Хранить вечно. Дело № 1 Батыршин Борис
- Не знаю. – Марк пожал плечами. - Вообще-то, они с отцом были старые знакомые, ещё по Одессе. А в Палестине он жил под чужим именем – смешное такое, сейчас уже и не вспомню. Отец говорил – сперва он уехал в Стамбул, а потом обосновался под видом набожного багдадского еврея в городе Яффо и даже открыл там прачечную.
- А почему из Москвы сбежал?
Марк помедлил, но всё же ответил – с явной неохотой.
- Я на самом деле мало что знаю. Кажется, дядя Яша вместе с отцом был замешан в мятеже, который устроили в восемнадцатом эсеры. Мы тогда сразу бежали, и они потеряли связь. А уже в Иерусалиме, отец получил от него письмо. Оказывается, Дядя Яша тоже уехал из Москвы, кажется, на Украину. Стал там под чужим именем комиссаром, воевал, побывал в плену у петлюровцев. Вернулся в Москву, его арестовали и судили - но простили и даже снова приняли на службу в ЧК. А в прошлом году он внезапно объявился в Палестине. Я спрашивал у отца, почему, но он не говорил. Может, сам не знал?
Я задумался. Интересный какой получается дядя Яша – чекист, участие в левоэсеровском мятеже, бегство, петлюровский плен, потом арест, амнистия и внезапное появление в Святой Земле под чужой личиной. Что-то мне это напоминало… что-то очень знакомое…
Внезапно у меня словно пелена с глаз спала. Это же… нет, глупости, не бывает таких совпадений!
- Слушай, а фамилию этого дяди Яши случайно не знаешь? Настоящую, я имею в виду, не псевдоним?
- Знаю, конечно. – Марк улыбнулся. - И вовсе не случайно. Говорю же, он у нас дома бывал – уже в Иерусалиме, и даже играл со мной в шахматы. Мне тогда, правда, было всего семь, но я хорошо запомнил. Блюмкин, его фамилия. Блюмкин Яков Гершевич.
Я чуть не вывалился из окна во двор – спасибо, успел ухватиться за оконную раму. Яков Блюмкин, это же надо! Да, непростая судьба у моего нового друга, и ничего хорошего с такими знакомствами в будущем его не ждёт….
Как, если подумать, и меня самого. Сын царского чиновника, пусть и мелкого, долго жил в Маньчжурии, отец погиб при невыясненных обстоятельствах – да и погиб ли на самом деле? А, может, сбежал, и теперь, как и положено врагу народа, работает на белоэмигрантов или японцев?
…Тут поневоле зачешешь в затылке…
VII
Утро принесло сюрприз, давно, впрочем, ожидаемый - если не новичками, вроде меня, то уж точно всеми прочими обитателями коммуны. После завтрака прозвучал горн на общее построение, и Антоныч объявил, что с первого июня все отряды отправляются в летние лагеря. Этот эвфемизм обозначал большую поляну за кленовой рощей - на ней предстояло разбить армейские шатры и провести в них целых два месяца - на «походном», как он выразился завкоммуной, положении. В связи с чем половина личного состава после обеда должна озаботиться получением инвентаря и пиломатериалов, а командиры отрядов должны прибыть в «вечерний клуб» для участия в распределении мест под палатки, что будет производиться сугубо по жребию. Всё это, добавил Антоныч, вовсе не означает снижения производственного плана. Страна и Красная Армия ждут нашей продукции, а потому засучим рукава, товарищи коммунары и встретим лето ударным трудом на благо трудового народа и нашей социалистической Родины! Дружное «ура», громовое «есть!» и сотни рук, вскинутых в салюте. Оркестра только не хватало – и как это начальство упустило столь существенную деталь?
В цеху (Олейник снова определил меня на обтирку) я улучил момент и подкинул на место похищенную стамеску. Больше она мне не нужна, а оставить у себя опасно – если найдут, то не избежать обвинения в воровстве, а здесь это настоящий смертный грех.
Перед самым обедом случилось кое-что весьма любопытное. Покончив с обтиркой очередного агрегата, я отлучился за керосином, а когда возвращался, то обнаружил в углу цеха, возле точильного круга Олега Копытина. Ничего необычного в этом не было - при нужде каждый мог поправить на круге поломанный и затупленный инструмент. Я собрался пройти мимо, и даже принял немного в сторону – из-под круга снопом летели искры а в руках у меня, как-никак была полная жестянка керосина, - но тут Копытин обнаружил меня, засуетился и принялся засовывать что-то под спецовку. И - уронил; таинственный предмет со звоном ударился о цементный пол и отскочил прямо к моим ногам. Копытин дёрнулся, было, за своим имуществом, но встретился со мной взглядом – и застыл на месте.
Я наклонился и поднял. Это была финка – излюбленное оружие, что серьёзных блатных, что обычной шпаны. Узкий, не слишком длинный клинок «щучкой», вместо упора, под лезвием кольцо из жёлтой латуни, латунное же навершие в виде сапожка. Рукоятка наборная, но не из цветного оргстекла, а из кусков чёрного эбонита и бурого бакелита – здесь этот материал называют «карболит». Ничего не попишешь, плексиглас, в том числе и разноцветный, в СССР начнут производить только в середине тридцатых.
