Призрак ночи Герритсен Тесс
Я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на второй пейзаж. Тот же пляж, с высокой щербатой скалой справа, однако осень уже окрасила листву в сочные красные и желтые тона. На песке лежит тот же самый помятый клетчатый плед, по нему разбросаны опавшие листья. Где же влюбленные? Неужели они просто забыли плед на пляже?
На третьем холсте уже наступила зима. Зловеще-черная вода, заснеженный пляж. Из-под снежного покрова выглядывает уголок пледа – пугающе-красная заплатка на белом фоне. Влюбленной пары нет, место летнего рандеву давно заброшено.
Я разглядываю четвертую картину. Пришла весна. Деревья оделись яркой зеленью, на заросшей травой прогалине расцвел одинокий одуванчик. Я понимаю, что это полотно замышлялось как последнее в цикле, потому что на песке лежит красный клетчатый плед, превращенный художником в истерзанный символ запустения. Ткань забрызгана грязью, засыпана веточками и листьями. Радости, которые были пережиты когда-то на этом клетчатом куске материи, давным-давно забыты.
Я представила себе, как Бен, установив на этом пляже свой мольберт, пишет пейзаж снова и снова, наблюдая за сменой времен года. Что же так притягивало художника к этому месту? Уголок ярлычка выглядывает из-под рамы. Я вынимаю его и читаю: «Коричный пляж. № 4 в серии».
Почему это название кажется таким знакомым? Я уверена, что уже слышала его, и произносил эти слова женский голос. И тут я вспоминаю. Это была Донна Бранка, объяснявшая, почему подозрение пало на Неда Хаскелла. Она рассказывала о женщине, которая пропала шесть или семь лет назад. В грузовичке Неда увидели ключи от ее дома, и он заявил, что нашел их на Коричном пляже.
И именно этот пляж постоянно появляется в работах Бена. Возможно, это просто совпадение. В уединенную бухточку наверняка наведывались и другие, чтобы позагорать на песке.
Пес заскулил, и я, вздрогнув от этого звука, опускаю взгляд ниже. Мои руки холодеют.
Сквозь дверной проем гостиной я замечаю мольберт и холст. Переходя в другую комнату, ощущаю запах скипидара и льняного масла. У окна установлена очередная картина Бена, пока находящаяся в работе. Это все еще эскиз – набросок сценки в порту, ожидающий момента, когда художник вдохнет в него жизнь и цвет. К стене прислонены десятки уже завершенных полотен – наверное, ждут, когда их обрамят. Быстро просматриваю ряд картин: корабли, бороздящие морской вал, маяк, на который накатываются штормовые волны… Затем перехожу к другой стопке холстов. Коричный пляж и пропавшая женщина не идут из головы и все еще беспокоят меня. Донна говорила, что эта женщина была туристкой, которая снимала домик неподалеку от пляжа. После ее исчезновения все решили, что она пошла поплавать и утонула, но, когда ключи от дома обнаружились на приборной панели машины Неда, подозрение пало на него… Точно так же, как сейчас на Неда пытаются повесить убийство Шарлотты Нильсон.
Я смотрю на последний холст в стопке и замираю – волоски у меня на руках внезапно приподнимаются, и тело покрывается гусиной кожей. Я вижу изображение моего дома.
Картина еще не окончена: фон у нее темно-синий, детали не прописаны и видны фрагменты пустого холста, но этот дом, без сомнения, Вахта Броуди. Ночь окутала здание тенью, и башенка вырисовывается черным силуэтом на фоне неба. Только одно окно ярко освещено – окно моей спальни. Там стоит женщина – темная фигура, подсвеченная сзади.
Я замечаю, что мои пальцы стали липкими от темно-синей краски. Свежей краски. И тут я вспоминаю вспышки света, которые видела из окна спальни. Все-таки это были не светлячки. Кто-то стоял снаружи, на каменной тропе, и наблюдал за моим окном. Значит, пока я жила в Вахте Броуди, пока спала, сбросив одежду, в своей комнате, Бен тайно рисовал мой дом. И меня.
Ночевать у него в доме нельзя.
Бегу наверх и нервно выглядываю в окно, опасаясь, что увижу машину Бена, тормозящую на подъездной аллее. Но там пусто. Я волоку свой чемодан вниз по лестнице – бум-бум-бум – и на колесиках везу к своему автомобилю. Генри увязывается за мной, поэтому я за ошейник тащу его обратно и запираю в доме. Пусть я тороплюсь уехать, но мне не хочется быть в ответе за неповинного пса, если его собьют на дороге.
Отъезжая, я постоянно смотрю в зеркало заднего вида, но погони нет. Как нет и доказательств вины Бена, не считая беглого взгляда на ту картину в его студии. Но этого недостаточно, чтобы обращаться в полицию, повод слишком ничтожен. Да и кто я такая? Женщина, которая приехала провести лето на побережье. А Бен принадлежит к столпам здешнего общества, в городке жило несколько поколений его семьи.
Нет, картины мало для заявления в полицию, но вполне достаточно, чтобы заставить меня нервничать. Я должна обдумать все то, что знаю о Бене Гордоне.
Я выезжаю из городка и тут, поворачивая на дорогу, ведущую из Такер-Коува на юг, вспоминаю о Ганнибале. От досады я хлопаю по рулю. «Ты скотина, а не кот! Разумеется, из-за тебя все усложняется».
Я выписываю резкий поворот и еду в сторону Вахты Броуди.
Сейчас ранний вечер, и в сгущающейся мгле туман кажется плотным, почти что осязаемым. Я выхожу из машины и осматриваю передний двор. Серая дымка – серый кот. Я не увижу его, даже если он будет сидеть всего в нескольких ярдах от меня.
– Ганнибал! – Я обхожу дом, еще громче окликая кота. – Где ты?
И только после этого сквозь шум волн пробивается слабое мяуканье.
– Иди сюда, гадкий мальчишка! Иди сюда!
И снова раздается мяуканье. В тумане кажется, что звук идет отовсюду сразу.
– Ужинать! – ору я.
Ганнибал отвечает требовательным «мяу», и я понимаю, что кот где-то наверху. Я задираю голову и сквозь туман различаю какое-то движение. Это хвост, который нетерпеливо дергается из стороны в сторону. Ганнибал сидит на вдовьей дорожке и смотрит на меня сквозь перекладины ограждения.
– Как, черт возьми, ты там оказался? – кричу я ему, но мне уже ясно, что произошло.
Я так торопилась сложить вещи и уехать, что, прежде чем запереть дверь, не осмотрела вдовью дорожку. Ганнибал мог выскользнуть наружу, а оттуда ему не выбраться.
Медлю на веранде: заходить в дом не хочется. Всего несколько часов назад я в страхе сбежала из Вахты Броуди, полагая, что больше сюда не вернусь. А теперь мне придется снова переступить этот порог.
Отпираю дверь, вхожу, зажигаю свет. Все выглядит как обычно. Та же подставка для зонтов, тот же дубовый пол, та же люстра. Я глубоко втягиваю воздух, но запаха моря не чувствую.
Я начинаю подниматься по лестнице, ступени привычно поскрипывают. На втором этаже все погружено во мрак, и я задаюсь вопросом: а вдруг он поджидает меня там, во тьме, вдруг он за мной наблюдает? Наверху я снова щелкаю выключателем и вижу знакомые кремовые стены и лепнину под потолком. Все тихо.
«Здесь ли ты?»
Остановившись, я заглядываю в свою спальню, которую покинула в спешке. Ящики комода выдвинуты, дверца шкафа распахнута. Направляюсь к лестнице в башенку. Дверь скрипит, когда я открываю ее. Прошли те ночи, когда я стояла у подножия этой лестницы, дрожа от предвкушения и мысленно вопрошая: какие удовольствия и пытки уготованы для меня? Иду вверх по ступеням, вспоминая, как шелестел шелк у моих лодыжек, а мою ладонь крепко-накрепко сжимала его рука. Рука, чье прикосновение могло быть одновременно нежным и жестоким. Сердце колотится как сумасшедшее, когда я оказываюсь в башенке.
Она пуста.
В полном одиночестве я стою в этой комнате, и меня переполняет такая тоска, будто бы мою грудь полностью опустошили, будто бы мое сердце вырвали.
«Я скучаю по тебе. Кем бы ты ни был, призраком или демоном, добром или злом. Я бы очень хотела увидеть тебя в последний раз».
Но – ничего: ни завитков эктоплазмы, ни дуновения соленого ветра. Капитан Джеремия Броуди оставил этот дом. Он покинул меня.
Настойчивое мяуканье напоминает мне о том, зачем я пришла сюда. Ганнибал.
Я открываю дверь на вдовью дорожку, и мой кот неторопливо, будто король, заходит в комнату. Он усаживается у моих ног и сердито смотрит на меня снизу вверх, словно спрашивая: «И что, где мой ужин?»
– Еще немного, и я сделаю из тебя меховой воротник, – ворчу я, стаскивая его вниз на руках.
Я с утра не кормила его, но он кажется мне тяжелее, чем обычно. С трудом удерживая в руках эту охапку меха, я сворачиваю к лестнице, чтобы спуститься, и замираю.
В дверном проеме стоит Бен.
Выскользнув из моих рук, кот тяжело спрыгивает на пол.
– Ты не сказала мне, что уезжаешь, – говорит он.
– Мне нужно было… – Я смотрю на кота, который крадется прочь. – Найти Ганнибала.
– Но ты забрала чемодан. И даже не оставила мне записки.
Я отступаю на шаг.
– Было уже поздно. Мне не хотелось, чтобы он остался здесь на всю ночь. И…
– И – что?
Я вздыхаю:
– Прости, Бен. У нас ничего не выйдет.
– И когда ты собиралась сообщить мне об этом?
– Я пыталась сказать. Моя жизнь сейчас – сплошная катастрофа. Я не должна завязывать никаких отношений, пока не сумею разобраться в себе. Так что дело во мне, Бен. Ты ни при чем.
Он с горечью смеется:
– Так всегда говорят.
Он идет к окну, останавливается и, ссутулившись, смотрит в туман. Бен выглядит таким сломленным, что я почти жалею его. А потом вспоминаю о неоконченной картине с изображением Вахты Броуди и женским силуэтом на фоне окна. На фоне окна моей спальни. Я делаю шаг в сторону лестницы, затем еще один. Если двигаться тихо, я могу спуститься, прежде чем он спохватится. И попытается меня остановить.
– Мне всегда нравился вид из башенки, – говорит он. – Даже когда все заволакивает туман. Вернее, особенно когда все заволакивает туман.
Я делаю еще шаг, отчаянно пытаясь не наступить на скрипучую половицу. Не вспугнуть бы его…
– Раньше этот дом был всего-навсего кучей гнилого дерева и разбитого стекла. Эта куча так и напрашивалась на то, чтобы к ней кто-нибудь поднес спичку. Она тут же бы вспыхнула.
Еще шаг назад.
– А эта вдовья дорожка держалась на честном слове. Но перила были крепче, чем казались.
Я почти что у двери. Я ставлю одну ногу на ступень, и под моей тяжестью она издает такой скрип, что, кажется, стонет весь дом.
Отвернувшись от окна, Бен хмуро смотрит на меня. В этот момент он видит мой страх. Мое отчаянное желание сбежать.
– Значит, ты меня покидаешь.
– Мне нужно домой, в Бостон.
– Вы все одинаковые, все-все. Вы соблазняете нас. Заставляете верить. Даете надежду.
– Я не собиралась этого делать.
– А потом разбиваете наши сердца. Вы. Разбиваете. Наши. Сердца!
Его крик словно пощечина, и я вздрагиваю от этого звука. Но не двигаюсь; не двигается и Бен. Мы смотрим друг на друга, и я внезапно осознаю его слова. Я думаю о Шарлотте Нильсон и ее разлагающемся теле, которое нашли в море. И о Джесси Инман, девочке, разбившейся насмерть в ночь Хеллоуина двадцать лет назад, когда Бен был подростком, как и она сама. В окно я смотрю на вдовью дорожку.
«Перила были крепче, чем казались».
– Ты же не хочешь покидать меня, Эйва, – тихо говорит он.
Я нервно сглатываю:
– Нет-нет, Бен, не хочу.
– Но все равно собираешься это сделать. Да?
– Это неправда.
– Я что-то не так сказал? Не так сделал?
Я лихорадочно ищу слова, способные его успокоить.
– Ты ничего плохого не сделал. Ты всегда был добр ко мне.
– Все дело в картине, так? Я рисовал этот дом.
Я напрягаюсь; эту реакцию сложно контролировать, и он видит мое напряжение.
– Я знаю, что ты была в моей студии. Знаю, что ты смотрела на эту картину, потому что на ней смазана краска. – Он указывает на мою руку. – Она до сих пор у тебя на пальцах.
– Разве ты не понимаешь, почему эта картина ужаснула меня? Ты же наблюдал за моим домом. Наблюдал за мной.
– Я художник. Так поступают все художники.
– Шпионят за женщинами? Подкрадываются к дому по ночам, чтобы следить за окнами спальни? Ведь это ты влез в мое кухонное окно? Ты пытался пробраться в дом, когда тут жила Шарлотта? – Я снова расхрабрилась. Приготовилась к контратаке. Если я покажу свой страх, мой противник тут же победит. – Так поступают не художники. Так поступают маньяки.
Похоже, он поражен моим резким ответом, на что я и рассчитывала. Я хочу, чтобы он понял: я не собираюсь становится жертвой вроде Шарлотты, Джесси или других женщин, которым он угрожал.
– Я уже позвонила в полицию, Бен. Я рассказала им, что ты следил за моим домом. Я сказала, что они должны как следует присмотреться к тебе, потому что я не первая женщина, которую ты преследуешь.
Понимает ли он, что я блефую? Не уверена. Знаю только, что пора уходить, пока он сбит с толку. Я поворачиваюсь и иду вниз по лестнице – не торопясь, потому что не хочу действовать как жертва. Я спускаюсь спокойно и размеренно, как будто контролирую ситуацию. Как будто я ничего не боюсь. Я уже в коридоре второго этажа.
Пока все тихо. Меня не преследуют.
Сердце колотится так сильно, будто стремится вырваться из груди. Я шагаю по коридору в сторону второй лестницы. Мне осталось только спуститься по ступеням, выйти за дверь и сесть в машину. Бог с ним, с Ганнибалом, – сегодня ему придется самому о себе позаботиться. Я сваливаю отсюда и еду прямиком в полицию.
Шаги. За моей спиной.
Я оглядываюсь и вижу его. Его лицо искажено яростью. Этот человек совсем не похож на того Бена, которого я знаю; это кто-то иной, нечто иное.
Я мчусь ко второй лестнице. Но стоит мне достичь лестничной площадки, как он наваливается на меня сзади и сбивает с ног. Я падаю, падаю, падаю – кажется, жуткий полет-кувырок длится мучительно долго.
Я не помню приземления.
29
Тяжелое дыхание. Теплые дуновения, от которых шевелятся мои волосы. И боль, огромные пульсирующие волны боли, ударяющие в голову. Меня тащат по лестнице. Мои ноги ударяются о каждую ступень, а меня волокут все выше и выше. Я различаю только тени и слабый блеск бра на стене. Это лестница в башенку. Он тащит меня туда.
Рывок вверх через последнюю ступень – и я в комнате. Он опускает мое обмякшее тело на пол и переводит дух. Тащить такую тяжесть по двум лестницам очень утомительно; зачем он так напрягался? Зачем приволок меня в башенку?
Слышу, как он открывает дверь на вдовью дорожку. Я чувствую ток прохладного воздуха и аромат моря. Пытаюсь подняться, но мою шею и левую руку пронизывает боль, острая, словно по мне полоснули ножом. Сесть я не могу. Невыносимо даже пошевелить пальцами. Скрип шагов приближается, и вот он смотрит на меня сверху вниз.
– Они поймут, что это ты, – шепчу я. – Они узнают.
– Тогда они ничего не узнали. О том, что случилось двадцать два года назад.
«Двадцать два года? Он говорит о Джесси. О девочке, которая упала со вдовьей дорожки».
– Она тоже пыталась уйти от меня. Как ты теперь.
Он смотрит в сторону вдовьей дорожки, и я представляю себе холодную дождливую ночь Хеллоуина. Подростки – мальчик и девочка – ссорятся, а остальные парочки внизу пьют и тискают друг дружку. Он заманил ее наверх, а отсюда невозможно сбежать. Чтобы убить, нужно просто столкнуть со вдовьей дорожки. Даже спустя двадцать два года ужас, который пережила девочка, до сих пор витает в этой комнате, и он настолько силен, что его чувствуют те, кто способен слышать эхо прошлого.
В тот день, когда Ким поднялась сюда вместе с командой охотников за привидениями, ее потрясла вовсе не смерть Авроры Шербрук. Ее поразило убийство Джесси Инман.
– Такова жизнь в маленьком городке, – говорит Бен. – Раз уж они решили, что ты уважаемый человек, опора общества, тебе все сойдет с рук. Что же касается тебя, Эйва… – Он качает головой. – Они увидят пустые бутылки из-под выпивки в твоем мусорном ведре. Узнают о твоих галлюцинациях. О твоем так называемом призраке. Но хуже всего для тебя – то, что ты нездешняя. Ты не одна из нас.
Как и Шарлотта, чье исчезновение не вызвало никаких вопросов, думаю я. Сегодня она была здесь, а назавтра уехала – и подробности никого не интересовали, потому что она чужая. Не одна из них. Не такая, как уважаемый доктор Бен Гордон, чьи корни уходят в почву Такер-Коува на многие поколения. Чей отец, тоже врач, имел достаточно власти, чтобы не допустить упоминания о сыне в газете после трагедии, происшедшей в ночь на Хеллоуин. Судьба Джесси была забыта, а вскоре забудется и судьба Шарлотты.
Да и моя тоже.
Он наклоняется, хватает меня за лодыжки. И тащит к открытой двери.
Я пытаюсь уцепиться за что-нибудь и вырваться, но боль так мучительно прошивает руку, что остается только брыкаться. Несмотря на все мои старания, он не выпускает свою жертву. Вдовья дорожка все ближе… Так погибла Джесси. Теперь я знаю, какой ужас она пережила, борясь с ним. Наверняка он поднял ее и перегнул через перила. Зависла ли она на мгновение, болтая ногами над пропастью? Молила ли его о пощаде?
Я продолжаю отбиваться и кричать.
Он за ноги втаскивает меня на площадку, но я, вытянув здоровую руку, цепляюсь за дверную раму. Он сильнее дергает меня за ноги. Я держусь изо всех сил. Я не сдамся. Я буду сражаться до конца.
В ярости он бросает мои ноги и сильно бьет меня каблуком по запястью. Я чувствую, как трещит кость, и слышу собственный вопль. Сломанная рука уже не поможет – пальцы разжимаются.
Я на вдовьей дорожке.
Спустилась ночь. Вместо Бена я вижу лишь темный, размытый туманом силуэт. Вот таким будет мой конец – меня сбросят вниз. Смертельное падение на землю.
Подхватив меня под мышки, он рывком придвигает меня к перилам. Туман такой же влажный, как и слезы на моем лице. Я чувствую соль, в последний раз вдыхаю воздух, пахнущий…
Морем.
Сквозь клубящийся туман проглядывает фигура, которая во тьме принимает угрожающие размеры. Это не какая-то там дымка, к нам приближается нечто настоящее, материальное.
Бен тоже видит это и замирает, вглядываясь в темноту.
– Какого черта?
Он резко отпускает меня, и я тяжело плюхаюсь на площадку. Приступ боли пронзает шею – он настолько мучителен, что на мгновение в моих глазах темнеет. Я ничего не вижу, но слышу удар – чей-то кулак обрушивается на плоть и Бен кряхтит от боли. Потом я различаю две тени, сражающиеся в тумане, – они крутятся и извиваются в чудовищной смертельной пляске. Внезапно они накреняются в сторону, и я слышу треск дерева, которое ломается в щепки.
И вопль. Вопль Бена. До конца моих дней этот крик будет эхом отзываться в моих кошмарах.
Надо мной возвышается чья-то фигура – широкоплечая, укутанная туманом.
– Спасибо, – шепчу я.
А потом все погружается во тьму.
Я не могу повернуть голову: шейный бандаж сковывает шею и плечи. Я лежу на спине в «скорой» и могу смотреть только в потолок, на бутылку с внутривенным раствором. На ее стекле мигает отражение проблесковых маячков. На улице бормочут полицейские рации, и я слышу, как подъезжает еще одна машина – ее шины трещат по гравию.
Кто-то светит фонариком мне в левый глаз, а затем в правый.
– Зрачки по-прежнему одинакового размера, реагируют на свет, – комментирует врач «скорой». – Мэм, вы знаете, какой сейчас месяц?
– Сентябрь, – бормочу я.
– А день?
– Понедельник. Как мне кажется.
– Ладно. Хорошо. – Он тянется вверх, поправляет капельницу у меня над головой. – У вас все нормально. Я только получше заклею катетер.
– Вы видели его? – спрашиваю я.
– Кого?
– Капитана Броуди.
– Я не знаю, кто это.
– Когда вы поднялись наверх, чтобы забрать меня, он был там, на вдовьей дорожке. Он спас мне жизнь.
– Прошу прощения, мэм. Наверху я видел с вами только мистера Хаскелла. Именно он вызвал «скорую».
– Там был Нед?
– Он и сейчас здесь. – Врач высовывается из открытых задних дверей машины и кричит: – Эй, Нед, она спрашивает о тебе!
Через мгновение надо мной склоняется Нед:
– Как вы, Эйва?
– Вы ведь видели его, да? – бормочу я.
– Она говорит о каком-то Броуди, – поясняет врач «скорой». – Будто бы он был там, на вдовьей дорожке.
Нед качает головой:
– Наверху я видел только вас и Бена.
– Он пытался убить меня, – тихо поясняю я.
– Насчет его я не знал наверняка, Эйва… Хотя все эти годы задумывался о том, как все-таки погибла Джесси. А потом Шарлотта…
– Полиция решила, что это вы ее убили.
– Да и другие так думали. Когда вы стали встречаться с Беном, я забеспокоился, что все может повториться.
– И поэтому поехали сюда за ним?
– Я услышал, как вы кричали на крыше, и все понял. Вообще-то, я всегда подозревал, что это его рук дело. Но никто меня не слушал, да и с чего бы? Он был доктором, а я всего лишь…
– Человеком, который говорит правду. – Мое запястье еще не перевязали, и если бы оно так не болело даже от слабого движения, я бы схватила его за руку.
Мне хочется многое рассказать ему, однако водитель «скорой» уже завел двигатель, так что Неду пора уходить. Он выбирается наружу. Хлопают двери «скорой».
Словно мумия, я закована в шейный бандаж, а потому не могу выглянуть и посмотреть на грузовичок, который должен увезти тело Бена Гордона в морг. И мне не удается бросить прощальный взгляд на дом, где я могла бы встретить свой конец, если бы не Хаскелл.
Или меня все-таки спас призрак?
«Скорая» подпрыгивает на неровной подъездной аллее, а я закрываю глаза и снова вижу Джеремию Броуди, который стоит на вдовьей дорожке и, как обычно, несет вахту.
Он всегда будет нести ее.
30
Возле моей кровати висит белая занавеска, закрывающая вид на дверь. У меня двухместная больничная палата. Моя соседка – весьма популярная дама, у которой всегда есть посетители с цветами. Я ощущаю аромат роз – через занавеску до меня доносятся приветствия:
– Привет, бабушка!
– Как ты чувствуешь себя, дорогая?
– Мы так ждем тебя дома!
Все это голоса любящих ее людей.
С моей стороны занавески всегда царит тишина. Меня навещал только Нед Хаскелл – он забегал вчера сообщить, что присматривает за моим котом, – да наведывалась полиция штата Мэн; тамошние детективы приходили ко мне сегодня утром, чтобы задать примерно те же вопросы, что и вчера. Они обыскали дом Бена и нашли картину, которую я описывала. Обнаружили его ноутбук, а в нем фотографии – мои и Шарлотты, – сделанные с помощью телескопического объектива через окно спальни. Вероятно, с Шарлоттой случилось то же, что и со мной: доктор начал ухаживать за новой съемщицей Вахты Броуди. Может, она почувствовала что-то неладное и попыталась порвать с ним? Столкнувшись с отказом, он ответил насилием, как это было с пятнадцатилетней Джесси Инман два десятка лет назад.
При наличии судна избавиться от тела несложно – труднее скрыть тот факт, что твоя жертва пропала. Гордон упаковал вещи Шарлотты, и для окружающих все выглядело так, будто она сама решила уехать из городка. Однако детали он не предусмотрел, и они в конце концов выдали его. Почтовый ящик, заполненный письмами. Разлагающееся тело, найденное в бухте. И машина Шарлотты, пятилетняя «тойота» с ее вещами, которую только вчера обнаружили в пятидесяти милях от Такер-Коува. Если бы не все эти подробности и не вопросы, которые я постоянно задавала, никто бы и не узнал, что Шарлотте Нильсон так и не удалось выбраться живой из штата Мэн.
Мое убийство тоже запросто могли не заметить. Я сумасшедшая съемщица, которая видела призраков в доме; мусорное ведро в моей кухне было переполнено пустыми бутылками. Подобная особа вполне могла выйти как-нибудь ночью на вдовью дорожку и упасть вниз, несмотря на перила. Жители городка дружно качали бы головой, сплетничая о трагической смерти заезжей любительницы выпить. Они решили бы, что снова сработало проклятие капитана Броуди.
Я слышу, как в палату входят очередные посетители с возгласами:
– Привет, дорогая!
– Сегодня ты выглядишь гораздо лучше!
А я по-прежнему лежу одна за занавеской и смотрю в окно – по стеклу стучат капли дождя. Врачи говорят, что завтра меня можно выписать из больницы, но куда я пойду?
Знаю одно: я не вернусь в Вахту Броуди, потому что в этом доме обитает нечто – оно одновременно ужасает и влечет меня. Некая сущность, запечатленная на камеру охотников за привидениями, подкравшаяся ко мне, пока я спала. Хотя если задуматься… Да, очевидно, ко мне по спальне ползла странная тень. Но возможно, она вовсе не хотела атаковать меня, а напротив, стремилась защитить от настоящего чудовища – не призрака, не демона, а живого мужчины, который уже убил девочку в этой башенке.
Дверь палаты со свистом распахивается, впуская новых посетителей к моей популярной соседке. Я наблюдаю за тем, как дождевые капли обрызгивают окно, и думаю о том, что будет дальше. Я вернусь домой в Бостон. Завершу рукопись. Завяжу с выпивкой.
«А Люси? Что мне делать с Люси?»
– Эйва?
Голос прозвучал так тихо, что я едва услышала его сквозь разговоры у соседней кровати. Я понимаю, чей это голос, но не могу поверить, что слышу его на самом деле. Это еще один призрак, который я вызвала, как вызвала однажды капитана Броуди.
Но, повернувшись, я вижу перед занавеской свою сестру. В сером свете, падающем из окна, ее лицо кажется землистым, а глаза запавшими от усталости. На ней мятая блузка, а ее длинные волосы, которые она обычно забирает в конский хвост, спутанными прядями разметались по плечам. Но все равно она красива. Моя сестра всегда будет красавицей.
– Ты приехала, – удивленно бормочу я. – Ты в самом деле приехала.
– Ну конечно.
– Но почему – откуда ты узнала?
– Сегодня утром мне позвонил человек по имени Нед Хаскелл. Сказал, что он твой друг. Как только он сообщил, что с тобой приключилось, я тут же запрыгнула в машину и поехала сюда.
Ну разумеется, ей позвонил Нед. Вчера он расспрашивал меня о родственниках, и я рассказала ему о Люси. О моей старшей сестре, которая умнее и добрее меня.
«Разве вам не кажется, что она должна быть здесь?» – спросил он.
– Какого черта ты молчала? – требует ответа Люси. – Почему я узнала о том, что ты в больнице, от совершенно чужого человека?
У меня нет удовлетворительного объяснения. Она садится на кровать, берет меня за здоровую руку, и я сжимаю ее пальцы так крепко, что мои костяшки белеют. Я боюсь отпустить ее, боюсь, что она растает в воздухе, словно капитан Броуди, однако ее рука надежна и тверда, как прежде. Она держала мою руку в первый школьный день, заплетала мне косы, отирала слезы с моих глаз и радостно хлопала по моей ладони, когда я впервые получила работу. Это рука человека, которого я люблю больше всех на свете.
– Я хочу помочь тебе, Эйва. Прошу, позволь мне сделать это. Ты должна рассказать мне о той проблеме, которая мучает тебя.
Я смаргиваю слезы:
– Знаю.
– Давай честно. Расскажи мне, в чем дело. Что я сделала не так, почему ты отвернулась от меня?
– Что ты сделала не так?
Я смотрю на ее усталое недоумевающее лицо и думаю: «И вот я снова ранила ее. Она не просто потеряла Ника, она считала, что потеряла и меня».
– Скажи мне правду, – умоляет Люси. – Что я сделала не так? Что такого я сказала?
Я думаю: что будет с ней, если она услышит правду? Признание поможет мне излечиться, избавиться от невыносимого груза вины, но этот груз нельзя перекладывать на чужие плечи. Когда так сильно любишь, уместен лишь один дар – неведение. Капитан Броуди заставлял меня смотреть в лицо своим демонам и искупать свои грехи. Так что пора себя простить.
– Люси, правда в том, что…
– Да?
– Тут моя вина, а не твоя. Я пыталась скрыть это от тебя, потому что мне стыдно. – Я вытираю лицо, но мне не поспеть за слезами, которые текут и текут по щекам, капая на больничную рубашку. – Я слишком много пила. И все разрушила.
Я всхлипываю. Мой ответ честный, хотя и неполный, однако в нем достаточно правды, и сестра с пониманием кивает.
– Ох, Эйва, я давным-давно знаю об этом. – Она обнимает меня, и я вдыхаю такой знакомый аромат Люси: от нее пахнет мылом «Дав». И веет добротой. – Но мы как-нибудь справимся с проблемой, особенно теперь, когда ты готова принять мою помощь. Мы вместе поработаем над этим, как обычно бывает. И мы с этим разделаемся. – Она отстраняется, чтобы взглянуть на меня, и я впервые после смерти Ника смотрю ей в глаза.
Я могу выдержать ее взгляд и одновременно скрывать правду, потому что иногда – если ты кого-нибудь действительно любишь – следует делать именно это.
Отбросив прядь волос с моего лица, она улыбается:
– Завтра я заберу тебя отсюда. И мы поедем домой.
– Завтра?
– Если, конечно, у тебя нет никаких серьезных дел в Такер-Коуве.
Я качаю головой.
Читать бесплатно другие книги:
