Никому не скажем Резник Юлия

Глава 25

Ева. Настоящее.

Терпеть больше нет сил. Прошло уже два часа с тех пор, как он там закрылся. Встаю и на негнущихся ногах бреду к ведущей в кабинет двери. Бесшумно надавливаю на ручку и переступаю порог. Свет не горит. И мне нужно привыкнуть к серому полумраку комнаты. Медленно зажмуриваюсь и вновь распахиваю глаза.

На фоне серого неба в огромном окне неподвижная фигура Кита кажется будто вырезанной из пространства. Он сидит в кресле, спрятав лицо в ладонях. Голубоватое свечение экрана, отражаясь от платинового браслета его часов, рассыпается по стенам и полу бриллиантовой крошкой.

— Кит… Кит, ты меня слышишь? — не знаю, почему шепчу. Кажется, любой громкий звук сейчас может его разрушить. — Никита!

Он отводит руки — и мое горло перехватывает будто удавкой. Его лицо выглядит неживой фарфоровой маской, которая прямо сейчас, на моих глазах, разрушается… идет безобразными трещинами. И это так страшно, что мой голос ломается, когда я в который раз повторяю:

— Что случилось, Кит?

Я хочу дотронуться до его руки, но почему-то пальцы замирают в воздухе, так и не коснувшись его загорелой кожи.

— Читай, — хрипит он и встает, уступая мне место за компьютером. Кит двигается так медленно, что я вижу это все будто в замедленной съемке. — Ну же! Читай… Это отец прислал.

Речь Кита звучит невнятно. Кажется, у него стучат зубы. И мне становится страшно. Я еще не знаю, что там написано, но мне страшно, просто до чертиков, уже сейчас. За него… За нас. На глаза набегают слезы, и я бы рада со всем этим побыстрее покончить, но строчки, как нарочно, расплываются перед глазами. И мне приходится несколько раз моргнуть, чтобы вернуть зрению четкость.

Читаю. Запинаюсь, возвращаюсь обратно… Все так просто. И так сложно одновременно.

— Он, что же… он убил себя, чтобы защитить нас с Женькой?

— Нет. У него просто не осталось выхода. Ты же понимаешь, втянуть его в эти все схемы распила бюджета могли только шантажом. У отца было единственное слабое место — вы. На это и давили…

— Думаешь, ему угрожали расправой над нами?

— Уверен. Пока можно было как-то крутиться — он барахтался. А когда его слили — появилась опасность, что он сдаст других. Не покончи он с жизнью сам — его бы порешили в СИЗО. Люди, которые много знают — долго не живут. Он понимал, что прийти за ним могут в любой момент. И неизвестно, кто бы им попался под руку первым.

Ты… или Женька.

— Господи! Почему он мне ничего не сказал? Мы бы что-нибудь придумали! Уехали бы куда-то… Я не знаю…

— Вас бы нашли. Да ты читай… Читай. Это не самое страшное.

Я сглотнула готовый сорваться вопрос о том, что может быть страшнее смерти, и прошептала совсем другое:

— Как глупо и нелепо… Ведь это их не остановило, так? Они же… все равно зачем-то к нам пришли.

— Читай дальше, Ева… — Кит устало растер лицо и отвернулся к окну, за которым уже стало совсем темно.

«… Перед смертью, сын, я должен сказать тебе кое-что важное. Но ты не думай, что это потому, что я вдруг раскаялся.

Нет. Я тебе уже говорил: ты хороший парень, я тобой по-настоящему горжусь и люблю, но что касается Евы… Ты сам все испортил, Никита. Не по зубам тебе она оказалась. И если моя вина исключительно в том, что я смог то, чего не смог ты — что ж, так тому и быть. Можешь ненавидеть меня и дальше. Только эту девочку спасать надо было. И я ее спас. А теперь, может быть, твоя очередь. Я тебя как друга прошу, защити её, если я своей смертью этот вопрос не закрою. Ее и Женьку. Она уверена в обратном, но это твой сын. Я всегда о том подозревал — уж слишком он на тебя похож, да и Ева, глупая, она же во всем мне призналась. Представляешь? Вот так пришла и сказала — я тебя предала.

И вещи собрала. А я не отпустил. Простил. Любил ее очень, да и сейчас люблю. В общем, это я к чему? На днях я сделал ДНК-тест. Не для себя сделал. Для меня-то это ровным счетом ничего не меняет. Я как любил Женьку, так и люблю, а вот для тебя самого это может оказаться решающим фактором. Так что знай, за кого ты теперь в ответе. Хоть я до последнего надеюсь, что твоя защита им не потребуется. Просто знай. На всякий случай. И на него же ссылка на Гугл Диске. Я, может, и облажался по полной, но кое-как все же подстраховался. Если Еве или Женьке будет что-то угрожать — используй эту информацию. Сам я не стал. Слишком много судеб она перемелет. Задействуй ее, только если другого выхода не останется.

И прошу, сделай так, чтобы Женя меня не забыл. Ему я был лучшим отцом, чем тебе, Никита. Оставайтесь с богом».

Пальцы касаются клавиатуры. Зачем? Я не знаю. Ну, не для того же, чтобы ему ответ написать, ей богу… А она почему-то мокрая. Неужели это все слезы? Рукой вытираю нос. Безжалостно закусываю дрожащие губы. Еще немного, и к слезам добавится кровь.

— Почему ты… почему ты, видя… как он на меня похож… Ведь похож, я это сразу заметил… Почему ты не засомневалась в том, кто его отец?

Кап-кап. Стряхиваю влагу. Но это все равно, что пытаться остановить ливень ситом.

— Ты использовал презерватив. — Не узнаю ни своего голоса, ни его. Мы звучим совершенно по-новому. Может быть, это даже какой-то новый язык. Язык сломленных. — Я точно знаю, что использовал. Утром я достала его из мусорной корзины, чтобы… — всхлипываю, — чтобы Саша ничего не узнал.

— Но потом сама ему обо всем и рассказала.

— Да… Не смогла утаить. Он того не заслуживал. Он… спас меня. От самой себя спас. Я же… после того, как тебя увидела с этой… Я же думала — в петлю… что угодно… Ты себе, наверное, даже представить не можешь, как я тебя любила! — Встаю с кресла, потому что это невыносимо. Иду, сама не зная, куда. — А тут еще бабушке стало хуже. На почве сахара у нее развилась гангрена. Ей ампутировали ступню, я… Господи… Да разве все так расскажешь?

— Прости меня…

Оборачиваюсь. Вот только что толку? Я не вижу его лица из-за слез, лишь расплывчатые очертания фигуры.

— Ты использовал презерватив, а с Сашей мы не предохранялись. Что мне было думать?

Кит зарывается пятерней в волосы в растерянном детском жесте, который я сотни раз наблюдала у Женьки.

Сглатываю.

— Наверное, он прохудился… Такое бывает, — наконец, хрипит он.

— Наверное.

Отворачиваюсь к окну, за которым ничего не меняется. И только я никогда уже не буду прежней. Я пытаюсь себя убедить, что ничего непоправимого не случилось: проблемы рано или поздно решатся, обиды забудутся, и просто нужно не сломаться до этих пор, но как? В приоткрытую форточку дует декабрьской стужей, а я не могу поднять руку, чтобы его закрыть.

— Мам, Кит! Ну, сколько вы будете здесь сидеть?! Мы же хотели погамать, что, все отменяется?

Оборачиваюсь резко, так что кружится голова. Как объяснить сыну произошедшее, если я и сама не могу это утрясти в голове? Перевожу взгляд на Кита, но тому не до меня. Он смотрит на Женьку, совершенно по-новому, жадно смотрит.

— Да, Жень, конечно. Может, в плойку сыграем? У меня где-то были классные игры.

— Ну, так, давай! Я думал, со скуки скисну…

Сокрушаясь и подпрыгивая от нетерпения, Женька идет вслед за Китом, и я выхожу за ними, но у входа в гостиную запинаюсь. Не думаю, что пока готова видеть их вот так… Мне нужно немного времени.

— Я буду в кухне. Приготовлю чего-нибудь.

Кит, наконец, отрывается от Женьки и неуверенно мне кивает. Между нами повисает долгая тягучая пауза, такая громкая и звенящая, что мне становится не по себе. Заученно улыбаюсь, — я привыкла улыбаться на камеру — мне не привыкать, — и, отступив вглубь коридора, утыкаюсь лицом в ладони.

Мне нужно… мне физически нужно уйти, иначе я вернусь и, наплевав на то, что Женьке пока ничего знать не стоит, упаду Киту в объятья, оплету руками ногами, и никуда больше не отпущу. Даже понимая то, что ничего уже не изменить, никуда его не отпущу!

Я иду медленно на носочках, будто боясь наступить на осколки… А они повсюду, повсюду они — наши битые вдребезги детские души.

Готовка немного успокаивает. Я берусь за самое сложное блюдо из тех, что можно приготовить из имеющихся в наличии продуктов. На все про все уходит часа два. Я возвращаюсь в гостиную, чтобы позвать всех ужинать, но не могу произнести и звука. Я залипаю на Ките, который с каким-то ненормальным остервенением мочит монстров. Он даже взмок. Рубашка, которую Кит так и не снял, прилипла к его спине. Он выглядит ужасно. Как будто и впрямь побывал в мясорубке: пот катится по его вискам и блестит на лбу, зубы напряженно стиснуты, лицо застыло в странной нечеловеческой гримасе, и только глаза, вполне себе человеческие глаза блестят. Когда перса убивают — Кит включает игру по новой. И так происходит снова, и снова. Он словно с ума сходит. Прямо на наших глазах. И даже Женька, который поначалу решил, что его напарник просто увлекся, в какой-то момент понимает, что что-то не так.

— Женя, оставь нас на пару минут.

— Но…

— Женя! Пожалуйста, иди, расставь тарелки…

Женька косится на Кита, нехотя откладывает джойстик и все же послушно выходит из комнаты. Я прикрываю за сыном дверь и подхожу вплотную к Никите.

— Кит… — ноль эмоций, он все так же не здесь. Зеленые монстры на экране огромного телевизора сейчас намного важней для него. И мне почему-то кажется, что, так отчаянно колошматя их, Кит на самом деле борется с чем-то большим… Он хрипит, его сильные плечи трясутся. Кит подходит вплотную к экрану — сломленный. Абсолютно и полностью сломленный.

В отчаянии оглядываюсь по сторонам и выдергиваю шнур из розетки, потому что ничего лучшего в мою голову не приходит. Экран гаснет. Кит затравленно оглядывается:

— Какого черта?! Что за херня?

Он выглядит просто жутко. И я не знаю, до сих пор не знаю, как ему помочь. Чем? Поэтому просто осторожно, будто дикого зверя, его обнимаю.

— Тише, Кит… Выдыхай. Ты убил их всех.

— Правда? — его спина дрожит под моими ладонями, ходит ходуном, и сердце колотится так громко, что мои барабанные перепонки вот-вот лопнут, если прежде я сама не умру от инфаркта.

— Конечно. Разве я когда-нибудь тебе врала?

— Нет. Ты не врала… Нет…

Он впивается в меня черным полубезумным пробирающим до костей взглядом и медленно-медленно поднимает руку.

Ведет пальцами по моему лицу. Его рот кривится, как у маленького обиженного мальчика, который вот-вот заплачет.

Но с губ срывается вовсе не плач, а тихий вой. Вполне себе взрослого, сломленного человека. И видит бог, в моей душе слишком много боли. Той боли, что я сама с трудом выношу. Но я мужественно держусь, стоя посреди этого безумия. Потому что кому-то из нас надо выстоять. Пусть сейчас это буду я.

— Все будет хорошо, Кит. Мы справимся. Ты справишься.

— Правда?

— Я в тебя верю.

Опускаю голову, касаюсь лбом его взволнованно вздымающейся груди и чуть крепче сжимаю руки. Молчим. Только наши сердца стучат, постепенно синхронизируясь.

— Я даже ненавидеть его не могу.

— Вот и не надо. Лучше есть пойдем. Я такую вкуснятину приготовила.

— Правда?

— Ты два часа этих монстров мочил.

— Дерьмо! А Женька… Где Женька?!

Ну, вот, наконец, Кит пришел в себя.

— Накрывает на стол. Я попросила помочь мне.

— У меня есть сын, Ева. У нас с тобой есть сын.

— Да, Кит… У нас есть сын. Только ты, пожалуйста, ничего ему пока не говори.

Кит не спрашивает, почему. Все и так понятно.

— Когда-нибудь я все равно скажу ему правду.

— Когда-нибудь. Когда он станет старше и сможет это понять.

— Хорошо.

— Хорошо… И, Кит…

— М-м-м?

— Ты что, правда хотел встречать Новый год без елки? Поверить в это не могу…

Глава 26

Кит. Настоящее.

Слез больше нет. И моя впечатляющая истерика позади тоже. Осталась лишь тупая давящая боль в груди. Моргаю. По полу и потолку скользят неспокойные тени. Уже не такие темные, как еще каких-то пару часов назад. За окном бледным рассеянным светом занимается новый день. И я надеюсь, что у меня на душе когда-нибудь тоже станет светлее. Я очень на это надеюсь… Но пока кажется — эта ночь навсегда.

Знаете, я ведь действительно поверил тем сплетням. Ну… О Еве и об отце. Я был молодым и глупым. Совсем маленьким меня бросила мать, и мое недоверие к женщинам, наверное, даже было оправдано. Так почему же я себя оправдать не могу? Сейчас… по прошествии стольких лет?

Встаю. Выхожу из комнаты. Хочется выпить, но понимаю, что сейчас для этого не самое лучшее время. Ева и Женька в опасности. И хоть я уже придумал довольно неплохой план, как их защитить, расслабляться один черт не стоит.

У двери в гостевую спальню притормаживаю. Меня тянет туда магнитом. Чертыхаюсь, поворачиваю ручку и захожу, хотя сложно представить, как я буду объяснять Женьке свое присутствие, если он вдруг проснется. Опускаюсь на корточки и впиваюсь взглядом в его лицо. Со стороны — ну просто вылитый маньяк.

Стискиваю руки в кулаки. И смотрю… смотрю. Каким он был маленьким? Я столько всего упустил! Зажмуриваюсь.

Упираюсь лбом в матрац и стискиваю в зубах одеяло.

Ева присылает письмо о том, что не может больше ждать меня — спустя полгода после моего отъезда. Теперь я знаю, что ее подтолкнуло к этому. А тогда… тогда я просто поверил сплетням. Вывалил это все на отца. Устроил ему безобразную сцену. Обвинил в том, в чем, как теперь я понимаю, обвинять не имел повода, ну и, конечно… Конечно, блядь, ушел из дома. Все по классике. Хотя в том, что касается этого, иного выхода точно не было. Ну, не мог же я жить с ними под одной крышей, так? К моему возвращению они уже готовились к гребаной свадьбе.

Дерьмо! Легонько бьюсь головой. Сажусь на задницу и обхватываю колени руками. Слышу, как проворачивается ручка, но не могу себя заставить обернуться на звук. Так и сижу, пока Ева не подходит ближе. Вскидываю взгляд. Она ужасно красивая. И такая моя… несмотря на все эти годы и то, что я действительно во многом её не знал. Ева кладет мне на голову руку и, робко проведя по волосам, прижимает к своему животу.

— Пойдем? — шепчет спустя некоторое время, — я тебе кофе сварю.

Киваю, не отводя взгляда. Жадно вдыхаю тонкий аромат ее тела и заставляю себя встать с пола. Пора брать себя в руки.

Уже в кухне оттесняю Еву к диванчику.

— Садись. Я сам все сделаю.

Достаю из холодильника молоко, засыпаю зерна в кофемашину. Помню, что Ева любит латте. Вот, как прочно, оказывается, некоторые мелочи врезаются в нашу память.

— Ты хоть немного поспала?

— Немного. А ты, я смотрю, нет.

— Нужно было все обдумать.

— И?

— Думаю, отец настоял на вашем разводе не только для того, чтобы защитить твои активы.

— Откуда ты знаешь, что мы развелись?

— Да брось, Ев. Я после всего на тебя целое досье нарыл. Ты только пойми меня правильно.

— Ладно…

— Вы же и на людях вместе не появлялись, так?

Ставлю перед Евой чашку, пытаюсь поймать ее взгляд, но она смотрит строго в пол и вертит браслет на руке.

— Он делал всё, чтобы все, кто надо, думал, будто вы не вместе, — стою я на своем.

— Похоже на то.

— Мне кажется, я знаю, что заставит этих людей, кем бы они ни были, навсегда от тебя отстать. Для этого ты должна кое-что сделать.

— Что именно?

Наконец Ева поднимает ресницы.

— Выйти за меня.

— Что?

— Выйти за меня. Пусть все знают, что с опальным генералом Кошелевым тебя уже давным-давно ничего не связывает.

— Зато связывает с его сыном? — хмыкает она, прячась за чашкой с кофе.

— Так даже достовернее будет. Больше драмы, понимаешь?

— Не совсем. Тебе-то это зачем?

— Потому что я люблю тебя, Ева. И хоть я могу назвать еще миллион причин — эта, пожалуй, самая главная.

Смотрю прямо. Я больше не хочу ничего таить. Казаться круче, чем я есть на самом деле. Независимее… Правда в том, что без нее я ничего не стою. Ничего. Ровным счетом. Я проверял.

— Почему ты молчишь?

Медленно поднимаю руку. Зарываюсь в ее шоколадные, рассыпанные по плечами волосы и легонько тяну их, запрокидывая лицо. Прошедшие годы несколько изменили знакомые до боли черты, наложили новые тени, краски, растушевали и сгладили резкие линии, сделав их как будто бы мягче.

— А что ты скажешь той, чьи вещи я нашла у тебя в ванной?

Чертыхаюсь. Веду ото лба к макушке. Я совсем забыл о попытках Леры пометить мою территорию.

— Объясню, что между нами все кончено.

— Кто она? Ты так трепетно оберегаешь свою личную жизнь, что о ней вообще ничего не известно. — Ева криво улыбается и встает со стула, чтобы поставить грязную чашку в мойку.

— Лера, — нехотя сознаюсь я. Ева резко оборачивается. Ее взгляд обжигает меня огнем ревности прежде, чем она успевает его затушить. Подхожу ближе. Упираюсь ладонями в мраморную столешницу по обе стороны от ее тела, не давая сбежать, и говорю: — Послушай, она никогда и ничего для меня не значила. Всю свою жизнь я любил тебя. Всю свою жизнь, понимаешь? А ей… я никогда и ничего не обещал.

— Все равно это жестоко.

— Жизнь вообще жестокая штука.

Ресницы Евы дрожат. Я касаюсь их поцелуем. Нежно. Почти не дыша.

— Выходи за меня. Пустим слух, что мы встречались несколько лет… и, наконец, решили пожениться…

— И что… — прерывисто шепчет она, — ради меня ты даже выйдешь из тени?

— Ради тебя я вообще все, что угодно, глупая… Все, что угодно, ради тебя…

Накрываю ее губы своими. Посасываю, проникаю языком в рот. Веду рукой по щеке, вниз по шее, едва касаясь пальцами, обвожу сосок. Пью ее рваные вдохи. Перелистываю в памяти нашу историю… в последний раз перелистываю и без всякой жалости бросаю в огонь.

Ева всхлипывает. Едва слышно. Накрывает обеими ладошками мой затылок и отчаянно шепчет:

— Женька! Погоди, нам нельзя… Нужно подумать, как все ему объяснить! — И снова тянется к моим губам, не в силах остановиться.

— Расскажем все, как есть. Что таким образом я смогу вас защитить. Он — умный парень. Мой сын…

Ева зажмуривается. Скользит руками по моим плечам и с силой сжимает в пальцах ворот футболки. Погрузившись в свои страдания, я совсем забыл о том, что ей тоже наверняка больно… Девочка моя. Маленькая… Если бы я мог забрать твою боль себе.

— Да, наверное, так будет лучше всего. Женька… он очень смышленый парень.

— Я знаю. Ты… прекрасная мать.

Ева грустно улыбается. Облизывает губы и шепчет:

— Это не только моя заслуга. Саша… он… он очень старался. И очень его любил.

Киваю. Не уверен, что могу в это углубляться. Хотя и винить отца вроде как глупо. Он до последнего не знал, чей Женька сын наверняка. И я, как бы это ни было странно, могу понять, почему он не сделал тест ДНК раньше. Как он и написал, для него это один черт ничего бы не поменяло. Могу ли я его простить? Могу. Потому что и моей вины во всем произошедшем достаточно. Осознавать это, пожалуй, больнее всего.

— Ева…

— М-м-м?

— Думаю, нам лучше уехать из страны, пока здесь все не уляжется. Я понимаю, что у тебя бизнес и все такое… Но так будет действительно лучше.

Сначала она медленно кивает, но потом отходит на шаг и упирает руки в бока.

— Что ты задумал?

— Да ничего…

— Я тебе не верю. И если ты хочешь попробовать заново… вряд ли нам стоит начинать отношения с обмана. Так что ты задумал, Кит?

Черт! Она слишком хорошо меня знает. Не стоило и пытаться! Вот же… Улыбаюсь, как идиот. Потому что она… меня… знает! Как облупленного. И любит. Наверняка…

— Ты же не думаешь, что я это так оставлю, правда? — смягчаю улыбкой жестокую правду слов.

— Так я и думала! Ты хочешь отомстить за смерть отца… Господи, ну, зачем? Ты понимаешь, какие люди в этом замешаны? Да и он… он же не просил тебя в это лезть!

— Тш… — вновь обнимаю Еву и притягиваю к себе одной рукой. — Все будет хорошо. Просто верь мне. Я уже взрослый мальчик и знаю, что делаю.

— Ты уверен? Клянусь, если и с тобой что-то случится, я…

— Ну, что? Договаривай!

— Я этого не переживу, Кит. Второй раз расставания с тобой я не переживу.

— Почему? — голос садится, эмоции вибрируют внутри, жужжат, и сердце колотится в такт, задавая темп звучащей внутри мелодии.

— Ты знаешь… — голос Евы дрожит, ломается.

— А ты скажи, — подбадриваю ее я.

— Потому что я люблю тебя. Да что там… я жить без тебя не могу. Больше…

Молчу. Меня так плющит от ее слов, что ответ просто гибнет в горле. И все, что я могу, вжавшись лбом в ее лоб, кричать ей о своей любви взглядом. Дерьмо. Еще немного, и я заплачу.

— Который сейчас час? — неожиданно интересуется Ева. Моргаю и подношу к её глазам запястье, на котором надеты часы.

— Женька раньше семи не проснется… — зачем-то шепчет она. И поначалу я отношу эту информацию в разряд общей. Ну, понимаете, той, что, по мнению Евы, мне следует знать о сыне. И лишь когда она в ответ на мое молчание недоуменно вздергивает бровь, понимаю, к чему Ева клонит на самом деле. Облизываюсь, хотя полтора имеющихся у нас часа в жизни не удовлетворят моего голода. Но это, как ни крути, лучше, чем ничего. Отхожу на шаг, протягиваю руку и веду ее прочь из кухни в свою комнату. Нашу…

— Если Женька проснется, то через балкон ты можешь попасть в спортзал.

— Очень предусмотрительно, — Ева одаривает меня сексуальной улыбкой и одним плавным движением стаскивает с себя ночную рубашку, под которой… больше ничего нет. Наступаю на эту бесстыдницу. Опрокидываю на кровать и устраиваюсь на коленях между ее широко разведенных ног.

— Я еще в прошлый раз хотел это сделать, — шепчу, обжигая дыханием нежную розовую плоть. Раздвигаю пальцами мягкие складочки с первыми капельками влаги, растираю ту по губам. И накрываю ртом напряженный бугорок. Ева всхлипывает, обхватывает мою голову, царапает ноготками шею и, словно боясь не успеть, подкидывает свои бедра в ответ на каждое движение языка. Не отрываясь от своего занятия, веду по ее крутым бедрам, вверх по подтянутому животу, налившимся холмикам груди, придавливаю пальцами вытянувшиеся напряженные соски и легонько их сжимаю.

Как это все отличается от того, что было раньше! Все не то, все не так… Контроль исчезает, как исчезают и собственные потребности. И лишь одно желание выходит на первый план — сделать ей хорошо. Так хорошо, как это вообще возможно. Возношу ее выше и выше, легонько прикусываю, дую, трусь носом о мягкие волоски и снова ритмично надавливаю. Ноги Евы у меня на плечах дрожат, и, понимая, что она близка, я резко меняю позицию и с силой в неё погружаюсь. Плечо обжигает боль — так Ева гасит свои крики.

— Дикая кошка, — хриплю я, не прекращая работать бедрами. Оргазм так близко, что свет перед глазами меркнет, и чтобы как-то отвлечься, я опускаю голову и принимаюсь играть с ее сосками губами, зубами… ртом. Покусывая ее и пощипывая. Заставляя жалобно всхлипывать и еще резвее подкидывать бедра.

— Ки-и-ит, — утробно стонет она и начинает сжиматься и пульсировать вокруг моего члена, — Ки-и-ит…

Это музыка для моих ушей. Просто музыка. Но я не могу ее дослушать. Не хочу, чтобы у этого концерта появились ненужные слушатели. Накрываю искусанные губы ладонью, в последний раз ударяю бедрами, понимая, что все… это конец, и подаюсь назад, чтобы выйти из нее, прежде чем кончу. Но Ева отчаянно трясет головой и молит меня обезумевшим взглядом: «Не уходи! Будь со мной…». И я остаюсь с ней до конца. Даже когда свет перед глазами меркнет, я остаюсь с ней.

Эпилог

Ева. Год спустя.

— Ну, как тебе?

— Дерьмово!

Незаметно потираю ноющую поясницу и оборачиваюсь к Юле за объяснениями:

— Это еще почему?

— Да на деньги, которые ушли только на организацию этого, с позволения сказать, благотворительного аукциона, можно было год содержать наш фонд! Скажи, разве они не могли обойтись без шампанского по двести баксов за бутылку? Я уж молчу про эти… это что вообще? Устрицы?

Юлька поддевает салатной вилкой содержимое ракушки и брезгливо поджимает губы. Не знаю, может быть, моя идея сходить сюда, чтобы перенять опыт сбора пожертвований, и впрямь не самая удачная. Уж Юлька точно не станет вбухивать столько деньжищ в организацию мероприятия. Сопровождающий нас Самир прыскает в бокал с тем самым шампанским, но вслух ничего не говорит. А я окидываю рассеянным взглядом народ, собравшийся на аукционе, и задумчиво постукиваю пальцами по табличке с номером нашего столика. От блеска бриллиантов начинают слезиться глаза. Или… это кое-что другое подпирает? Нет… Ну, точно не высижу! Встаю.

— Эй, ты куда?

— В туалет, — шепчу Юльке на ухо.

— Ты же только оттуда!

Развожу руками, демонстрируя свой живот. Он не слишком большой, как для девятого месяца. И, может быть, поэтому нашей маленькой принцессе просто негде больше разместиться, кроме как на моем бедном мочевом пузыре. Семеню к дамской комнате, то и дело натыкаясь на кого-нибудь из знакомых. С тех пор, как мы с Китом поженились — я стала желанной гостьей на любом светском мероприятии. Мы начинали с «никому не скажем», а пришли к «скажем абсолютно всем». Каждый… каждый в этом зале, во всей нашей стране и далеко за ее пределами теперь знает — мы вместе, мы любим, так было и так будет всегда.

В дамской комнате — практически никого. Облегчившись, я подхожу к умывальникам, чтобы вымыть руки.

Поправляю пальцем чуть поплывшую помаду и натыкаюсь взглядом на пристальный взгляд.

— Привет, Евангелина.

— Привет, Лера. Хорошо выглядишь.

— Спасибо. А ты выглядишь…