Я поднял взгляд на Копытина. Он так и стоял, не смея шевельнуться, и в глазах его читалась неуверенность, а то и откровенный страх.
- Заложишь? – голос его упал до шёпота. – Я не себе, просто попросили наточить…
Я повертел финку в руках. Лезвие ещё тёплое и носит следы абразива – действительно, точили... Впрочем, это может быть всего лишь последняя операция в так сказать, «технологическом цикле».
- Сдался ты мне… - я старался, чтобы это прозвучало по возможности пренебрежительно. – Да и западло стучать, не по понятиям это. Давай-ка лучше так сделаем…
Я взвесил нож на ладони.
- Почём драпчик? В смысле – за сколько собирался продавать? Только не ври больше, не поверю.
Копытин шмыгнул носом.
- За пятьдесят рублей сговорились.
- Недурственно. Ножен, конечно, нет?
Он помотал головой.
- Портяночники…
Я слабо ориентировался в текущих ценах, поскольку своих денег не имел, да и тратить их в коммуне было негде. По идее, за работу в цеху мне шла кое-какая зарплата, но пока ещё я не получил на руки ни копейки. Но я представлял, что килограмм хорошего мяса, баранины или говядины, стоил на базаре около червонца, полулитровая бутылка водки тянула, в зависимости от качества, от девяти до двенадцати рублей, а за кусок едкого, воняющего хлоркой мыла пришлось бы выложить чуть больше рубля.
- Ты, эта, отдай, пока не увидели… - начал Копытин, но договорить ему я не дал.
- Погоди ты, не кипешуй!
Я снова взвесил нож в ладони. Лезвие достаточно мощное, в обушке не меньше четырёх миллиметров, ручка удобная, ухватистая, и балансировка приличная - при случае нож можно и метнуть. А что работа грубовата, так мне его не на полку, в коллекцию…
- Видел мои часы, которые я вчера в спальне показывал? Так вот, я тебе отдам их за это перо. Корпус из серебра, механизм прежних времён, швейцарский, за них в любой часовой лавке не глядя семь червонцев дадут. Ну что, разойдёмся краями?
Я нисколько не кривил душой. Часы были чуть ли не единственным моим имуществом, унаследованным от «реципиента» - судя по гравировке на внутренней стороне крышки (действительно серебряной, тут я тоже не соврал) они раньше принадлежали Давыдову-старшему. Сам Лёха нипочём не расстался бы с такой памятной вещью – раз уж сумел сохранить её и во время бегства с КВЖД, и в детском доме, и потом, по дороге через всю страну, сюда, в коммуну. Но для меня-то часы не составляли никакой ценности, кроме сугубо денежной, а вот финка мне сразу приглянулась. Осталась ещё с хулиганской юности, проведённой в Москве семидесятых, привычка носить в кармане ножик – «пёрышко», как мы тогда говорили, подражая блатным. Нет, не подумайте чего, мне ни разу не приходилось пускать его в ход против людей, а вот в иных ситуациях хороший клинок может оказаться незаменимым… например, если всё же придётся удирать из коммуны.
Уже под конец дня, когда мы всей гурьбой торопились на ужин, я улучил момент я спросил Марка: неужели пацаны ходят по коммуне с ножами в карманах?
Он усмехнулся и ответил, что да, случается, но только у новичков, да и то, самых глупых. Бывает, что делают на продажу или на обмен – но и это нечасто. Если попадёшься с подобной «контрабандой», то не избежать выволочки в рапорте, да и перед общим собранием придётся отдуваться.
Я не стал признаваться – не хотелось выглядеть в глазах друга тем самым глупым новичком. Марк, конечно может оставаться при своём мнении, тем более, что после трагической гибели отца у него к ножам особое отношение. Я заметил, что он вообще старается не брать ножи в руки - даже столовые, делая исключение только для маленького перочинного, с перламутровой ручкой. Но... как там говорил Чёрный Абдулла? «Кинжал хорош, для того, у кого он есть, и плохо тому, у кого он не окажется в нужное время…»
После обеда коммунары из всех отрядов бегали, как ошпаренные, таская на заветную поляну кто горбыль, кто армейские шатры, свёрнутые в длинные тяжёлые брезентовые колбасы, кто разобранные железные кровати из кладовки – отдельно рамы с панцирной сеткой, отдельно спинки, декорированные облезлыми прутьями и никелированными когда-то шишечками. Работа кипела, и пришлось нам уже во второй раз отменить тренировку с девушками.
После таких хозработ руки и ноги ныли, умоляя об отдыхе, и мы с Марком устроились на диванчике в «вечернем клубе». Я предавался обычному занятию – пролистывал газетные подшивки (сегодня это была центральная пресса, «Правда» и газета «Труд»); Марк же листал нетолстую книжку в новеньком картонном переплёте. Картинка на нём меня заинтересовала - гигантские рупоры, извергающие потоки лучей, вокруг по изогнутым решётчатым эстакадам пробегают вереницы скрюченных человечков. Надписи на обложке гласили: «В. Орловский, «Машина ужаса».
- Это у тебя что? Можно глянуть?
Марк поднял на меня глаза.
- Конечно, держи. Да я уже дочитал, так, по второму разу просматриваю, от нечего делать…
Я быстро пролистал книжку. Жёлтая скверная бумага, бледный текст, такие же бледные чёрно-белые иллюстрации. На них – размахивающие руками люди, приборы со множеством катодных ламп, огромные танки на манер британских «ромбов», несущийся по улицам города открытый автомобиль.
И снова – раструбы, испускающие потоки лучей, в которых корчатся крошечные чёрные фигурки.
…где тут выходные данные? Ага, вот: «Москва, изд-во «Прибой», 1925 г.» И, Чуть выше – зловещий бледно-лиловый штамп.
…ох, как интересно…
- Это что, фантастика?
- Да, немного похоже на «Гиперболоид инженера Гарина» писателя Толстого – хотя не так увлекательно, конечно.
- Так ты и Толстого читал?
Марк радостно улыбнулся. Тема явно доставляла ему удовольствие.
- Ну конечно! И «Гиперболоид», и «Аэлиту» - это про полёт на Марс. Замечательный писатель! Я вообще люблю фантастику и много ещё чего перечитал. Беляева, к примеру, очень люблю – «Человек-амфибия», «Остров погибших кораблей». Я и заграничную перечитал – Жюля Верна, Герберта Уэллса, «Войну Миров». Но наша, советская фантастика мне гораздо больше нравится! там всё такое… будто на самом деле было, или вскорости будет на самом деле!
Я постучал пальцем по обложке с таинственными раструбами.
- А эта книжка, к примеру - про что она?
- О, тут занятная история. Понимаешь, американский изобретатель и архимиллионер по имени Элликот создаёт машину, способную выплёскивать в эфир особые эманации, вызывающие у людей страх. С её помощью он и другие капиталисты захватить власть над миром. Представляешь – включают такую установку, и целая армия разбегается, охваченная ужасом! В городах паника, люди бросают работу, мечутся туда-сюда… заходи и бери голыми руками!
- Хех, почти что башни-излучатели по братьям Стругацким, подумал я – только там излучение действовало, пожалуй, потоньше. Решительно всё уже когда-то было в этом мире…
- Ну и что в итоге вышло? Захватили мир?
- Нет, конечно. Эта же машина и положила конец капитализму. Из-за применения «машины ужаса» мир охватила анархия, и она переросла во всеобщий революционный взрыв. А с Элликотом борется наш, советский учёный Морев – и побеждает!
..ну конечно, такого понятия, как «постапокалипсис» здесь пока ещё нет. А значит – все подобные истории просто обязаны заканчиваться торжеством пролетарской науки…
- И как же эта штука, которая машина ужаса, работает?
- А вот… - Марк засуетился, принялся листать книжку. Вот, здесь всё очень толково описано:
«Все психические и физиологические процессы в живом организме связаны с электрическими токами, пробегающими по нервным путям… - начал читать он, - …причем эти токи прерывчатые, пульсирующие и посылающие в пространство волны электромагнитных колебаний. Поэтому если два индивидуума настроены в унисон, то есть способны испускать волны одинаковой длины, то они обязаны также отвечать токами, пробегающими по нервным путям одного из организмов, раз они появились в другом соответственном. В этом кроется причина влияния одного человека на другого…»
- Примерно ясно. Этот твой… - я посмотрел на обложку - …этот твой Орловский описывает механизм телепатии, над ним сейчас по всему миру много учёных работает.
- Да, я читал… - рассеянно поддакнул Марк. – Так вот, этот Морев создал два прибора: при помощи одного можно было улавливать и записывать электромагнитные волны, излучаемые человеческими мозгами, а другой защищал их от воздействия таких волн. И благодаря этому смог одолеть американца и его «машину ужаса». Здорово придумано, правда?
- Это всё очень увлекательно, конечно.. – я извлёк книжку из рук Марка. – Я возьму, прочитаю, ладно?.. – Так вот, о чём я: это всё очень увлекательно, конечно – но ты не думал, что книга могла попасть к тебе не случайно?
- Не случайно? Это ты о чём? – озадаченно спросил Марк. – Я же сам её выбрал в библиотеке, два дня назад! Клава за ужином подошла и сказала, что привезли из Харькова новые книги, но она пока не успела их разобрать – и предложила мне зайти, выбрать что-нибудь. Кстати, я сегодня утром в библиотеку тоже заглядывал – так тот ящик так и стоит в углу, полный книг. Видимо, Клава так и не успела его разобрать.
- А тебе не пришло в голову, что содержимое книги уж очень напоминает твои… - я едва не сказал «сверхспособности», но вовремя прикусил язык, - …твой особый талант? Сам подумай: аппарат этого, как его, Эллиота, да?
- Элликота.
- Пофиг дым, хоть Элвиса Пресли. Так вот, его аппарат насылает на людей ужас, верно? А разве ты не то же самое делал – и с Гоменюком и с тем ублюдком в детском доме? Тоже внушил им что-то вроде страха – вон, Гоменюк нас целый день третьей дорогой обходит, заметил?
Марк озадаченно почесал переносицу.
- Я об этом как-то не думал… - а знаешь, ты пожалуй, прав! Так думаешь, Клава нарочно мне эту книгу подсунула?
- ну, вряд ли она сама – не того полёта птица. Скорее всего, ей кто-то велел так сделать?
- Кто.
Я задумался.
- Кабы знать… Вот что, Марк, надо нам в этом деле разобраться. Клава, конечно, ничего не скажет, а вот в библиотеку заглянуть стоит – выяснить, что там за новые книжки и, главное, откуда они взялись так вовремя? И лучше это не откладывать в долгий ящик. Сегодня и пойдём, только отбоя дождёмся.
- Прямо сейчас? – удивился Марк. – Так ведь библиотека закрыта!
- А мы потихоньку, на мягких лапках. А то завтра с утра Клава книжки-то разберёт, по полкам расставит - где их потом искать?
- Ну, если ты так говоришь – тогда пошли. – Марк с готовностью вскочил с диванчика. – И, кстати, если не секрет - кто такой Элвис Пресли?
Проникнуть в библиотеку оказалось не в пример проще, чем в кабинет завкоммуны. Здесь не было риска нарваться в коридоре на кого-нибудь, выскочившего в уборную, да и замок в двери библиотеки оказался не в пример проще и поддался лёгкому нажиму лезвия. Отворяясь, дверь пронзительно скрипнула (я замер, готовый при малейшем шухере кинуться наутёк) и приоткрылась. Марк шёпотом чертыхнулся и неслышно скользнул внутрь. Я последовал за ним, задержавшись на миг, чтобы задвинуть изнутри щеколду. Предосторожности, даже такие, пустяковые, лишними не бывают – этому-то меня крепко выучила.
Он так и стоял в том углу, где оставил его Марк. Сама библиотека делилась на две комнаты. Одна – просторная, с высокими, до потолка окнами, была отведена под читальный зал. Здесь, кроме столов и скамеек, громоздились по стенам стеллажи с «новыми поступлениями», подшивками газет и журналов, да приткнулся у уголке плоский шкафчик-картотека со столиком, за которым обычно сидела библиотекарша Клава. Тут же нашёлся и ящик с «новинками» – большой, сколоченный из фанеры и деревянных реек.
Вторая комната была целиком отведена под «фонды» - она целиком была заставлена полками с книгами, из которых кое-где торчали картонные ярлычки с буквами алфавита и фамилиями авторов. Комната эта была лишена окон, а потому мы сразу же перенесли туда ящик. Я плотно затворил дверь в читальный зал, Марк щёлкнул выключателем, и мы принялись за разборку.
Дело облегчалось тем, что на боковой стенке имелся наклеенный лист с перечнем содержимого ящика – мелкий машинописные строки с фамилиями авторов и названиями. Марк одну за другой вынимал книги, я сверялся со списком, не очень, честно говоря, представляя, чего мы хотим в итоге добиться. Многие из этих книг были мне знакомы по той, прошлой жизни – в середине нулевых одно из московских издательств выпустило стилизованную под старую «рамку» «Библиотеки приключений» серию ретрофантастики, в которую включили малоизвестных, а то и вовсе забытых авторов двадцатых-сороковых годов. Помнится, покупать эту серию я тогда не стал – цена кусалась, да и книжные полки не резиновые – но содержимое изучил, и даже кое-что скачал из интернета, чтобы почитать потом на электронной читалке.
Например, там был приключенческий роман Сергеева и переводчицы Адалис «Абджед хевез хютти...». Книга с названием, звучащим, как колдовское восточное заклинание (на самом деле это были всего лишь названия арабских букв) повествовала о группе путешественников, наткнувшихся где-то в ущельях Памира на затерянную в горах общину. Её обитатели, будучи весьма высокоразвитыми, владели многими научными и техническими секретами – например, у них имелся радиостанция такой мощности, что во внешнем мире её сигналы принимали за передачи с Марса. Обитатели ущелья, как водится, всячески избегали контактов с чужаками - а потому захватили незваных гостей в плен, но те сумели бежать, едва не прихватив на память формулу усыпляющего газа необычайной силы воздействия. Помнится, в романе была одна жутковатая деталь: местные обитатели, все, как один оказались прокажёнными и, чтобы скрыть свои уродства, носили особые косметические маски...
Так вот, здесь эта книга тоже оказалась – как и роман «Аэлита» Алексея Толстого, как роман «Психомашина» Виктора Гончарова, в котором очередная шайка сумасшедших изобретателей придумывает агрегат, способный собирать и аккумулировать психическую энергию. С её помощью создатели машины могли не только уничтожать целые социальные классы, ориентируясь на тип их мозговых излучений, но и летать по воздуху и в космосе – в частности, отправиться на Луну, где злобные аристократы уже сотни тысяч лет угнетали с помощью таких вот «психомашин» лунных пролетариев…
Я так увлёкся изучением книг, что едва заметил, как Марк вышел в читальный зал и принялся шарить сначала в картотечном шкафу, а потом и в ящиках библиотекаршиного стола, осторожно подсвечивая себе фонариком. А когда вернулся назад, вид у него был весьма озадаченный.
- Смотри, что я нашёл! Тут и ты, и я, и много ещё кто. Даже Татьяна есть!
Я принял из его рук листок. Это был список, напечатанный на машинке с двумя десятками фамилий коммунаров – но без номеров отрядов, к которым те приписаны. Вместо этого напротив каждого были указаны возраст и ещё какая-то дата. День рожденья? Нет, год у всех один и тот же, тысяча девятьсот двадцать девятый. Ага, судя по строчке с моей собственной фамилией – это дата прибытия в коммуну.
Больше ничего необычного в этом списке я не заметил - если бы не одна деталь. В углу оттиснут бледно лиловый, до боли знакомый штамп. Я наклонился к ящику, посмотрел на список книг, потом перебрал несколько томиков, обращая внимание исключительно на задние стороны обложки. Так и есть – «Специальный отдел ОГПУ». К гадалке не ходи, если рассмотреть с лупой и при хорошем освещении, то окажется, что и оттиск с одного штампа.
Стук в дверь прозвучал в библиотечной тишине подобно грому с ясного неба - кто-то дёргал за ручку, силясь открыть со стороны коридора дверь. Мы вскочили и замерли, испуганно глядя друг на друга
…Спалились? Хорошо хоть, щеколду догадался задвинуть…
Звук изменился. В замочной скважине со скрежетом провернулся ключ, раз, другой. Потом ручку снова задёргали, но щеколда пока стойко сопротивлялась попыткам взлома. «Интересно, надолго ли её хватит? - мелькнула мысль. - Будь на той стороне кто-нибудь посильнее и понетерпеливее библиотекарши Клавы – обязательно оторвалась бы. Но что, скажите на милость, понадобилось этой дуре в библиотеке посреди ночи?
Я щёлкнул выключателем, свет погас. Я подхватил с пола ящик - список с фамилиями мешался, и я машинально сунул его в карман - и мы с Марком тихонько, на цыпочках, вышли в читальный зал.
Ручка продолжала с дребезжанием дёргаться. Вот ведь упрямая… Сейчас Клава сообразит, что тут что-то не так и побежит за помощью, и тогда у нас останется, самое большее, минуты три. Часовой на посту, в вестибюле – долго ли ему добежать до библиотеки и разок-другой врезать по неподатливой двери прикладом?
Я осторожно, стараясь не произвести ни единого звука, поставил ящик с книгами на его законное место. Марк – вот умница, без слов всё понимает! – уже возился с оконным шпингалетом. Наконец рама распахнулась, и со двора в читальный зал хлынул тёплый ночной воздух.
Библиотека располагалась напротив актового зала, на первом этаже. Марк сел на подоконник и спрыгнул на клумбу.
- Ну что, цел?
- Ага! – донеслось в ответ. – Прыгай, тут земля мягкая, и ещё цветы...
Я оттолкнулся от подоконника и приземлился в густые заросли – кажется, это были многолетние флоксы, только-только распустившие свои бледно-розовые бутоны. Теперь, если попадёмся – к набегу на библиотеку прибавится ещё и варварское вытаптывание зелёных насаждений. Рапорт, а то и «разбор полётов» в общем кругу гарантирован.
«…Тьфу, что за ерунда лезет в голову? Была бы это сейчас наибольшая наша проблема…»
Марк подпрыгнул, стараясь дотянуться до оконной рамы.
- Брось! - прошипел я. – Всё равно заметят, закрывай, не закрывай. Давай-ка рвать отсюда когда, пока они, в самом деле, двери не вынесли!
И мы, на полусогнутых, словно заправские ночные тати, потрусили прочь от главного корпуса.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. «…Начиная с аэропланов, и кончая шарабаном…»
I
- …Дождик капал на рыло
- И на дуло нагана
- Долго плакал Гаврила
- Над могилой Степана…
Мы всей коммуной уже третий день жили в «лагерях». Утренняя зарядка – босиком, выстроившись рядами на мокрой росистой траве перед отрядными палатками. Завтрак тут же, за врытыми в землю столами, сколоченными из скверно оструганных досок. Пища готовится в трёх армейских полевых кухнях – как и палатки, это подарок наших шефов-чекистов. На боку одной из кухонь, той, что на деревянных колёсах со спицами, с печной трубой, увенчанной «грибком» - в металле выдавлен императорский двуглавый орёл и цифры «1916». «Наследие империалистической войны» – шутит наш завхоз и тут же выдаёт фронтовую байку, где фигурируют «германы», такая в точности кухня и, разумеется, он сам.
- …Дождик капал и капал,
- А Гаврила всё плакал,
- А наутро Гаврилу
- Замело ГэПэУ…
Я закончил куплет, выдал залихватский аккорд, и рассевшиеся вокруг костра коммунары хором подхватили:
- …По тундре, по железной дороге,
- Где мчится поезд "Воркута-Петроград"
- Мы бежали с тобою
- Уходя от погони,
- Нас теперь не настигнет
- Револьвера заряд…
Получается хоть и громко, но неизменно жалостливо - как, и положено любому произведению в исполнении бывших беспризорников, коих здесь едва ли не половина. Песня эта (исполняемая каждый раз в новой вариации) успех имеет оглушительный. Здесь она неизвестна, что и неудивительно – железнодорожную ветку Котлас-Воркута начнут строить только в тридцать седьмом, да и города такого, «Воркута», ещё нет на карте – только одноимённая речка. Что до автора песни, то он не просто не сочинил её, но даже, кажется ещё, и не родился. А если и родился, то не вышел из нежного возраста, и до срока, проведённого на урановых рудниках (где эта песня, как считали «там, у нас», и была написана) остаётся ещё немало лет. Вздор, конечно - на самом деле, срока на рудниках он не отбывал, а работал там вольнонаёмным, то ли горным мастером, то ли маркшейдером.
Впрочем, какая разница? Главное, что песня зашла…
В остальном коммуна жила почти привычной жизнью: до обеда мы пропадали на производстве, а потом разбегались по территории – кто в главный корпус, в библиотеку или на очередную репетицию театрального кружка, кто на стадион, кто на озерко, купаться. Школа закрылась на каникулы. Мы с девчонками возобновили тренировки, и даже у Марка начало кое-что получаться. А вечерами все устраивались кругом у большого костра; завшколой Тарас Игнатьевич (коммунары звали его просто «дядька Тарас) приносил гитару и заводил тягучие романсы или украинские народные песни, до которых он оказался большой охотник. Ребята слушали, потом запевали и сами, как правило, обходясь без аккомпанемента. Репертуар у коммунаров своеобразный, во многом составлен из уличных и тюремных песен, а порой и из скабрёзных частушек. Дядька Тарас не протестовал и даже иногда пытался подыгрывать.
На второй вечер рискнул взять гитару и я. Оказалось, что пальцы сохранили кое-какие навыки из «той, прошлой, жизни» - не бог весть что, но классические дворовые «три аккорда, два баррэ» мне всё же удавались. Что до музыкального слуха – то им Лёха Давыдов не был обделён от природы.
И – понеслась!..
Почти всё, что я исполнял, здесь не известно по той же причине – попросту ещё не сочинено, не написано. Кроме блатного репертуара послевоенных лет, популярностью пользовались песни из моей туристическо-КСПшной молодости, вроде «Страна Мадагаскар» и «Кожаных курток» Визбора, и розенбаумовского «одесского» цикла. А разухабистая «Батька Махно» группы Любэ даже стала в нашем отряде строевой – и надо было слышать, как уже на третий день, когда отряд в полном составе маршировал на «завод», полторы дюжины пацанских глоток разом подхватывали припев, мелодия которого по такому случаю подверглась некоторой трансформации:
- …Мертвые с косами вдоль дорог стоят
- Дело рук красных дьяволят!
- Мертвые с косами сбросили царя
- Занималась алая, занималась алая…
И – хором, дружно, в ритм босых пяток, ударяющих по пыльной дороге:
…Заря! Заря! Заря!..
Но всё же, подлинным, признанным хитом стал окуджавовский «Сентиментальный марш» - его всегда теперь исполняли под занавсес костровых посиделок, неважно, под гитару, или без.
Вот и сейчас:
- Надежда, я вернусь тогда, когда трубач отбой сыграет,
- Когда трубу к губам приблизит и острый локоть отведет.
- Надежда, я останусь цел: не для меня земля сырая,
- А для меня — твои тревоги и добрый мир твоих забот.
- Но если вдруг когда-нибудь мне уберечься не удастся,
- Какое б новое сраженье ни покачнуло б шар земной,
- Я все равно паду на той, на той далекой, на Гражданской,
- И комиссары в пыльных шлемах склонятся молча надо
- мной...
Здесь Гражданка, правда, не так уж и далека – всего восемь лет прошло, а кое-где на окраинах, в том же Туркестане, постреливают до сих пор. Но кого интересуют подобные мелочи? Главное, что песня берёт за коммунарские души…
- …Но если целый век пройдет, и ты надеяться устанешь,
- Надежда, если надо мною смерть распахнет свои крыла,
- Ты прикажи, пускай тогда трубач израненный
- привстанет,
- Чтобы последняя граната меня прикончить не смогла…
И слушал вместе со всеми вечно босоногий Тёмка, зажав под мышкой свой горн, с которым не расставался ни на мгновение. Отсветы костра плясали в глазах, и он наверняка живо представлял себя в роли того трубача: вот он из последних сил поднимается на локте, прикладывает к губам трубу - и играет самый главный в своей недолгой жизни сигнал…
Я закончил песню коротким проигрышем и, привстав с бревна, протянул гитару дяде Тарасу. Тот потренькал, подтягивая струны, и завёл свою любимую «Йихав козак за Дунай». Я же положил подбородок на руки, скрещённые на коленях, и предался воспоминаниям.
Обратно, в свою спальню мы с Марком в ту ночь так и не вернулись. Пробираться мимо постового с винтовкой в вестибюле мы не рискнули, а что до возможности забраться в спальню через окно второго этажа главного корпуса – увы, оно оказалось закрытым, разрушив таким образом все наши планы. Остаток ночи мы провели на сеновале, на хоздворе коммуны, зарывшись по уши в душистое сено – в основном, за разговорами.
А поговорить было о чём. Например – о «читательском» списке с грозным штампом, который я сунул в карман, да так и прихватил с собой.
- Татьяна-то там откуда? Ладно, моё имя – я в библиотеке всю фантастику перечитал, но она?.. Таня, насколько мне известно, читает одни учебники – хочет, когда исполнится семнадцать, поступать на рабфак, готовится…
О планах Татьяны я знал. Вообще-то на рабфак брали с семнадцати – по направлениям «производственных союзов, фабрично-заводских комитетов, волостных, уездных и губернских исполкомов» - но для выпускников коммуны делались в плане возраста послабления.
- Меня больше удивляет, откуда там моя фамилия. Книги ведь два дня назад пришли в коммуну, так?
Марк согласно кивнул.
- Так и есть. Я же рассказывал: Клава, библиотекарша, нашла меня на ужине и…
- Вот именно! А я два дня назад только появился в коммуне и никак не мог попасть на заметку, как читатель! Да что там - я до сих пор в библиотеке ни одной книги не взял, только газетные и журнальные подшивки просматривал. А список этот составили заранее, и сделали это люди, которые неплохо нас с тобой изучили.
- Изучили? Почему ты так решил? И… кому это может понадобиться?
- А ты сам прикинь. Вот у тебя получается насылать на людей страх – и пожалуйста, в ящике оказывается «Машина ужаса», где как раз о таких вещах и говорится. Думаешь, это случайность?
Марк задумался, потом упрямо тряхнул головой. Сдаваться он не собирался.
- Хорошо, пусть. А как насчёт тебя? Для тебя-то какая книга подготовлена? Может, ты на Марс лететь собрался? А то я там «Аэлиту» видел, как раз то, что нужно!
Я сощурился.
- Шутишь, да? А между тем ничего смешного здесь нет. Мелькнула там одна книжица, «Страна Гангури» называется, писателя Итина. Не случалось читать?
Марк помотал головой. Ну, слава Богу, хоть что-то этот всезнайка не читал…
- Так вот, в этой книге главный герой в гипнотическом сне переносится на две тысячи лет вперёд, участвует в межпланетной экспедиции, совершает научные открытия, роман с местной красавицей крутит. Там много ещё чего, но главное – вот это самое путешествие в будущее во сне.
Мой собеседник озадаченно почесал переносицу.
- Значит, переносится на две тысячи лет вперёд? Любопытно, конечно, но ты-то здесь при чём?
…Вот тут-то, друг мой Марк, мы и подошли к самой сути. Давно собирался рассказать, пора. Это, конечно, далеко не вся правда – но не самый плохой вариант. И, к тому же, он вполне согласуется с местными околонаучными заблуждениями…
- Понимаешь, я… как бы это сказать… могу иногда заглядывать в будущее. Не на две тысячи лет, конечно, гораздо ближе. Но несколько раз то, что я там узнал, сбывалось, хотя и не в точности!
Марк резко выпрямился – точнее попытался, но в результате только сильнее зарылся в сено. Пришлось барахтаться и отплёвываться от набившейся в рот пыли.
- Ты можешь предсказывать будущее? – глаза у него азартно блестели в свете Луны, заглядывающей через щелястую крышу амбара. - Ух ты, здорово! А ну, расскажи что-нибудь, что случится – только не через сто лет, а вот сейчас, скоро, чтобы можно проверить!
Это был не экспромт - идея выдать себя за начинающего ясновидца крутилась у меня в голове уже несколько дней. Не признаваться же, в самом деле, что я прибыл из будущего?
- Ну… вот чтобы прямо завтра-послезавтра, то ничего сказать не могу. А вот в начале июля китайская армия захватит нашу КВЖД и начнётся война.
Марк округлил глаза от удивления.
- Китайцы? Так у них же, вроде, революция? Вчера кино про это крутили…
- Кино – это, конечно, аргумент. – Я иронически хмыкнул. - Вот потерпи немного, сам убедишься.
Марк замолчал – впрочем, ненадолго.
- А ты кому-нибудь уже об этом рассказывал ?
- В том-то и дело, что пока нет, ты первый. Вот и скажи: откуда, те, кто подсунул нам книжки, об этом узнали? Может, в той лаборатории, в Москве из нас что-нибудь вытянули?
- Вытянули? Это как?
- Тебя же сажали в кресло с проводами, верно?
- Да, было такое. Но…
- Вот и меня тоже. Вспомни книгу, которую только что прочёл – там учёный Морев исследует «мозговые волны». А что, если там делали нечто подобное, только с другим результатом?
На этот раз он задумался на целую минуту.
- То есть, ты хочешь сказать, что нас там изучали?
- Вот именно. Облепили всякими датчиками и электродами, сняли показания приборов, записали - и отправили сюда, чтобы держать под присмотром. А книжки эти нарочно подбросили, чтобы посмотреть, как мы на них будем реагировать.
- Погоди… - Марк поднял перед собой ладони. – Но ведь тебе Клава ещё ничего не предлагала?
Я усмехнулся.
- Просто не успела. Спорим, если я завтра зайду в библиотеку – предложит, как и тебе, покопаться в новинках?
Марк выудил из сена длинную соломинку и принялся задумчиво ею лоб и переносицу. Вид у него при этом сделался озадаченный.
Я терпеливо ждал.
- И что же нам теперь делать?
…хороший вопрос - и ответ у меня есть. Только боюсь, тебе он не понравится…
- Знаешь, Марк… - я сделал многозначительную паузу, – думаю, нам пора рвать отсюда когти.
Такого предложения он точно не ожидал.
- Рвать когти – это значит, бежать? Откуда, из коммуны? Но зачем? Тут, вроде, спокойно, учат, кормят, ребята хорошие…
Я чуть не рассмеялся. Немного всё-таки некоторым нужно для счастья! Впрочем, осадил я себя, кто я такой, чтобы их судить? Сначала переживи страшные годы смуты, поскитайся по миру, потеряй семью и родных, посмотри в глаза смерти и унижению, поголодай, похолодай – и только тогда, потом…
Впрочем, дело это не меняет – во всяком случае, сейчас.
- Оно, конечно, так. Только не забывай об «особом корпусе», хорошо?
Марк оставил соломинку в покое и озадаченно уставился на меня.
- Да чего тебе он так дался? Ну, корпус и корпус, мало ли что там может быть? У нас на заводе всякие приспособления делают для воздушного флота - так может, там секретные авиационные конструкторы сидят? Чтобы враг не догадался, где их искать?
Я чуть не ляпнул, что до шарашек товарищи из ГПУ пока не додумались и додумаются только лет через десять – но удержался. Погодим пока с сеансами предсказаний и ясновидения…
- Вот жо… селезёнкой чую, веришь? Здесь нас в покое не оставят, и будет это вовсе не Гоменюк а кто-то из того интересного домика.
Я мотнул подбородком в ту сторону, где по моим представлениям должен располагаться «особый корпус».
- И куда нам тогда бежать?
… вот это уже разговор по существу! Молодчина всё-таки Марк…
- Можно в Одессу или в Новороссийск. Дальше - пробраться на пароход, и за границу.
- Мой собеседник поморщился.
- Снова в Палестину? Знал бы ты, Лёха, как она мне надоела…
Я состроил удивлённую физиономию.
- Почему обязательно в Палестину? Мир велик, доберёмся до Стамбула, а там – куда угодно, хоть в Америку! Ты ведь знаешь английский?
- Ну да. – кивнул Марк. Французский тоже, и турецкий – правда, похуже.
- Вот, а я английский и китайский. Так что, где бы мы ни оказались – объясниться сможем.
Он поджал губы.
- Можно, конечно. Только ведь, для такой поездки нужны деньги. Или ты хочешь как беспризорные, под вагонами?
- Если и хотел бы – не выйдет. Транспортные отделы ГПУ мышей не ловят, особенно теперь, когда началась коллективизация и народ бежит из деревень от колхозов. Нет, так мы далеко не уедем – сцапают, как миленьких, и живо определят, куда положено.
- Вот и я говорю, нужны документы! – Марк уже забыл, что минуту назад и в мыслях не имел куда-то ехать. – А где их взять?
- С документами проще. Мы же несовершеннолетние, хватит и метрик… в смысле, свидетельств о рождении. Чтобы взять билеты на поезд, документы не нужны, а дальше, если привяжутся – наврём что-нибудь о группе школьников, от которых мы отстали и теперь вот нагоняем. Не дрейфь, выкрутимся! Деньги бы только добыть…
- Тут я могу помочь. – сказал Марк. Не сразу сказал, словно бы неохотно. – Только для этого сначала придётся ехать в Москву. Понимаешь, когда отец служил в ЧеКа, он припрятал в одном месте кое-какие ценности. А когда пришлось срочно уезжать, спасаясь от ареста – не успел забрать.
…О как!..
- И ты знаешь, где он эти ценности… хм… припрятал?
Марк кивнул.
- Знаю, конечно. Отец ещё давно, когда мы только поселились в Иерусалиме, всё мне подробно объяснил. Говорит – может, когда-нибудь и пригодится!
…Ну как тут было удержаться?..
- Мнэ-э-э… а он, часом, не в сиденье стула их зашил? Знаешь, такого, старинного, на гнутых ножках, работы мастера Гамбса?
Марк недоумённо уставился на меня – вдруг и громко, взахлёб, расхохотался, так, что снаружи, в будке, приткнувшейся к стенке амбара, заполошно затявкала кудлатая собачонка с запоминающейся кличкой Колчак.
А, собственно, чего я хотел? Чтобы роман, меньше года назад прогремевший по всей стране – и прошёл мимо такого запойного читателя, как мой новый друг? Не может такого быть, потому что не может быть никогда!
II
- Шесть лет назад, в двадцать третьем году, было создано общество гражданского авиасообщения «Укрвоздухпуть». Это был первый шаг на пути развития воздушного транспорта в нашей республике, как и во всей советской стране, товарищи. И те, кто стоял у его истоков, уже тогда были уверены, что гражданская авиация есть школа для военных летчиков, резерв воздушной мощи Красной Армии, способ поддержания техники военного воздухоплавания!
Слушатели бешено зааплодировали оратору, невысокому гражданину в фуражке, полувоенном френче, с бородкой и усиками «а-ля Троцкий». Шеренги коммунаров справа и слева от дощатого помоста, украшенного красными лентами и флажками, дисциплинированно прокричали «Ура»! – в строю хлопать в ладоши не полагалось. Воодушевлённый оратор поправил пенсне, сделал аудитории ручкой и продолжил:
- Уже в следующем, тысяча девятьсот двадцать четвертом году был совершён первый регулярный пассажирский рейс из Харькова в Киев. «Укрвоздухпуть» закупил в Германии у авиаконструктора Дорнье шесть самолётов «Комета», которые и стали работать на вновь открытых воздушных линиях Харьков-Полтава-Киев и Харьков-Кировоград-Одесса. А в прошлом году, товарищи, был выполнен первый международный авиарейс по маршруту Харьков-Тегеран!
Аплодисменты, крики «Ура!» и «Даёшь»! Оратор заулыбался, закивал и снова помахал перед собой ладонью, требуя тишины.
Читать бесплатно другие книги:
