить и даже открыл для этого рот - но я бесцеремонно подтолкнул его к ящикам и полез следом, оглядываясь – не возникнет ли в люке давешний техник? Но нет, обошлось; не прошло и минуты, как мы уже забились в самый хвост, где были сложены свёрнутые брезенты. И они и плотно уложенный груз надёжно скрывали нас от членов экипажа.
Марк сделал ещё одну попытку добиться разъяснений, но тут загрохотало, затарахтело – завелись один за другим все три двигателя. Разговаривать сразу стало невозможно; «салон», он же грузовой трюм сразу наполнился сизой газолиновой гарью, аэроплан мелко затрясся и покатился, подпрыгивая на кочках. Потом двигатели слитно взревели, тряска усилилась - «Юнкерс» разогнался по ВПП, набирая положенную скорость, и тяжело, нехотя оторвался от земли.
В бортах нашего лайнера имелся ряд квадратных окошек-иллюминаторов, оставшихся, видимо, от его гражданского прошлого. До ближнего к хвосту можно было кое-как добраться, ящики перекрывали его не полностью – и когда самолёт лёг на крыло в развороте, я прилип к иллюминатору – как раз в тот момент, когда машина, закончила вираж над центром Харькова, площадью Дзержинского, которую жовто-блакитные потомки однажды переименуют в площадь Свободы. Центрального памятника Ильичу, вокруг которого разгорелось в 2014-м столько страстей ещё не было, однако неповторимый архитектурный облик площади уже начинал формироваться. Так, высилось на положенном месте грандиозное здание Госпрома, один из первых советских небоскрёбов достроенный в прошлом году в стиле советского конструктивизма. Дом Кооперации, которому предстояло стать северным корпусом Харьковского университета, пока стоял в лесах, и сверху мы видели цепочки подвод и грузовички со штабелями кирпича и досками, снующие вокруг стройки, словно муравьи.
Сзади дёрнули за рукав, не слишком сильно, но настойчиво. Я обернулся – Марк стоял передо мной и глаза его пылали праведным гневом.
- Может, объяснишь, что это всё значит? Договорились же – после обеда отправимся на вокзал, возьмём билеты…
- Планы изменились, студент! – Я пошёл, сгибаясь в три погибели, в хвост и улёгся на чехлы. Да ты ложись, в ногах правды нет. В масле только не изгваздайся, выбери местечко почище…
Он послушно опустился на корточки. Самолёт в этот момент тряхануло в какой-то воздушной яме, и Марк чувствительно приложился затылком о шпангоут.
- Ох, чтоб его… так ты собираешься отвечать? За каким… тебе понадобился этот аэроплан? Доехали бы, как решили, на поезде, чем плохо?
- Да ничем таким особенно… - я повозился, устраиваясь поудобнее. – Просто так гораздо быстрее, и меньше возможностей попасться. Самолёты транспортное ГПУ пока не шмонает, да и пересадка в Белгороде не нужна, а это, как ни крути, лишний шанс спалиться.
- Лишний шанс?.. – он задохнулся от возмущения. – Да нас на разгрузке сцапают, никуда мы отсюда не денемся! А потом – знаешь, что будет?
- Ну и что же будет? – я ухмыльнулся. – Расскажем, всё, как есть: что мы что мы воспитанники коммуны имени Ягоды, грузили в самолёт ящики – и вот, решили немножечко прокатиться. Ну, обзовут хулиганами, дадут по шее, доставят в ближайшее отделение для отправки в Москву. Так это ещё когда будет – не на самолёте же нас повезут? Отправят под присмотром дяденьки милиционера на железнодорожный вокзал, а мы по дороге и сбежим!
- Да как ты сбежишь…
- Ногами. Не в воронке же нас повезут, не того полёта птицы. А там – ищи-свищи нас в столице!
- А документы, свидетельства о рождении? Их же отберут, как мы потом?
…Нет, ну точно, как ребёнок!..
- Ты что, собрался их предъявлять? Много ты видел школьников, которые носят при себе метрики? Очень понятная для взрослых ситуация: романтически настроенные пацаны решились воспользоваться возможностью и прокатиться на «всамделишнем», да ещё и военном самолёте!
- Так ведь нам и так предлагали…
- А им почём знать? И вообще, что сделано, то сделано, назад уже не переиграешь. Давай лучше пошарим тут – может, найдётся какой лючок, через который можно выбраться наружу? Очень бы кстати пришлось.
Я немало читал в своё время о мытарствах пассажиров первых коммерческих авиарейсов – но, как выяснилось, даже близко не представлял, что ждёт нас на самом деле. В некотором роде это можно было сравнить с полётом на антикварном МИ-4 над сибирской тайгой - выматывающая тряска в сочетании с бензиновой и масляной вонью, свист лопастей, тарахтенье двигателя над головой… Сначала Марк, а потом и я сам расстались с содержимым желудков - за неимением гигиенических пакетов, оно было извергнуто прямо на пол. Через небольшое время пришлось заодно опорожнить туда же и мочевые пузыри – подходящего лючка, чтобы справить нужду прямо из-под облаков на грешную землю не нашлось, и это добавило в атмосферу «салона» едкий аромат аммиака. Впрочем, долго вонь здесь не удерживалась - до таких излишеств, как герметичные кабины здешний авиапром ещё не додумался, по фюзеляжу гуляли лютые сквозняки. Я утешал себя тем, что нам-то ещё ничего, терпимо – а вот каково пилотам, которые управляют этим грохочущим пепелацем, сидя в открытой кабине? Правда, на них тёплые, на меху, кожаные куртки, такие же штаны и высокие меховые унты…
И без разницы, что «Юнкерс» обычно не поднимается выше двух с половиной тысяч метров - нам с лихвой хватили и этого, чтобы закоченеть до полной невменяемости. Пришлось, в самом деле, закутываться в моторные чехлы. К счастью, под свёрнутыми, брезентовыми, нашлись и другие, из простёганного войлока, употребляемые в холода – в них-то мы и закутались по самые брови. Говорить не хотелось, да и возможностей к тому особых не было – чтобы перекричать слитный грохот трёх немецких движков «Junkers L-5» пришлось бы надрывать глотки, а это на такой холодрыге не есть гуд…
Наш борт шёл по маршруту «Харьков-Орёл-Москва», так что через два примерно часа мы сделали промежуточную посадку. А вы что хотели? Крейсерская скорость у этого аппарата не сильно превышает полутора сотен вёрст в час, и случись встречный ветер – полёт мог бы длиться и дольше. Нообошлось: «Юнкерс» коснулся полосы, прокатился по грунтовой, судя по кочкам, рулёжке, и замер. Замерли и мы - как ни хотелось встать и размять ноги, риск был слишком велик, особенно, когда бортмеханик полез проверять тросы, удерживающие ящики с авиастартерами». Выручило то, что в узкие щели между штабелями и обшивкой с трудом протискивался даже субтильный Марк – куда там широкоплечему, рослому авиатору! Техник покопался снаружи, подёргал крепежные верёвки и проволоки, и, наконец, удалился. Мы же до самого взлёта так и пролежали под чехлами, затаившись как мышь под веником, прислушиваясь к доносящимся снаружи разговорам и тарахтенью мотора бензозаправщика. Потом всё повторилось – лязг захлопывающегося люка, слитный рёв моторов, тряска при разбеге – и мы снова в воздухе!
Уж не знаю почему, но от Орла пилоты решили лететь на бреющем – может, не желая возиться с не слишком совершенными навигационными приборами и картами, они предпочли прицепиться к железной дороге? В самолёте стало заметно теплее; мы осмелели, выбрались из-под чехлов и, добравшись до крайнего окошка, по очереди любовались проносящимися внизу, на расстоянии вытянутой руки, просёлками, телеграфные столбами, деревенскими избами, колодцами-журавлями и бесконечной сдвоенной ниткой рельсов. Тень самолёта с распластанными крыльями и высоким килем прыгала по ним, ломалась, перескакивая заборы и огороды, вспрыгивала на деревья и стремительно стлалась по полям, где вовсю колосилась озимая пшеница…. или рожь? Хрен её разберёт, тем более, отсюда, с высоты…
Раз или два навстречу нам попадался железнодорожный состав, а один раз мы сами его обогнали. «Юнкерс» всякий раз делал горку и уходил в сторону, чтобы не угодить в клубы чёрного дыма, валящего из паровозной трубы.
Но всё когда-нибудь заканчивается – закончился и этот полёт. На подходах к Москве самолёт набрал высоту и мы получили возможность полюбоваться на изгибы Москвы-реки, пряничные стены Кремля, высящиеся над берегом, на улицы, разбегающиеся от Манежной Площади и кудрявящиеся на всём протяжении Бульварного кольца деревья. Потом машина заложила ещё один вираж, и внизу распахнулось огромное Ходынское поле с маленькой, словно сложенной из детских кубиков, башенкой аэровокзала и светлыми крестиками аэропланов, выстроившихся в ряд по кромке лётного поля. Ещё один вираж, заход на глиссаду – рёв двигателей упал сразу на два тона, «Юнкерс задрал нос, толчок, тряска, недолгая пробежка, остановка, моторы один за другим замолкают, и уши, напрочь отвыкшие за эти пять часов от тишины, оказываются словно заткнутыми берушами.
…Да мы уже в Москве!..
- Всё, пора! – я повернулся к Марку. Его физиономия, бледная, с чёрными провалами еврейских глаз, светилась в полумраке «салона». – Сейчас, как говорили, при старом режиме – либо грудь в крестах, либо голова в кустах!
И добавил, увидев, как кожа его сделалась уж совсем бумажно-белой:
- Да не дрейфь ты! Говорю же: в худшем случае, отправят в ближайший детприёмник, а там мы ещё покувыркаемся. Если по дороге ноги не сде…
Конец фразы заглушили гулкие шаги, грохот и скрежет металла – бортмеханик распахнул изнутри люк и принялся с помощью аэродромных техников прилаживать дощатый пандус, по которому предполагалось спускать ящики. Рядом тарахтел на холостом ходу «фордовский» тупорылый, с гнутыми крыльями, грузовичок. Столица, аднака… на Горьковском автозаводе такие начнут собирать из машинокомплектов только года через два с половиной, а в этом году только подписаны соглашения между ВСНХ СССР и американской фирмой «Ford Motor Company» о технической помощи по организации и налаживанию массового производства легковых и грузовых автомобилей.
…откуда я знаю всё это в таких подробностях? Проще простого: среди моих многочисленных увлечений имело место коллекционирование моделек автомобилей в масштабе один к сорока трём – помнится, спровоцированный появлением на отечественном рынке журналов-партворков вроде «Автолегенды СССР». И собирал я не всё подряд, а лишь продукцию советского автопрома годов примерно до шестидесятых…
- Быстро, под чехлы! – я ткнул Марка в бок. – Может, сразу и не заметят, а уж там…
Сразу не заметили. Скорчившись под жёсткими, воняющим бензином и машинным маслом брезентами, мы слышали, как грохотали по полу сапоги аэродромных работников, как скрежетали выволакиваемые ящики. Потом звуки изменились – снаружи долетело фырканье мотора и специфические речевые обороты, при помощи которых шофёр объяснял, что больше груза он взять не может. Мотор затарахтел и, судя по звуку, работяга-АМО укатил, оставив возмущённых подобных саботажем авиаторов, дожидаться второго рейса. Их комментарии – все насквозь пригодные лишь для написания на заборах – доносились издали, приглушённые гофрированной обшивкой «Юнкерса».
…Пора? Похоже, другого шанса не будет…
Я выкарабкался из-под брезентов. Оставшиеся ящики вместе с грудой стремянок и аэродромных тележек громоздились возле люка, ожидая своей очереди на погрузку. Я осторожно протиснулся сквозь мешанину гнутых трубок и уголков. Бесполезно – возле люка коротают время за папиросами и беседой двое техников.
Я затравленно огляделся. Долго этот «пересменок» не продлится. Вот-вот прикатит новый грузовичок, и первый же техник, сунувшийся в люк, обнаружит нас с Марком –тёпленьких и готовых к употреблению.
Забранный брезентом проём под пулемётную турель в потолке? Нечего и думать – при попытке вылезти на «хребет» самолёта, мы немедленно будем обнаружены и взяты к ногтю.
…Что делать, а?..
Минуты стремительно утекают…
Да вот же – отверстие в полу для выдвигающейся пулемётной башенки! Убрать доски, не произведя при этом ни единого лишнего звука – минутное дело, но дальше надо справиться с проволочными закрутками и листом гофрированного дюраля, так и норовящего при первом же неосторожном движении гулко загрохотать.
Нас выручил одномоторный пассажирский «Юнкерс» с надписью «Добролёт» на борту, выруливающий из стоящего по соседству ангара. Треск ставосьмидесятипятисильного BMW заглушил все прочие звуки, я, сообразив, что нельзя не терять ни минуты, схватил торчащие за нервюрой пассатижи. Раскрутить проволочные скрутки оказалось делом нескольких секунд, тем более, что и делать-то это пришлось только с одной стороны. Мы по очереди протиснулись в открывшуюся щель, скатились на траву и поползли на карачках от самолёта. Техники внимания на нас не обратили; тогда мы вскочили и опрометью бросились прочь, туда, где за рулёжной дорожкой, помеченной полосатыми красно-белыми флажками, паслись привязанные к колышкам козы.
В спину ударил надтреснутый старческий крик:
- А ну, кыш отседова, сорванцы! Я вам покажу, как к ерапланам лазить - насидитесь в мамкином корыте, задницу вымачивая!
…О, благословенная эпоха, заря авиации! Чтобы в более поздние времена на центральном столичном аэродроме паслись козы, а военные самолёты охранял дед Щукарь с берданкой, заряженной солью?..
Тем не менее, мы с Марком наддали, ожидая каждую секунду выстрела в спину. И – не дождались; перепрыгнули с разбега метровую ограду и, сломя голову припустили к сараям, стоящим вдоль кромки Ходынского поля.
III
- Ну, давай, веди в закрома! – сказал я, едва отдышавшись. Выброс адреналина, на котором мы удирали от самолёта, рассосался, и я снова чувствовал себя словно одеревеневшим – а чего вы хотели после пяти часов проведённых в позе зародыша, в условиях непрерывной тряски и лютого холода?
- Что? Какие закрома?.. – Марк озадаченно уставился на меня.
- Приятель твоего отца, под порогом которого он зарыл клад. Или ты уже забыл, где его искать?
Я нарочно придуривался, чтобы хоть немного взбодрить спутника.
- А-а-а, вот ты о чём… - Марк хмыкнул. – Так это нам надо в центр города, переулок… как его… Штатный!
- Штатный? Не слыхал. Наверное, в наше время его переименовали.
- Это в Хамовниках, между Остоженкой и Большим Лёвшинским .
- И он там живёт? А как полезем в квартиру – подумал?
- Нет, тут всё иначе. Вот ты, помнится, пошутил насчёт бриллиантов в стуле – а ведь, не поверишь, почти угадал!
- Да ладно! – я состроил удивлённую физиономию. – Значит, будем потрошить обивку? Бритвы, правда нет, придётся ножичком.
- У нас в московской квартире был большой старинный шкаф дубового дерева, такой высоченный и весь в резьбе...
- Мастера Гамбса? – не удержался я. Марк нахмурился.
- Я серьёзно, а ты…
- Ладно-ладно, извини! – я поднял перед собой ладони в примирительном жесте. – Так что там с шифоньером?
- Со шкафом. Книжным. Нам он достался вместе со всей обстановкой – реквизировали у какого-то беглого буржуя. Так вот, у этого шкафчика был секрет: в боковину встроен плоский потайной ящик, который открывается, если по очереди нажать на несколько дубовых завитушек. Тогда срабатывает скрытый механизм и – дзинь! – ящик сам собой выдвигается под действием потайной пружины. А если он задвинут, то нипочём не найти, простукивай-не простукивай, так всё хитро устроено!
Я недоверчиво покачал головой. Что-то тут не сходится…
- Вы-то как его нашли, если он весь из себя такой потайной?
- А этот ящик был выдвинут, чуть-чуть, на полпальца. Видимо, прежний владелец шкафа тоже там что-то ценное держал, а когда пришлось драпать, то забрал с собой. А закрывать не стал – зачем? Вот мы с папой его весь обшарили и разобрались, что к чему.
- Ну, хорошо, допустим. И что, твой отец всё туда и сложил? А что тогда помешало забрать, когда вы уезжали? Под рукой же было, как и у прежнего хозяина…
- Не был шкаф под рукой. – вздохнул Марк. – Мы ведь после левоэсерского мятежа не сразу из Москвы уехали. Отец тогда спрятал в этот ящик часть своего… своих… в общем, того, что нужно было спрятать, а шкаф отправил на ломовом извозчике своему другу, дяде Лёше Солоновичу. Он тогда преподавал математику в Техническом Училище, а с папой был знаком со студенческой молодости. К мятежу он отношения не имел, вот отец и подумал, что сделает вид, что просто продал шкаф старинному приятелю – у него, если что, искать не станут…
- А потом? - меня начала слегка раздражать размеренная, неторопливая манера Марка излагать события. – Потом, когда вы всё же уехали?
- Я не знаю. Помню только, что собирались мы буквально за час, и времени куда-то ехать и забирать, не было. Но папу это не беспокоило – он говорил, что дядя Лёша всё сохранит, не хуже, чем в швейцарском банке!
- Погоди-погоди... – я слегка опешил. – Выходит твой дядя Лёша и про секретный ящик и про то, что там лежало, знал?
- Ну, конечно! Папа ещё говорил, что попросил его беречь, как зеницу ока!
Я разочарованно хмыкнул.
- Тогда можешь считать, что мы впустую в Москву скатались. К гадалке не ходи, этот "старый друг» давным-давно его выпотрошил и дал дёру!
Марк обиделся.
- Как ты можешь? Алексей Александрович – он не такой. Он идейный, убеждённый, правда, не эсер или большевик, а анархист. Был знаком с самим князем Кропоткиным, а когда тот умер в Дмитрове – добился, чтобы особняк по Штатному переулку, где Кропоткин родился, передали под музей и сам занялся его организацией. А позже, в двадцать третьем, отослал отцу с оказией письмо, что «шкаф, о котором ты знаешь, я перевёз в музей со всем содержимым и включил в перечень экспонатов. Теперь, даже если меня арестуют - а к тому всё, похоже, идёт, - он сохранится и, скорее всего, останется на прежнем месте…»
Это меняло дело, но… было в этой истории что-то надуманное, искусственное, словно в старых детективах…
…Впрочем, почему бы не попробовать?..
- Тогда не будем терять времени. Ночь – самое время для таких дел. Только вот, как мы его найдём в музее, да ещё и ночью – ты подумал? Там, небось, не один шкаф, все, что ли, расковыривать?
- Почему сразу все? – удивился Марк. - Я же знаю этот шкаф, как облупленный, вмиг отыщу! И какие завитки надо нажимать, помню, справлюсь хоть с закрытыми глазами! Нам бы только в музей пробраться…
Я встал, отряхнул колени парадных полугалифе, изрядно пострадавших во время воздушного путешествия.
- Тогда пошли! Уже девятый час, скоро стемнеет, а нам ещё через пол-Москвы топать на своих двоих!
Худшие опасения не сбылись – ковылять на одеревеневших после полёта ногах через весь город нам не пришлось. По Ленинградскому (сейчас Петроградскому) шоссе, оказывается, давно уже проложена трамвайная линия от Покровского-Стрешнева до площади Тверской заставы. Увидав тарахтящий на стыках красно-жёлтый угловатый вагончик со знакомым номером «23», я испытал мгновенный прилив ностальгии –трамваи с этим номером бегали по Ленинградке вплоть до двухтысячных, когда маршрут ликвидировали, несмотря на протесты местных жителей.
Но – ностальгия ностальгией, а сейчас мне предстояло первое в новой ипостаси знакомство с московским общественным транспортом. Я уже приготовился, в лучшем случае, к давке – а то и к тому, что ехать придётся, вися на площадках или каких-нибудь шлангах, подражая коту Бегемоту. Но, видимо местный час пик уже миновал; в трамвае народу было не так много, нашлись даже свободные места на лавках из лакированных деревянных реек, установленных вдоль стен. Кондукторша смерила нас недоверчивым взглядом и озвучила прайс: пять копеек с головы, как очевидным школьникам. Оказывается, билеты здесь стоят по-разному: от пяти копеек для нашего брата, несовершеннолетнего, а так же красноармейцев, и до пятнадцати - для прочей публики. Где-то посредине располагались студенты и члены профсоюза.
За проезд заплатил Марк – у него хранилась вся наша небогатая касса общим счётом в три рубля с полтиной – и мы приникли к запылённым стёклам, рассматривая проползающие мимо со скоростью примерно двадцать вёрст в час городские пейзажи.
Первое впечатление: нынешнее Петроградское шоссе не имеет ничего общего с тем, что отложилось у меня в памяти в семидесятых. Никаких строгих сталинок, вытянувшихся парадным строем, никаких бульваров и дублёров. Само шоссе узкое, самое большее, в две полосы, плюс трамвайная нитка, тянущаяся по правой стороне. Некоторое узнавание обозначилось лишь на подъезде к Петровскому парку, когда за чахлыми липами мелькнули пряничные башенки Путевого дворца – сейчас там, как и во времена моей студенческой молодости, располагалась Военно-воздушная академия имени. Жуковского.
Миновав эстакаду Тверского путепровода, вагон завернул на трамвайный круг на площади Тверской заставы. Здесь уже было куда больше привычного и знакомого - и здания Белорусского (тут он пока носит название Брянского) вокзала, и белая старообрядческая церковь в глубине, за трёхэтажными купеческими домиками. Я испытал лёгкий шок, обнаружив в центре площади Триумфальную Арку, которую, как и все мои современники привык видеть на Кутузовском проспекте – пока не сообразил, что её перенесут на новое место году, кажется, в тридцать пятом году, согласно генеральному плану реконструкции столицы…
Дальше «номер двадцать третий» не шёл. Пришлось совершить пересадку, и на этот раз уж от души потолкаться и попихаться в битком набитом вагоне. Третья пересадка ожидала нас на Бульварном Кольце – четверть часа унылой ругани, тряски, жестяного дребезга, визгливых, пронзительных призывов кондукторши: «обилечиваемся, граждане, обилечиваемся!», чьих-то деревянно-жёстких локтей, впивающихся в наши юношеские бока – и вот на фоне темнеющего неба нарисовался из облаков облупленный золочёный купол храма Христа-Спасителя. Мы выбрались из опостылевшего трамвая, переглянулись, и скорым шагом двинулись вверх по Пречистенке, на другом конце которой, возле самой Садовой её пересекал нужный нам Штатный переулок.
Переулок – а наши дни он гордо именовался «Кропоткинский» - оказался куда более узнаваемым, чем все улицы, по которым мы сегодня проходили или проезжали. Почти все дома здесь были построены либо в конце прошлого, либо в начале этого, двадцатого века – особняки, флигели, сохранившиеся от после-пожарных дворянских гнёзд да пяти-шести этажные доходные дома. Нужное здание стояло в дальнем конце, там, где переулок выходил на Большой Левашёвский. Народу в этот час на улицах почти не было; пару раз нас провожали подозрительными взглядами выглядывавшие подворотен дворники. Но, видимо, наши «парадки» произвели на этих хранителей московских дворов благоприятное впечатление – ни один не подумал не то, что засвистеть в жестяной свисток (этот аксессуар болтался у каждого на шее, на шнурке), но даже и домотаться с каким-нибудь глупым вопросом.
Возле дома номер двадцать шесть дворника не оказалось, зато к прутьям ограды рядом с калиткой была прикручена застеклённая доска с надписью «Музей имени П.А. Кропоткина» - кажется, в наше время здесь располагалось посольство какой-то арабской страны. Мы прошли до угла, нырнули в тёмный тупичок и там перемахнули через ограду.
Ещё с улицы я заметил, что одно из окон фасада было едва подсвечено изнутри – словно свет свечей пробивался через неплотно задвинутые занавеси. Значит, в музее кто-то есть, и это, скорее всего не сторож. Неприятно – но будем решать проблемы по мере их возникновения...
Вход в музей располагался с торца здания, с низенького крыльца. Туда мы, понятное дело, не пошли – свернули за угол, прижимаясь к стене, и прошли на задний двор. Где-то здесь должен был быть чёрный ход – и он в самом деле нашёлся, под невысоким навесом, крытым горбылём. Я осторожно подёргал ручку – заперто.
Пустить в ход нож и предусмотрительно прихваченный с собой кусок проволоки? Ну, это я всегда успею, а пока лучше поискать другой вход, поудобнее.
Долго искать не пришлось На крыше особняка с обратной стороны имело место маленькое мансардное окошко, прикрытое то ли решётчатыми ставнями, то ли жалюзи. Это было то, что надо, тем более, что к задней стене особняка прилепился дровяной сарай, открывающий отличный путь наверх.
Сказано – сделано: мы с Марком, подсаживая друг друга, забрались сначала на сарай, а потом по жестяной водопроводной трубе на крышу особняка. Мансардное окошко сопротивлялось моим усилиям не больше минуты, и вот мы уже в низком, просторном, запылённом до последней степени чердачном помещении, заваленном горами разнообразного хлама.
... однако, уже третье "проникновение со взломом" в моей здешней жизни. Надо бы с этим завязывать, а то ведь в привычку может войти...
Марк вытащил из-за пазухи юнгштурмовки фонарик, но я вовремя схватил его за руку. Где-то тут должна быть ведущая вниз лестница или потолочный люк, и где гарантия, что свет не пробьётся через щели в комнаты музея? Пришлось медленно, на цыпочках, наощупь обшаривать весь чердак – мы исцарапались, изгваздались и наглотались сухой пыли, пока не обнаружили искомое.
Это была узкая лесенка, круто уходящая вниз и упирающаяся в дверь. Даже тех ничтожных крох лунного света, что падали сюда через мансардное окошко, хватило, чтобы понять, какая она вся рассохшаяся, шаткая и скрипучая. К счастью, я вовремя вспомнил метод, подсмотренный в каком-то ещё советском теледетективе, чуть ли не в незабвенных «Знатоках»: при подъёме или спуске по особо скрипучим лестницам ногу надо ставить сразу на всю ступню, мягко, и обязательно вплотную к стенке. Я шёпотом растолковал Марку, что следует делать – и мы один за другим спустились вниз, скрипнув всего раз или два, да и то едва слышно. Каждый раз я покрывался холодным потом и замирал, готовый опрометью броситься наверх, но обошлось; никто нас не услышал – видимо компания, собравшаяся для ночных бдений в музее (когда мы пробирались вдоль подсвеченных окон я ясно слышал несколько голосов) была слишком занята своими, музейными делами.
…Вот и хорошо, нам того и надо…
Я осторожно нажимаю на ручку двери – она чуть подаётся. Ага, ясно, с той стороны закрыто на крючок. Ну, это нам раз плюнуть… Лезвие финки входит в щель, цепляет «запор» - и я тихонечко, не дыша, приоткрываю дверь.
На первом этаже было гораздо светлее, чем на чердаке – высокие окна пропускали достаточно лунного света, и не пришлось продвигаться наощупь, рискуя сослепу опрокинуть какой-нибудь экспонат и оповестить о своём присутствии всех в музее. Света хватило даже на то, чтобы рассмотреть висящую у выхода из комнаты схему экспозиции – две длинные анфилады комнат, разделённые по годам и темам: «Детство и юношеские годы Кропоткина»; «Научная и революционная деятельность в 1870-1876 гг.», Копия рабочего кабинета Кропоткина в Лондоне.
Ну, и «Et cetera, Et cetera»[4] , как говаривали просвещённые римляне…
Я прикинул, что, судя по схеме, замеченные нами снаружи посиделки проистекают в зале, помеченном латинской цифрой «IV» – самое большое помещение музея, отведённое под «посвящена последнему периоду жизни Кропоткина, его возвращению в Россию, жизни в Дмитрове». Мы же сейчас были наоборот, в самой маленькой комнатёнке под номером «VI», если верить описи, траурной, отведённой под экспонаты, посвящённые болезни, кончине и похоронам князя-анархиста. Я огляделся – действительно, вот и посмертная маска на затянутом чёрной тканью пюпитре. В бледном лунном свете – зрелище жутковатое…
Я высунул голову в коридор. Из остеклённой двери в правом его конце падали на паркет дрожащие отсветы от свечей и доносились невнятные голоса. Прежде чем обшаривать музей в поисках заветного шкафа следовало понять, чем заняты здешние обитатели, и могут ли они нам угрожать. Я сделал знак Марку держаться у меня за спиной, на цыпочках, стараясь распластаться по стене, подобрался к двери и заглянул в зал.
Открывшееся зрелище оказалось, мягко говоря, неожиданным. За большим круглым столом, занимающим всю середину комнаты, устроилось то ли семь, то ли восемь человек, из них две женщины. Все, включая и представительниц прекрасного пола, были одеты в бесформенные чёрные хламиды, то ли плащи, то ли мантии; сзади свисали на плечи широченные капюшоны. Наряды эти живо напомнили мне ролевые игры и мистерии на средневековые темы, которые мои знакомые разыгрывали ещё в девяностых – не хватает, разве что, только мечей и кольчуг, поблёскивающих под рясами.
В центре стола, накрытого парчовой, шитой золотом, скатертью стояла широкая, на высокой ножке, чаша – кажется, из серебра. Чашу прикрывал белый покров с алым католическим крестом, сверху на покрове лежала какая-то веточка, разглядеть которую я не мог – зато отлично видел толстенное, явно очень старое Евангелие, заложенное голубой ленточкой, и тоже с католическим крестом на переплёте,
Один из сидящих за столом – совсем молодой человек, заметно младше соседей - поднял руку. Мужчина справа, которого я сразу определил для себя, как «магистра» (…почему? Вот не знаю…) - кивнул и указал на парня тонкой, вроде дирижёрской, чёрной палочкой. Тот встал и, повторяя нараспев заученный текст, предложил присутствующим ответить: «что такое красота?» Я приготовился слушать, но в этот момент за моей спиной что-то скрипнуло, и я подался назад.
- Ты чего? Спалимся же!
- Я не нарочно… виновато прошептал Марк. - Половица попалась скрипучая…
- Ладно, вроде, не услышали. Только гляди, дальше осторожнее, смотри, куда ноги ставишь!
Из зала донеслось нестройное пение латинского гимна – насколько я мог судить, имеющего отношение к архангелу Михаилу. Видимо, это и был ответ на вопрос о красоте.
…а крест-то на покрове – красный, четырёхконечный, со слегка расширяющимися лопастями. Знакомый крестик, такие носили на своих белых плащах и щитах рыцари ордена тамплиеров. Всё чудесатее и чудесатее, как говаривала девочка Алиса…
- Ты знал, что друг твоего отца занимается такими вещами?
- Откуда? - Марк озадаченно пожал плечами. – Мне тогда всего пять лет было, что я понимал? И сейчас, между прочим, мало что понимаю. Это что, а? Крест, вроде, знакомый, я такой в Иерусалиме видел, на могилах рыцарей-крестоносцев. А ты что об этом думаешь?
- Всё потом. А сейчас давай так: пока они поют, пробегись по комнатам, поищи свой шкафчик – и смотри, не шуми!
- А ты?
- А я тут постою. Если кому-нибудь вздумается выйти в коридор, подопру дверь снаружи. – я кивнул на массивный стул, стоящий у противоположной стены, рядом с тумбочкой, на которой на стене висел старомодный телефонный аппарат с блестящими колпачками звонков и эбонитовым раструбом на коротком проводе вместо привычной трубки. Ещё один раструб торчал из лицевой панели – туда полагалось говорить.
– Пока сообразят высадить стёкла, пока откроют – вполне успеем удрать. Да, фонарик лучше не включай, света и так хватает.
Марк кивнул и беззвучно скользнул в соседнюю комнату. А я вернулся к двери.
… нет, но до чего же интересно живут люди!..
Ожидание не затянулось. Шкаф обнаружился в соседней комнате – номер «III» на схеме, содержащей экспозицию, повествующую о кодах работы князя Кропоткина за границей. Марк выглянул - физиономия у него лучилась довольством – и помахал мне рукой. Певцы в зале тем временем унялись и перешли к разговорному жанру. «Магистр» встал, принял монументальную позу и рассказывать о степенях посвящения. Себя и присутствующих он называл «новыми тамплиерами» или «Орденом Света; всего степеней посвящения в ордене было семь, и каждой из них соответствовала определенная легенда: об атлантах, потомки которых жили в подземных лабиринтах в Древнем Египте; об эонах, взявших на себя роль посредников между миром духов и людей; о Святом Граале…
…Ну точно, они самые и есть, тамплиеры!...
Дожидаться завершения этого увлекательного повествования до конца я не стал. Будем надеяться, что его хватит надолго, а там и ещё какая-нибудь песенка подоспеет…
Когда я вошёл в комнату, Марк сидел на четвереньках перед огромным, под самый потолок, книжным шкафом и ощупывал резную вертикальную панель. При этом он шевелил неслышно губами, отсчитывая дубовые листики и завитушки. На некоторые нажимал, и те с лёгким металлическим скрипом утапливались на полсантиметра в дерево.
Я попятился, не желая терять из виду выход в коридор - и тут в шкафе что-то музыкально звякнуло, и Марк прошипел «Готово! Сработало!»
Панель выдвинулась примерно на пять сантиметров. Марк подцепил её пальцами и потянул на себя.
- Помоги, а то всё на пол посыплется!
Суетился он зря. Неведомый краснодеревщик, соорудивший тайник, знал своё дело: ящик представлял из себя плоскую коробку, прикрытую сдвижной фанерной крышкой. Мы в четыре руки вытащили его и положили на пол.
- Что, открываем? - шепнул Марк. – Ты покарауль пока, а я вытащу, что там есть, по карманам распихаю. Выберемся наружу, найдём местечко поукромнее – разберёмся, что к чему.
План был хорош, но дал сбой в самом начале. Мы явно недооценили вместимость тайника – чтобы унести всё, что в нём нашлось, не хватило бы никаких карманов. Плотно уложенные пачки денег, небольшие мешочки, звякнувшие, когда их вытаскивали наружу. Стопки картонок – судя по всему документов. А ещё - свёрток в промасленной коричневой бумаге, увесистый, характерной формы, и две небольшие картонные коробочки, маркированные латинскими буквами и цифрами.
Разобрать надписи в полумраке я не мог, да и не пытался. Огляделся, прикинул шансы на экстренное отступление через окно – и потащил через голову юнгштурмовку.
- Сделаем так: увязываем всё это хозяйство в узел и дуем обратно на чердак. Вряд ли они именно сейчас туда полезут, раз уж до сих пор нас не засекли – вот там, в спокойной обстановке, и разберём. Кстати, и фонарик можно будет включить – мансардное окно завесим тряпками, их там, как грязи. А дверь, ведущую наверх, подопрём изнутри, запарятся вышибать.
- А если милицию вызовут? Я видел в коридоре телефон, скажут – воры забрались в музей…
Вместо ответа я продемонстрировал собеседнику кусок провода с эбонитовой воронкой.
Марк выдохнул – как мне показалось, с облегчением. Неужели он действительно думал, что насквозь подозрительная компания, собравшаяся в соседней зале, захочет впутывать в свои сомнительные игрища ещё и органы? А вот пальнуть через дверь вполне могут – оружие тут у многих, и всякий, кто имеет законное право его носить, может стрелять по ворам и грабителям, не опасаясь последствий.
Я завязал подол юнгштурмовки узлом и Марк стал наполнять получившийся мешок нашим хабаром. Потом вставил ящик на место – снова музыкальное «блямс», он наклонился и провёл пальцами по потайной панели. Никаких следов недавнего взлома, ничего. Вряд ли этот самый Солонович проверяет тайник каждый день – если вообще его проверяет! - так что время на то, чтобы убраться подальше, у нас есть.
Ноша получилась увесистая; я связал вместе рукава, перекинул «сумку» через плечо и вслед за Марком прокрался к лестнице, ведущей на чердак.
Позади выводили свою унылую мелодию "новые тамплиеры".
Мы забились в самый дальний угол, отгороженный штабелем старой мебели - оттуда сквозь пыльные завалы до лестницы не смог бы пробиться даже самый крошечный лучик света. Я навёл светомаскировку на мансардное окошко, для чего сошло пыльное протёртое до дыр покрывало, и мы, дрожа от жадности и нетерпения, принялись рассматривать добычу. Я поймал себя на том, что ощущаю себя чем-то средним между Шейлоками и колонистами с острова Линкольна, которым предстоит взломать сундук капитана Немо.
Увы, первые же извлечённые из узла пачки купюр не оправдали наших ожиданий. «Пятаковки», купюры по пять и десять тысяч рублей, выпускавшиеся Народным банком РСФСР в далёком восемнадцатом году – с «ятями» в надписях и двуглавым орлом, лишённым, правда, корон и прочих имперских инсигний. Те самые, которые обесценивались с такой скоростью, что при обмене на новые «совзнаки» за один старый рубль давали десять тысяч новыми – и это только официальный курс, имевший мало общего с рыночным, исчислявшимся цифрами с пятью нулями.
Кроме «пятаковок» здесь было несколько пачек дореволюционных купюр, по большей части серых пятисотрублёвых «Петров» и радужных сотенных «катеринок», а так же жиденькая стопка «северных» сторублёвок правительства Миллера и кредитных билетов киевской Центральной Рады достоинством в одну и две тысячи гривен. Предусмотрителен был чекист Гринберг, ничего не скажешь…
Годилось всё это богатство разве что на то, чтобы оклеивать им стены – в отличие от содержимого трёх других пачек. В первой были беловатые бумажки по десять и двадцать фунтов; другая целиком состояла из пятидесяти- и стодолларовых купюр. В третье были перемешаны швейцарские франки, шведские кроны и почему-то финские марки, четыре купюры по пятьдесят марок каждая.
Третью пачку я пересчитывать не стал, зато со всем тщанием сосчитал фунты и доллары. Фунтов вышло около двух с половиной тысяч, и немного больше трёх тысяч долларов - по нынешним меркам состояние весьма нехилое.
Теперь документы. Три перевязанные бечёвками пачки картонных и бумажных корочек. В первых двух - мандаты на бланках ВЧК, от которых нам сейчас ровно никакого проку, потому как и организации-то такой не существует. Несколько царских старорежимных паспортов – тоже бесполезный хлам, как и трудовые книжки с отметками предприятий Москвы и Петрограда и указаниями места жительства. В первые послереволюционные годы они заменяли удостоверения личности, поскольку паспортов в Республике Советов нет и не будет до тридцать второго, кажется, года.
Так, с деньгами и документами покончено. Валюта рассована по карманам, никчёмные дензнаки полетели в ближайшую корзину. Туда же, порвав на всякий случай на мелкие клочки, мы отправили «чекистские» мандаты и «трудовые книжки». Корзину забить доверху всяким хламом и запихать в самый дальний угол...
Теперь – ценности иного рода. Три суконных мешочка, содержащие именно то, что я и ожидал. В одном «бранзулетки», кольца и броши с крупными и явно очень дорогими камнями, плюс две нитки крупного розового жемчуга. В двух других камни без оправ. Я слабо в этом разбираюсь, но на первый взгляд – бриллианты, сапфиры, рубины, изумруды.
Кроме мешочков в ящике были четыре увесистых длиной в полтора пальца, цилиндрика, запечатанные в плотную синюю бумагу, банковские упаковки с сотней золотых червонцев в каждой. Да, так и есть: и двуглавый орёл оттиснут сбоку на бумаге, и масляно-жёлтые кружочки с профилем последнего самодержца всероссийского. Это сколько же будет по нынешнему курсу? Понятия не имею, поскольку это самый курс мне неизвестен…
И под конец – вишенка на торте, тот самый угловатый свёрток в коричневой промасленной бумаге. Внутри оказался бельгийский «Браунинг» номер два, густо покрытый слоем оружейного сала – надёжный и убойный ствол, очень похожий на наш «ТТ». К такому красавцу ещё бы деревянную кобуру-приклад, как у «Маузера»… Но чего нет того нет; я, было, дёрнулся было искать подходящую ветошку, чтобы привести оружие в порядок, но Марк меня остановил. Я не стал спорить – мы и так чересчур засиделись на чердаке. В щели тряпичной «светомаскировки» уже пробивались первые предрассветные лучи, завывания «тамплиеров» внизу стихли не меньше часа назад. Пора и нам: я засунул свёрток с «браунингом» сзади за ремень под юнгштурмовку, рассовал по карманам коробки с патронами (по двадцать штук в каждой) и вслед за своим спутником вылез через мансардное окошко на крышу.
…Что ж, как говорил герой одной советской комедии: « это мы удачно зашли…»
IV
Интуиции, как известно, лучше доверять. Когда мы с Марком выбирались на гулкое железо кровли и сползали вниз по водосточной трубе, мелькнула у меня эдакая поганая мыслишка: «слишком уж гладко всё идёт, слишком уж без сучка, без задоринки…» И ведь накаркал: неприятности начались в переулке, едва мы успели отойти от музея шагов на полсотни. Сперва впереди, из узкого прохода между домами, возникли две ссутуленные фигуры - заторопились нам навстречу. Походка их мне сразу не понравилась – какая-то вихляющая, развязная… не может быть у добропорядочных людей такой походки! Тот, что шёл сзади, держал руки в карманах - и мне это тоже не понравилось до чрезвычайности. Я обернулся – так и есть, ещё двое вынырнули из подворотни. Гопники – и надо же было так попасть! Почти ведь при свете дня, в пять утра над Москвой уже светло, хоть газеты читай… А дворников, как назло, ни одного!
Марк замер – на лице у него был написан откровенный испуг. Те, что впереди приблизились, и я смог отчётливо разглядеть их лица. Заискивающе-наглые улыбочки, на год-два старше нас. У заднего во рту золотая фикса. Мешкая шпана, типажи более, чем характерные…
- Чего это вы по чужой улице ходите? – поинтересовался первый.
Я посмотрел ему в глаза.
- А что, нельзя?
- Можно, а чё ж? – гопник осклабился. – Бабло только оставь, и гуляй, сколько влезет! У нас швабода!
Он так и сказал, издевательски коверкая это слово – «швабода».
- Пусть рубахи сымут. – прогундосил второй. - Вона они какие, сукно тонкое, целое! На Новом Сухаревском рынке за их рублёв по десяти дадут!
Вот когда я по-настоящему пожалел, что отложил чистку «Браунинга» на потом. Будет мне урок…
Нож рыбкой прыгнул в ладонь
- Гугнявый, у ентого фраера перо!
Передний гопник испуганно отшатнулся. Задний, тот, которого назвали Гугнявым, наоборот, шагнул навстречу – на костяшках пальцев у него жёлтым металлом блестел кастет.
- Ты того… не балуй, а? Нас четверо, и пёрышки тоже найдутся. Порежем или покалечим, так что лучше карманы сам выворачивай!
- Ну, это мы ещё посмотрим. Одного-то я, уж всяко, на пику посадить успею. Кто хочет первым, может, ты?
Гопник гадостно ухмыльнулся, блеснув фиксой, и стал заходить сбоку. Плевать он хотел на мои угрозы
Гугнявый выдернул и кармана руку с ножом – насколько я успел заметить, довольно убогая переточка обычного кухонного ножа. Лезвие длинное, узкое - не дай бог получить такое в печень…
Лопатками я почувствовал спину Марка и на миг обернулся. Другие двое тоже разошлись по сторонам – у обоих в руках поблёскивали ножи.
Гугнявый всё приближался. Если удачно попасть носком башмака в пах, прикинул я, то можно будет, не глядя резануть по физиономии и заняться вторым. Только вот Марк – как-то он продержится против двоих?
Бах! Бах!
В узком переулке выстрелы раскатились, многократно отражаясь от стен зданий. Передний гопник испуганно присел, перо звякнуло по брусчатке.
И зычный, привыкший отдавать команды голос:
- А ну, брысь отсюда, шантрапа!
- Атанда, пацаны! Он, гад, из шпалера шмаляет!
Читать бесплатно другие книги:
