Никому не скажем Резник Юлия
— Ладно, — Ева легко соглашается, улыбается не то чтобы уверенно, и мы вновь отдаемся танцу.
— Ева… тебе нужно найти время подготовиться к экзаменам, — упрямо повторяю через некоторое время. — Я слышал в деканате, что ты первая в списках на отчисление. Нельзя этого допустить.
— Ты же знаешь, что ничего не выйдет. Слишком много упущено материала. Да и не нужно мне это, Кит, пойми. Это бабуля хотела, чтобы я там училась… А мне самой это все чуждо и не интересно.
— Я тоже не в восторге, но это такой шанс! Мечта просто. Разве нет?
Ева останавливается. Освобождается из моих рук, подходит к елке и ведет указательным пальцем по круглому стеклянному шару.
— Ты кого в этом пытаешься убедить?
— В смысле? — настораживаюсь я.
— В том, что это шанс. Мечта… — Ева пародирует мои интонации, и мне все меньше нравится то, что происходит. — Разве ты об этом мечтал? А как же все твои программы… и коды?
— Это — несерьезно! Точно так же, как и твое желание пойти в долбанное училище!
— Почему? Потому что девушка Кита Кошелева не может быть ПТУшницей?
Открываю рот, но не нахожу, что ей ответить. Мне очень хочется верить, что она ошибается. Потому что я не могу быть таким, правда? Это все не может иметь для меня значения! Или…
— Тогда почему ты просто не заберешь документы? Зачем терпишь эти все…
— Унижения? — подсказывает Ева. — Иногда я и сама задаюсь этим вопросом. Наверное, потому, что бабуля никогда меня не простит, если я это сделаю.
— А если тебя выгонят, значит…
— Значит! Это другое.
Пытаюсь уложить в голове Евину нехитрую логику. И не могу.
Отрывисто постучав по косяку, предупреждая о своем присутствии, в комнату заглядывает отец.
— Кит, Ев, пойдемте ужинать. Марь Санна уже все приготовила.
Одно радует — хоть отец больше не говняется. Он, пожалуй, единственный человек из моего окружения, кто в курсе, с кем я встречаюсь. В остальном — мы с Евой не афишируем нашу связь.
Рассаживаемся. Ева вызывается помочь Марь Санне накрыть на стол и попутно выпытывает у той рецепты сегодняшних блюд. Окунает мизинец в соус и, слизав его с пальца, удовлетворенно качает головой. В брюках снова становится тесно. Ерзаю, отвожу взгляд и понимаю, что отец, как и я, наблюдает за Евой. Она это замечает тоже.
— Что? — спрашивает смущенно, ставя на стол корзинку с хлебом, — почему вы так на меня смотрите?
— Ты похожа на мать.
Ева удивленно вскидывает брови, но тут же неосознанно хмурится.
— Вы знали мою мать? Серьезно?
— Угу, — отец криво улыбается и принимается за еду. — Мы с ней в одной группе учились. На факультете международных отношений, конечно же. И даже недолго встречались.
— Да ладно! Ты же военную академию окончил, — тяну недоверчиво.
— Это потом я понял, в чем мое призвание. Целый год потерял и понял.
— Удивительно, какая круглая Земля, — качает Ева головой.
— Еще бы! Представляешь, мой отец мог стать твоим отцом. Бррр… — дурашливо передергиваю плечами.
— Это вряд ли, — сухо замечает старик. — Так далеко наши отношения не заходили.
— А вот с моим отцом зашли. И много счастья ей это не принесло.
Ева смотрит в окно и будто видит там то, чего мы не видим. И говорит так, что кажется, будто сама с собой.
— Говорите, я на нее похожа? А я всегда думала, что на отца…
Старик, который до этого пялился в тарелку, методично отделяя ножом мясо от кости, поднимает взгляд.
— Ты, наверное, права. В главном — ничего общего.
— В главном? Хм…
Очевидно, Еве непонятен ход отцовских мыслей, а вот я, кажется, могу уловить их суть. Зная, какого невысокого мнения он о её родителях — это целый комплимент. Улыбаюсь. Тянусь вилкой в Евину тарелку и накалываю кусок огурца.
— Эй! — как я и думал, тут же оживает моя девочка. — Ну-ка, отдай!
Перехватывает мое запястье, и пока я не сообразил, как ее перехитрить, снимает губами огурчик с вилки и демонстративно со вкусом его жует. Смеюсь, обхватываю ее за шею и целую коротко, но жадно.
— Как там поживает твоя досрочная сдача? — врывается в нашу игру тихий отцовский голос. Ева моргает, косится на него.
— Досрочная сдача?
Блин! Ну, вот кто его за язык тянул? Она же еще ничего не знает. Хотя уже, наверное, мне давно следовало рассказать Еве о предстоящем нам испытании. Но я не хочу. Будто, пока это все не озвучено, оно надо мной не властно. Не властно над нами…
— Сессия. Разве Кит тебе ничего не сказал?
Ева по-детски отчаянно трясет головой и переводит на меня взгляд своих испанских широко распахнутых глаз.
— Кит? — вздергивает бровь отец. В попытке выиграть время оборачиваюсь к Марь Санне, делающей вид, что её здесь нет, и прошу подать перец, до которого и сам могу прекрасно дотянуться. Домработница закатывает глаза и подает мне перечницу, глядя укоризненно. «Как-ты-мог-глупый» глядя.
— Мне нужно закрыть сессию до мая. Этот курс… И первый семестр следующего.
— Следующего? А… зачем? К чему эта спешка? — Ева неуверенно улыбается и скользит шоколадным взглядом по лицам отца и Марь Санны. — Давайте я уберу! — Вскакивает и забирает у отца опустевшую тарелку.
— В мае я поеду в Сандхерст.
— Сандхерст? Это что?
— Это военная академия в Великобритании. И я не понимаю, почему Кит тебе до сих пор об этом не рассказал!
Ева облизывает губы и так смотрит на меня… Черт! Если до этого мне было дерьмово, то сейчас… это все стало просто невыносимо. Я сам не знаю, как переживу разлуку. Все это время я старался о ней не думать. Только этим и жил… Самообманом.
— Может быть, потому, что Кит передумал?
Качаю головой. Ева щурится. Закусывает губу и сжимает смуглые пальцы на проклятой тарелке так, что они белеют.
— Нет. Я… не передумал. Нет. Просто не хотел, чтобы ты волновалась заранее. Это же не навсегда.
— А на сколько?
— Три семестра по три месяца. Каникулы совсем короткие. Всего несколько дней. Так что к концу зимы буду свободен.
Ева качает головой. Улыбается дрожащими губами, отставляет тарелку от себя и идет куда-то, натыкаясь на стулья, будто в момент ослепла. Вскакиваю за ней.
— Ева, пожди! Ты куда? Ну, ты чего, расстроилась, что ли? Я буду звонить тебе, буду писать… Это же только через полгода! У нас есть еще целых полгода, слышишь?! Ну, не плачь… Ты что, правда, плачешь? Вот поэтому я и не хотел тебе говорить…
Прижимаю ее, вырывающуюся, к груди, веду по тяжелым чернильным прядям. Шепчу что-то бессвязное в ухо, хотя самому тоже дико хочется плакать.
— Военная академия, Кит… Военная академия! Скажи, тебе это зачем?
— У нас давний уговор с отцом.
— Господи… Ну, так пошли его к черту!
— Отца? Или уговор? — горько улыбаюсь, перехватываю ее ладонь и тащу ее за собой к лестнице.
— Я бы поняла, я бы ждала… Если бы ты этого действительно хотел! Но ты ведь даже не хочешь! Почему ты не можешь сделать так, как будет лучше тебе? Нам?!
— По той же причине, по которой ты не бросаешь универ!
На это ей нечего сказать. Мы замираем у двери в мою комнату. Такие потерянные… Несвободные, кто бы и что ни говорил.
— Я не хочу, чтобы ты уезжал…
— Я буду рядом! Сейчас столько средств связи — ВКонтакте, скайп… Было бы желание.
Опускаюсь на кровать. Тащу за собой Еву. По ее щекам катятся слезы, я стираю их пальцами, наплевав на то, что на них остаются невидимые ожоги. Целую. Губы, нос, подбородок. Опрокидываю Еву на спину и нависаю сверху.
— Я люблю тебя, слышишь? Мы со всем справимся. Пообещай, что ты дождешься меня! Пообещай…
— Куда же я денусь? Я без тебя не живу даже…
Ева всхлипывает, и я вновь впиваюсь ртом в ее губы. Меня легонько потряхивает от эмоций. И хоть я никогда до этого не пробовал дурь, почему-то кажется, где-то так я бы себя и чувствовал, хорошенько вмазав. С губ срывается странный рычащий звук. Спускаюсь вниз по ее шее, обвожу языком яремную впадину, а бедрами начинаю тереться о сладкое местечко у нее между ног.
— Кит… — шепчет в горячке Ева.
— Я помню… Помню! Мы просто поласкаемся, хорошо? Ничего такого…
Расстегиваю пуговицу и ширинку, носом задираю свитер. И пока мои пальцы пытаются пробраться в тесноту ее джинсов, рот скользит вверх… Замираю, разглядывая ее соски, просвечивающиеся через тонкое кружево черного лифчика, и, недолго думая, начинаю их поочередно посасывать. Ева тихонько стонет, всхлипывает и стыдливо зажимает мою руку. Успокаивающе поглаживаю мягкие волоски на лобке, и когда Ева окончательно теряется в моих поцелуях, надавливаю на скользкий маленький клитор. Ева полностью отдается моим ласкам. От нее мне не достаётся вообще ничего. Но знаете, мне и не надо. Стоит ей с тихим криком кончить под моими пальцами, как я взрываюсь следом за ней.
— Вот так! Я же говорил… просто поласкаемся… Моя хорошая чувственная девочка… Любимая моя.
Глава 22
Кит. Настоящее.
— Не хочешь мне рассказать, что это все означает? — киваю в сторону захлопнувшейся за нами двери подъезда и, нашарив в кармане пачку сигарет, срываю с неё фольгу. С неба сыпется снег, да и вообще стоит такая погода, что лучше бы нам разойтись по машинам, а не вот это вот все… Но мы оба не торопимся. Почему-то.
— Нам нужна была помощь с холодильником. Ты подвернулся под руку.
— Давно ты занимаешься благотворительностью?
— Лет семь. С тех пор, как познакомилась с Юлькой. Удивила?
— А хотела?
— Удивить? Да. Наверное…
— Тебе удалось.
— Это хорошо.
Ева ничего больше не говорит. Но и не уходит, хотя косится на часы, перед тем как задрать голову к серому, затянутому снежными тучами небу. Смотрю на ее до боли знакомый профиль, и словно не было этих лет…
Подкуриваю. Дым дерет горло и оседает в легких болезненной горечью.
— Зачем ты ко мне пришла, Ева? Той ночью… зачем ты на самом деле ко мне пришла?
— Из-за денег? — она переводит взгляд на меня и широко открыто улыбается. Лохматые снежинки оседают на ее волосах, ресницах и тонкой не по сезону куртке, в которой ей, наверное, удобнее за рулем.
Качаю головой:
— Не верю.
— Правда? Ну, признаться, деньги мне были действительно нужны.
Качаю головой. И почему-то именно в этот момент вспоминаю свой короткий разговор с главбухом:
— Я рекомендовала бы оформить этот платеж, как взнос на благотворительность. У нас будет возможность получить подтверждающие документы?
Кровь шумит в ушах. Я сглатываю колючий удушающий ком.
— На что? — откашливаюсь. — На что тебе были нужны эти деньги?
Слова острыми лезвиями вспарывают глотку.
— Ты даже не посмотрел реквизиты, выходит?
— Не посмотрел.
— Я так и поняла. Деньги ты закинул на счет Юлькиного благотворительного фонда. Один хороший парень нуждался в срочном лечении за границей. И вот… Можешь считать, что сделал доброе дело.
Не понимаю… Я не понимаю, чему она улыбается? Зачем храбрится, я ведь вижу, что этот разговор дается ей нелегко.
Я ведь чувствую, что за произнесенными вслух словами кроется еще столько невысказанного, что мне банально страшно спросить!
Курю. В груди горит все сильней. Мои легкие полны крови. И дыма…
— Зачем ты это сделала? Ты же могла просто у меня попросить? Я бы никогда тебе не отказал. Зачем ты превратила все, что между нами было, в грязь? Зачем, Ева? Ну, что ты смотришь! Скажи! — Ору. Отбрасываю бычок в сторону, сжимаю в кулаки руки, чтобы… не знаю. Чтобы не сжать их на ее глотке.
— Разве это не ты решил, что можешь меня купить? Разве это не ты свято уверовал в то, что я продаюсь, а, Никита?
Так в чем ты меня обвиняешь? В том, что я тебе подыграла?
— Зачем? — мой голос вновь скатывается в шепот.
— Не знаю! Я до последнего верила, что ты одумаешься. Посмотришь на реквизиты и одумаешься. Но ты был так уверен в своей правоте…
— И, заметь, на это у меня были все основания! Разве ты не из-за денег была с отцом? Не сейчас, — выставляю вперед руку. — Тогда… В самом начале. Разве он не купил тебя? Ну, что молчишь?! Скажи, ради чего ты меня предала!
Скажи, Ева, оно того стоило? Я же… подыхал без тебя! Я же без тебя подыхал…
Дерьмо! Какое же дерьмо, господи. Еще чуть-чуть, и я разревусь, как тогда, в девятнадцать, когда узнал, что она меня предала. Грудь ходит ходуном, легкие горят, и воздух в них врывается с громким свистом.
— А Яковлеву ты, очевидно, трахал в предсмертных конвульсиях… — невесело улыбается Ева.
Что?! Что, мать его? Что?!
Открываю рот. Смотрю в ее полные слез глаза и не могу выдавить из себя ни слова. Потому что виноват. Потому что виноват, да! Но, в то же время…
— Я никогда… никогда тебя не предавала. Знаешь, в чем твоя проблема, Кит? В том, что ты меня по себе мерял.
Рисовал мой портрет, но красками своих грехов. И знаешь, что? Мне это надоело. Пошел ты к черту! Пошел… ты…
Ева резко разворачивается, стремительно переходит дорогу и, пока я прихожу в себя, скрывается за тонированными стеклами Мерседеса. Отмираю и бегу за ней следом, но когда я уже почти поравнялся с машиной, Ева бьет по газам.
Недолго думая, дергаю пассажирскую дверь и каким-то непостижимым образом в последний момент запрыгиваю в салон.
— Ты спятил?! Я могла тебя переехать!
Потираю ушибленную ногу и поворачиваюсь к Еве лицом.
— Нам нужно поговорить.
— Я спешу. У меня работа… — Ева с силой сжимает руки на баранке и смотрит прямо перед собой. Если честно, я уже и сам боюсь нашего разговора. Но отступить не могу. Похоже, наше «никому не скажем» зашло слишком далеко.
В какой-то момент мы перестали говорить даже друг с другом…
— Так ты поезжай. Обсудим все по дороге.
— А как же твоя машина?
— Никак. Попрошу пригнать к офису.
Ева кивает. Устало растирает глаза и таки прибавляет газу. Во все еще прохладном салоне повисает гнетущая тишина.
— Где у тебя тут подогрев сидений?
Не то, чтобы это важно. Я просто понятия не имею, с чего начать. Ева удивленно косится на меня, но все же вытягивает руку и нажимает по очереди две кнопки под магнитолой. Заду становится ощутимо комфортнее.
— Ева… — накрываю ладонью ее руку, покоящуюся на коробке передач, но она тут же выдергивает ее из моего захвата. Закусываю изнутри щеку. Боль отрезвляет. Опять молчу. Ее холодность не добавляет мне красноречия.
— Я могу рассчитывать на твою откровенность?
— Почему нет? Я никогда и ничего от тебя не скрывала.
— Окей. Кто тебе наплел… про нас с Лерой? Почему ты так просто ему поверила?
Ева резко оборачивается. Впивается взглядом в мое лицо и, покачав головой, снова концентрируется на дороге.
— Удивительно. Ты просишь меня об откровенности, а сам лукавишь даже сейчас.
— Я лукавлю?
— Ну, а как еще понять твои вопросы? Кто мне наплел о тебе с Лерой, и почему я так просто ему поверила… Ты серьезно? Будешь утверждать, что между вами ничего не было?
— Было. Но только однажды. Я… сорвался. Понимаешь… до меня дошли сплетни о вас с отцом. И если бы это кто-то один мне сказал — я бы, конечно, не поверил, но… В общем, мне тогда так дерьмово было, что хоть в петлю. А тут Лерка… и… не знаю. Сорвался я. — Веду рукой по лбу и отворачиваюсь к окну. — Вы даже не посчитали нужным скрывать ваши отношения…
— Тут ты прав. Мы действительно ничего не скрывали. Потому что нечего было скрывать.
— Вас видели вместе. Уже тогда. Отрицать это бессмысленно.
— Да разве же я отрицаю? Нет. Мы действительно виделись. Потому что твой отец помогал мне с визой. Да и вообще… помогал. У меня бабуля тем летом сильно болела.
— С какой еще визой? — её слова звенят у меня в ушах тревожной сиреной.
— С Британской, конечно же. Я так по тебе скучала, что… — Ева неопределенно взмахнула рукой. — А, к черту! Это сейчас неважно.
— Почему же? Важно… Для меня важно. Очень. — Бум-бум-бум… Что ж так сердце стучит? Еще немного, кажется, и выпрыгнет мне на колени. — Ты так по мне скучала, что…
— Бросила все, к чертям, и примчалась к тебе! Доволен?! Мне никто не рассказывал про вас с Лерой. Я… все своими глазами видела, Кит.
Мое сердце вываливается из груди, падает на пол и разбивается в мелкое кровавое крошево. Я склоняюсь к коленям, затыкая дыру в груди, но все напрасно. Не становится ни лучше, ни легче. Поднимаю голову и бьюсь лбом о панель, еще, и еще сильнее…
— Прекрати, Кит! Что ты делаешь?! Перестань…
Не могу перестать. Выходит, это я все испортил? Выходит… это… я? Собственными руками?
Выпрямляюсь. Подношу руки к лицу. Оборачиваюсь к ней. Я — безумец. Абсолютный безумец.
— Так… у вас ничего не было? Между вами… — мой голос срывается несколько раз за две короткие фразы.
Облизываю почему-то соленые губы. И смотрю на нее…
— Я была верна тебе до тех пор, пока это не перестало иметь значение для нас обоих.
Киваю. Гляжу перед собой и киваю. Еще, и еще. Каким-то своим, еще до конца не сформировавшимся мыслям.
Обхватываю голову. Тру виски.
— Зачем же ты вышла за него?
— Он предложил, а я согласилась.
Мне кажется? Или она тоже плачет? Ничего не вижу… Все расплывается.
— Чтобы отомстить мне?
— Нет. Чтобы не быть одной, Кит. Я так нечеловечески устала к тому моменту… Груз на моих плечах становился все неподъёмнее, и у меня просто не было сил тащить его дальше одной. А Саша, он… — пожимает плечами, — он просто взял на себя все мои проблемы махом.
— Ты любила его?
— Не так, как тебя.
Несколько долгих минут мы едем в полнейшей тишине. Я пытаюсь переварить полученную информацию, но ничего не выходит. Меня мутит. И если Еву я, кажется, понимаю, то отца… отца я понять не могу. В моей голове — миллионы вопросов, ответы на которые я вряд ли когда-нибудь получу.
— Послушай, не уверена, что могу вести дальше. Ты не против, если я где-нибудь тут припаркуюсь?
— Валяй…
Ева включает поворотник и, шмыгая носом, сворачивает к торговому центру.
— Если бы он не был уже мертв, я бы… — замолкаю. Потому что не знаю, что сказать в продолжение мысли. Я бы что? Убил его? За что? За то, что он сумел построить любовь там, где я облажался?
Оборачиваюсь. Ева осторожно паркуется и заглушает мотор.
— Я всю свою жизнь любил только тебя. И то, что случилось с Леркой… оно для меня ничего не значило. Я… просто сломался в тот момент. И мне нужен был кто-то, с кем я бы почувствовал себя вновь живым. Слышишь? Она никогда и ничего для меня не значила… — хватаю Еву за руку и разворачиваю к себе. — Все, что случилось — одно большое чудовищное недоразумение! Почему ты мне ничего не сказала? Почему не ворвалась в комнату и не устроила истерику! Не повела себя так, как на твоем бы месте себя повела любая другая баба?!
— А ты, почему? Почему так запросто поверил в то, что я — предательница? Впрочем… какая теперь уж разница, правда? Ничего не изменить. Одиннадцать лет прошло… Одиннадцать лет, Никита.
Ее слова меня душат. Или это что-то другое? Чудовищное понимание необратимости того, что случилось. Я нащупываю ручку, открываю дверь и едва не вываливаюсь на серый асфальт парковки. Ева остается внутри. И в этом определенно имеется какой-то смысл. Гребаная необходимость — прямо сейчас держаться от неё подальше… Потому что иначе — как знать? Я уже ни в чем не уверен. Особенно в адекватности собственных же поступков.
Где-то в стороне с громким утробным рыком оживает мотор машины. Отхожу с проезжей части, хотя желание быть вкатанным в асфальт — велико, как никогда. Прижимаюсь спиной к бетонной свае, покрытой черными и ярко-желтыми полосами, и поднимаю взгляд. Ева наблюдает за моими метаниями с поистине сфинксским спокойствием.
Поначалу мне кажется так… Но потом я замечаю то, чего не разглядел сразу. Слезы… Текущие по ее щекам слезы.
Каким же она, должно быть, считала меня придурком! Сколько боли я заставил ее пережить?
Трясу головой и возвращаюсь назад к машине. Сейчас мне нужно быть сильным. Сильным, как никогда. Не думаю, что у меня есть время на раскачку. Пока еще есть хоть малейший шанс… Забираюсь в салон. Захлопываю за собой дверь и поворачиваюсь к Еве.
— Ты сможешь меня простить?
— Я не знаю… Не слишком веселая у нас получилась история. Кит… Мы не сможем взять ее и переписать.
— И не надо переписывать, слышишь?! Сжечь, к чертям, весь этот талмуд, и начать писать ее заново.
— Боюсь, нас не поймут.
— Да плевать мне. Кому какое дело? Я не собираюсь больше таиться. Хватит. Однажды я тебя послушался — и что?
— Что? — Ева облизала губы.
— А то, что если бы я тогда не уступил тебе, если бы гнул свою линию — может, ничего бы и не случилось. Зря ты думаешь, что я не смог послать бы их всех к черту!
— На самом деле я никогда так не думала.
— Но ты же обвинила меня в том, что была моим маленьким грязным секретом? Или я что-то неправильно понял?
— Нет. Я именно так и сказала, но правда в том… что на самом деле… это я была не готова бросить вызов толпе. Не ты… Сейчас я это понимаю.
— Я тоже хорош. Пошел по пути наименьшего сопротивления. С легкостью с тобой согласился, а надо было послать их всех к черту. И быть с тобой. Потому что только ты имела значение. Всегда. Только ты Ева.
Глава 23
Ева. Двенадцать лет назад.
Это невыносимо. Действительно невыносимо. Уж лучше бы я ничего не знала. Жила бы себе в счастливом неведении и не рвала себе душу. Теперь же кажется, что каждая секунда, уходящая в прошлое, оставляет на сердце шрам. И я злюсь, я ревную. Я так сильно ненавижу себя и все те обстоятельства, что мешают нам быть вместе в эти последние перед расставанием дни… Но ничего, абсолютно ничего не могу с этим поделать. Просто схожу с ума. Варюсь в этом день и ночь. И думаю лишь о том, что скоро меня отчислят, а значит, мы станем видеться еще реже. Я понимаю, что палюсь, выставляю себя полной дурой перед всеми этими зажравшимися мажорами, но один черт не могу отвести глаз от Кита. Я будто хочу им наперед надышаться. А он… Ходит с Бестужевым по универу, смеется с девчонками, горячо спорит о чем-то важном и изредка, когда никто не видит, бросает мне короткие ободряющие улыбки. Я знаю… я не забыла, что сама загнала наши отношения в эти рамки, но как же мне хочется, чтобы он вышел за них! Послал всех к черту, подошел ко мне и у всех на виду обнял…
— Эй, Ева, подотри слюни! — вздрагиваю, оборачиваюсь, и тут же мне в лицо летит баскетбольный мяч. Это больно.
Это, черт его все дери, больно! Вот так… со всей силы по лицу. А эти придурки ржут. Ну, просто подыхают от смеха.
Так, что даже Кит, забросив в корзину трехочковый, оборачивается посмотреть, по какому поводу веселье.
— Кит, я здесь! — машет руками Прохоров, показывая, что он открыт. Кит вновь отворачивается, так ничего и не поняв, пасует Владу, а я встаю. Мне нужно на воздух. Я больше не могу… Я задыхаюсь.
С тех пор я не хожу в универ, хотя Кит злится по этому поводу. Но я просто не могу. Быть с ним и… не быть. Делить его с кем-то, когда у нас самих так мало времени. Чтобы поменьше об этом думать, загружаю себя работой. А днем догоняю программу училища. После универа — это не так уж и трудно. Да и требования — не сравнить.
— Поздравь меня!
— С чем?
— С поступлением.
— Поздравляю, — хмурит брови Кит.
— А как твоя досрочная сдача?
Закусываю губу. Знаю, это ужасно, но я хочу, я так хочу, чтобы у него ничего не получилось! И он остался здесь… со мной.
Читать бесплатно другие книги:
