Призрак ночи Герритсен Тесс
– Пожалуйста, заглядывайте, – отвечаю я.
– Дверь заперта. Не дадите ли ключ?
– Она не может быть заперта.
Я направляюсь по лестнице на второй этаж, где Ким и ее коллеги стоят у закрытой двери в башенку.
– Что за ней? – спрашивает Ким.
– Просто-напросто лестница. Она никогда не запирается. Я и не знаю, где ключ. – Поворачиваю ручку, и дверь со скрипом распахивается.
– Черт! Клянусь, она была заперта, – настаивает Тодд. Он поворачивается к брату: – Ты же видел! Я не мог ее открыть.
– Из-за влажности, – говорит Бен, как обычно нашедший логическое объяснение. Он наклоняется и осматривает косяк. – Сейчас лето, и дерево от сырости набухает. Поэтому двери застревают.
– Она ни разу не застревала, – замечаю я.
– Ну, если это работа вашего призрака, с чего он решил не пускат нас в башенку?
Все смотрят на меня. Я молчу. Не хочу отвечать.
Ким первая переступает порог. Она поднимается всего на две ступени и внезапно замирает – ее рука застывает на перилах.
– В чем дело? – спрашивает Мейв.
Пристально глядя на верхнюю часть лестницы, Ким тихо произносит:
– Что там?
– Просто башенка, – говорю я.
Ким делает глубокий вдох. А затем – еще один шаг. Ясно, что подниматься она не хочет, но продолжает идти вверх. Двигаясь за остальными, я вспоминаю те ночи, когда с большой радостью взбиралась по этой самой лестнице и капитан вел меня за руку. Вспоминаю шелковые юбки, шуршащие у моих ног, и мерцание свечей; сердце билось от предвкушения: что-то ждет меня за бархатными занавесками? Бен прикасается к моей руке, и я вздрагиваю от неожиданности.
– Они слегка заигрались, – шепчет он.
– Думаю, она и вправду что-то почувствовала.
– А может, они просто умеют сгустить краски. Что ты знаешь об этих людях, Эйва? Ты действительно веришь им?
– На данном этапе я готова обратиться к любому, кто способен дать объяснение.
– Даже к мошенникам?
– Ну, они уже здесь. Дадим же им высказаться.
Мы преодолеваем последние две ступени и, оказавшись в башенке, наблюдаем за тем, как Ким выходит в центр комнаты и внезапно замирает. Она запрокидывает голову, словно слушает шепоты, проникающие сквозь завесу между миром живых и миром мертвых. Тодд продолжает съемку – я вижу мигающий индикатор записи на его камере.
Ким втягивает воздух и выдыхает. Она медленно поворачивается к окну и смотрит на вдовью дорожку.
– Здесь случилось нечто ужасное. В этой комнате, – тихо произносит она.
– Что ты видишь? – спрашивает Мейв.
– Пока неясно. Это как будто отзвук прошлого. Как круги по воде от упавшего камня. Словно след ее ощущений.
– Ее? – Мейв поворачивается ко мне, и я понимаю, что мы обе думаем об Авроре Шербрук, которая встретила свой конец в этой башенке.
Долго ли она пролежала здесь, прежде чем умереть? Звала ли на помощь, пыталась ли ползти к лестнице? Когда держишь своих родственников и друзей на расстоянии, когда обрываешь все связи с внешним миром, наказание бывает таким: ты умираешь в одиночестве, никто не видит твой последний вздох и твое тело подвергается разложению.
– Я чувствую ее страх, – шепчет Ким. – Она понимает, что вот-вот произойдет, но никто ей не поможет. Никто ее не спасет. Она одна-одинешенька в этой комнате. С ним.
«С капитаном Броуди?»
Ким оборачивается к нам; ее лицо пугающе белое.
– Здесь обитает зло. Нечто мощное, нечто опасное. Я не могу оставаться в этом доме. Не могу.
Она бросается к лестнице, и мы слышим, как ее каблуки отбивают панический ритм по ступеням.
Тодд медленно снимает камеру с плеча.
– Что, черт возьми, произошло, Мейв?
Мейв потрясенно качает головой:
– Понятия не имею.
Мейв сидит за моим кухонным столом; дрожащей рукой она подносит чашку к губам и делает глоток.
– Я много лет проработала с Ким, но она ни разу не уходила с места обследования. То, что произошло в башенке, видимо, оставило мощный шлейф. Даже если это просто остаточное присутствие, эмоции никуда не делись, они по-прежнему ощущаются в этом месте.
– Что вы имеете в виду под остаточным присутствием? – спрашивает Бен. В отличие от остальных, его, похоже, нисколько не задело то, что произошло сейчас в башенке, он стоит чуть поодаль, опираясь на рабочую столешницу. Он, как обычно, беспристрастный зритель. – Это то же самое, что призрак?
– Не совсем, – поясняет Мейв. – Это больше похоже на отзвук какого-то ужасного события. Вызванные им сильные эмоции застряли в месте происшествия. Страх, мучения, горе – все это способно задержаться в доме на много лет, даже на несколько веков, и порой живые способны ощущать это, как Ким. То, что случилось наверху, оставило след в этой башенке; это происшествие продолжает проигрываться снова и снова, как старая видеозапись. Более того, я заметила, что крыша покрыта шифером.
– Разве это на что-то влияет? – интересуется Бен.
– Здания, при строительстве которых были использованы шифер, металл или камень, как правило, задерживают подобные далекие отзвуки. – Она поднимает взгляд на декоративный жестяной потолок кухни. – Кажется, этот дом создан, чтобы удерживать воспоминания и сильные эмоции. Они по-прежнему здесь, и люди вроде Ким способны чувствовать их.
– А как насчет нечувствительных вроде меня? – спрашивает Бен. – Должен сказать, что я никогда не был свидетелем паранормальных явлений. Почему я ничего не ощущаю?
– Вы принадлежите к большинству тех, кто живет и не знает, что нас окружают скрытые энергии. Дальтоники же не видят ярко-красного. Они даже не представляют, чего лишены, как не представляете вы.
– Возможно, это к лучшему, – сдается Бен. – Увидев реакцию Ким, я, наверное, предпочту не замечать призраков.
Уставившись в свою чашку, Мейв тихо произносит:
– Призраки, по крайней мере, безобидны.
От удара алюминиевого ящика об пол я вздрагиваю и выпрямляюсь на стуле. Обернувшись, вижу Эвана: он только что принес в дом последнее оборудование.
– Камеру «А» устанавливать в башенке? – спрашивает он у Мейв.
– Разумеется. Раз уж именно там у Ким была самая сильная реакция.
Он глубоко вздыхает:
– В этой комнате и у меня бегут мурашки.
– Вот поэтому нам нужно сосредоточиться на ней.
Я поднимаюсь:
– Могу помочь вам занести все наверх.
– Нет, – отзывается Мейв. – Предоставьте нам самим это сделать; я предпочитаю, чтобы клиенты ночевали в других местах, чтобы не отвлекаться от работы. – Она бросает взгляд на Ганнибала, который грациозно бродит по кухне. – Да и кота вашего нужно где-нибудь запереть, чтобы его движения не мешали работе оборудования.
– Но я бы хотел остаться и посмотреть, как вы работаете, – говорит Бен. И поворачивается ко мне. – Мы оба хотим посмотреть.
– Предупреждаю, что зрелище будет довольно скучным, – признается Мейв. – В основном придется просто бодрствовать и наблюдать за шкалами.
– А если мы посидим тихо и не будем крутиться под ногами?
– Вы и в призраков-то не верите, доктор Гордон. С чего вы решили остаться? – спрашивает Мейв.
– Возможно, все это полностью изменит мои представления о предмете, – отвечает Бен, но я понимаю, что на самом деле причина в другом. Он хочет понаблюдать за процессом, потому что не доверяет ни приспособлениям, ни методам, да и сами охотники за привидениями вызывают у него подозрение.
Нахмурившись, Мейв постукивает ручкой по своим бумагам.
– Обычно мы так не поступаем. Призраки реже появляются там, где много людей: нас окружают биоэлектрические поля.
– Но это же дом Эйвы, – надавливает Бен. – Разве не ей решать, что и как в нем должно происходить?
– Поймите же, что ваше присутствие может сказаться на любых проявлениях. И я настаиваю на том, что кота нужно запереть.
Я киваю:
– Посажу его в переноску.
Взглянув на часы, Мейв поднимается:
– Через час стемнеет. Пора начинать.
Она направляется наверх, к своей команде, а мы с Беном остаемся в кухне и ждем, когда Мейв отойдет достаточно далеко, чтобы не слышать наш разговор.
– Надеюсь, ты не станешь им платить? – спрашивает он.
– Они не потребовали ни цента. Исследование ради исследования.
– И это единственная причина?
– А какая еще?
Он поднимает глаза вверх – по коридору второго этажа поскрипывают шаги.
– Мне бы хотелось, чтобы ты с осторожностью относилась к этим людям. Они, конечно, могут искренне верить в то, что делают, однако…
– Однако?
– Ты отдала дом в их полное распоряжение. Почему они не хотят, чтобы мы остались понаблюдать?
– Мне кажется, у тебя легкая паранойя.
– Я понимаю, что ты склонна им верить, Эйва, однако все эти медиумы обожают обрабатывать уязвимых людей. Да, ты видела и слышала то, что не поддается объяснению, однако не забывай: тебе совсем недавно пришлось сражаться с бактериальной инфекцией. Кошачья царапина вполне может вызвать такую реакцию.
– Ты хочешь, чтобы я со всем этим покончила?
– Я просто рекомендую тебе быть осторожнее. Ты уже дала согласие, поэтому пусть работают. Но их одних в доме оставлять нельзя. Я побуду с тобой.
– Спасибо. – Я смотрю в окно, где сумерки быстро угасают и переходят в ночь. – Посмотрим, что будет.
26
С помощью плошки с едой я заманиваю Ганнибала в его клетку-переноску; он не обращает никакого внимания на то, что я задвигаю щеколду, – так глубоко его морда погружена в сухой корм. Мейв, Тодд и Эван устанавливают свое оборудование в разных комнатах дома, а я принимаюсь за то, что умею делать лучше всего: кормить людей. Я знаю, что бессонная ночь пробуждает зверский аппетит; я сделала несколько сэндвичей с ветчиной, сварила десяток яиц вкрутую и большую кастрюлю кофе, чтобы нам всем было чем взбодриться ночью. Пока я выкладывала угощение на блюдо, опустилась темнота.
Бен просовывает голову в дверь кухни и объявляет:
– Они собираются немного приглушить свет повсюду. Говорят, что тебе тоже надо подняться наверх, если хочешь взглянуть на их установку.
Захватив блюдо с сэндвичами, я вслед за Беном поднимаюсь по лестнице.
– И почему нужно везде выключить свет?
– Кто знает? Может быть, так лучше видна эктоплазма?
– Бен, негативное отношение тут не поможет. Так можно навредить результатам.
– С чего бы? Если призрак решит явиться, он и явится, ему не важно, верю я в него или нет.
Когда мы добрались до башенки, я поразилась, сколько оборудования Мейв и ее помощники затащили туда. Я вижу камеры и штативы, магнитофон и штук пять других приспособлений, предназначение которых мне совершенно непонятно.
– Тут не хватает только счетчика Гейгера, – сухо замечает Бен.
– Да нет, один у нас есть. – Эван указывает на приборчик на полу. – А еще мы установили камеру в коридоре первого этажа и другую – в главной спальне.
– А в главной спальне зачем? – интересуется Бен.
– Потому что призрак несколько раз появлялся там. Так нам сказали.
Бен смотрит на меня, и я вспыхиваю.
– Я видела его там пару раз, – признаюсь я.
– Однако исходный пункт сверхъестественного – именно башенка, – говорит Мейв. – Именно там Ким среагировала сильнее всего, так что основное внимание мы сосредоточим на этой комнате. – Она смотрит на свои наручные часы. – Что ж, пора выключить свет. Всем нужно устроиться поудобнее. Это будет очень длинная ночь.
К двум часам ночи мы уничтожили все сэндвичи с ветчиной и вареные яйца, и я четыре раза разливала кофе по термосам. Как оказалось, охотиться за привидениями ужасно скучно. Мы несколько часов сидели в полутьме и ждали, когда же что-нибудь – ну хоть что-нибудь! – произойдет. Впрочем, команда Мейв умудрялась следить за приборами, делать какие-то записи на бумаге и дважды меняла батарейки.
Призрак так и не явился.
Мейв снова кричит в темноту:
– Ау, мы хотим поговорить с тобой! Кто ты? Скажи нам, как тебя зовут.
Горит ярко-красный огонек индикатора на магнитофоне, идет запись, но я ничего не слышу и не вижу. Ни призрачного голоса, отвечающего на вопросы Мейв, ни материализации – тумана эктоплазмы. Ну и дела – мы ждем ответа от капитана Броуди, вооружившись оборудованием за несколько тысяч долларов, а он в эту ночь, разумеется, не выходит на связь!
Проходит еще час, и мои глаза начинают закрываться сами собой. Я дремлю, уткнувшись Бену в плечо, а он шепчет:
– Эй, почему бы тебе не пойти спать?
– Я не хочу что-нибудь пропустить.
– Ты пропустишь только одно – здоровый ночной сон. Я посижу еще и посмотрю.
Он помогает мне подняться; мое тело до того затекло от сидения на полу, что я с трудом шевелю ногами. Осовелыми глазами я различаю во мраке лишь силуэты сбившихся в кучку Мейв, Тодда и Эвана. У них-то, может, и хватит терпения ждать в темноте всю ночь, однако мне такая задача не по плечу.
Я ощупью спускаюсь по лестнице и направляюсь в свою спальню. У меня и раздеться-то нет сил. Я просто сбрасываю ботинки, падаю на кровать и погружаюсь в глубокий сон без сновидений.
Наутро я просыпаюсь от щелчка – это сложился штатив камеры. В окно сияет солнце, и сквозь сощуренные глаза я вижу, как Тодд, присев на корточки в углу, убирает камеру в алюминиевый ящик. В проеме двери, держа в руке чашку с кофе, стоит Бен.
– Сколько сейчас времени? – спрашиваю у них я.
– Десятый час, – отвечает Бен. – Мейв с командой собираются уезжать. – Он ставит дымящуюся чашку на прикроватную тумбочку. – Я решил принести тебе кофе, а уж потом ехать.
Я сажусь на кровати, зевая и наблюдая за тем, как Тодд упаковывает камеру.
– Я забыла, что в моей комнате тоже стояла камера.
Тодд усмехается:
– У нас, наверное, будет увлекательная запись: как вы спали шесть часов в своей кровати.
– Что происходило ночью в башенке?
– Нам все равно придется еще раз отсмотреть весь материал. Мейв даст вам полный отчет. – Тодд захлопывает свой ящик и поднимается, собираясь уходить. – Возможно, что-то все-таки зафиксировалось. Мы сообщим.
Пока Тодд спускается, мы с Беном не произносим ни слова. Наконец внизу хлопает дверь.
– Ты всю ночь просидел с ними? – спрашиваю я.
– Да. Всю ночь.
– И что там было?
Бен качает головой:
– Абсолютно ничего.
После отъезда Бена я заставляю себя встать с кровати и ополаскиваю лицо холодной водой. Больше всего на свете мне хочется снова забраться в постель и проспать весь день, однако снизу до меня доносятся вопли Ганнибала, и я спускаюсь в кухню. Кот сердито смотрит на меня сквозь решетку переноски. Разумеется, гора сухого корма, которую я насыпала ему ночью, уже съедена. Кормить его снова слишком рано, так что я тащу переноску к входной двери и выпускаю кота погулять. Он вылезает, этакая бочка сала в тигриную полоску, и вразвалочку направляется в сад.
– Почему бы тебе не сделать зарядку, а? – говорю я, закрывая дверь.
Теперь, когда все собрали вещички и уехали, дом кажется умиротворяюще-спокойным. Меня же охватывает ужасное смущение. И зачем только я попросила Мейв обследовать Вахту Броуди? Как и предсказывал Бен, эти ребята не нашли ни одного доказательства, что призрак существует. Доктор наверняка скажет, что такого доказательства и быть не может, а те, кто верит в сверхъестественное, типа Мейв, занимаются самообманом: вооружившись многочисленным оборудованием, они слышат беспорядочный шум – и воображают себе мелодии, видят частички пыли, проплывающие мимо объектива камеры, – и объявляют их некими сверхъестественными объектами. Бен заявит, что Вахта Броуди – просто старый дом со скрипучими полами и с дурной славой, а живет в нем женщина, которая слишком много пьет. Интересно, что он подумал обо мне сегодня утром?
Нет, лучше уж об этом не знать.
При ярком дневном свете мое помешательство на Джеремии Броуди кажется крайне неразумным. Он умер полтора века назад, и я должна позволить ему спать спокойно. Пора вернуться в реальный мир. К работе.
Я заварила свежий кофе, разогрела чугунную сковороду, поджарила до золотистой корочки кубики бекона и картофеля, бросила туда же нарезанные лук и зеленый перец и залила все это двумя взбитыми яйцами. Это простой и сытный завтрак на тот случай, когда необходимо набраться сил для длинного трудового дня.
Я налила себе третью чашку кофе и уселась перед своей яичницей. Наконец я полностью проснулась и чувствую себя почти человеком – и даже очень голодным человеком. Приступаю к завтраку, радуясь, что никто не видит, как жадно я поглощаю яйца и картошку. Оставшуюся часть дня я посвящу «Капитанскому столу». Отвлекаться не буду – ну ее, всю эту чепуху о призраках! Настоящий Джеремия Броуди – всего-навсего кости, разбросанные по океанскому дну. Меня соблазняла легенда – и отчаянное одиночество. Если в этом доме и обитают демоны, именно я привезла их сюда – это они, те самые, что истязают меня с прошлого Нового года. Стоит только выпить вина – чуть больше, чем нужно, – и они тут как тут.
Я ставлю грязную посуду в мойку и открываю ноутбук, чтобы продолжить работу над девятой главой «Капитанского стола» – «Жемчужины моря». Можно ли написать нечто новое о ракообразных? Я вынимаю свои записи, сделанные в прошлую субботу, во время экскурсии на борту «Ленивой девчонки». Вспоминаю запах дизеля, крики чаек, которые закружились над головой, когда судно поравнялось с первой сетью для омаров. Капитан Энди лебедкой поднял из воды свою западню, и она со стуком упала на палубу. В сети были омары – зеленые и блестящие. Надо сказать, гладкие панцири и ножки, как у насекомых, вызывают совсем неаппетитную ассоциацию с тараканами. Омары настоящие каннибалы, как пояснил капитан, и в замкнутом пространстве поедают друг друга. Именно это варварство и заставляет омароловов связывать им клешни. Живого щелкающего омара вряд ли можно назвать симпатичным, однако кипяток превращает это зеленое «насекомое» в нежное, сочное мясо. Я вспоминаю все способы приготовления, которые я опробовала. Со сливочным маслом. Под майонезом на поджаренной булочке. Стир-фрай по-китайски, с чесноком и соусом из черной фасоли. Тушение в сливках и шерри.
Я принимаюсь за оду омарам. Они не входили в рацион капитанов – те считали их блюдом для нищих, – омаров ели посудомойки и садовники. Я пишу о том, как бедняки готовили их: тушили с кукурузой и картофелем или просто варили в соленой воде, чтобы положить в обеденный судок. Несмотря на свой сытный завтрак, я снова проголодалась, но продолжаю писать. Когда я в конце концов смотрю на часы, то с удивлением обнаруживаю, что они показывают шесть вечера.
Коктейльный час.
Я сохраняю новые страницы и вознаграждаю себя за тяжелый труд, откупорив бутылочку хорошего каберне. Всего один или два бокала, обещаю я себе. Пробка издает мелодичный «чпок», и я, словно собака Павлова, уже исхожу слюной – так вожделею эту первую дозу алкоголя. Делаю глоток и вздыхаю от удовольствия. Да, вино очень хорошее, насыщенное и плотное. Что же приготовить, чтобы еда подходила к нему?
Мой ноутбук звякает, сообщая, что пришло новое письмо. Я вижу имя отправителя – и все; мысли об ужине и работе над «Капитанским столом» меня покидают. Аппетит пропадает, и в желудке воцаряется мучительное чувство пустоты.
Письмо от Люси.
Это четвертое письмо на этой неделе, мои же ответы – если, конечно, я отвечаю ей – весьма отрывочны: «У меня все в порядке, я просто занята». Или: «Напишу подробнее в следующий раз». В теме нового письма стоят всего три слова: «Помнишь этот день?»
Я не хочу открывать сообщение, опасаясь, что меня неизбежно охватит приступ вины, но рука сама тянется к мышке. Я щелкаю по кнопке, и пальцы немеют. Экран заполняет фотография.
Наша с Люси старая фотография, сделанная в тот далекий год, когда мне было десять, а ей двенадцать. На обеих купальники, и своими длинными тощими руками мы обнимаем друг друга за обнаженные загорелые плечи. Мы улыбаемся, а за нашими спинами поблескивает озеро, яркое, словно серебро. Да, я прекрасно помню этот день. Бабушкин домик у озера. Жаркий, подернутый дымкой послеполуденный воздух. Пикник – жареная курица и кукуруза в початках. В то утро я сама испекла овсяное печенье – в десять лет я уже ловко управлялась в кухне. «Эйва стремится всех накормить, а Люси – вылечить» – так мама определяла своих дочерей. В тот день я камешком поранила ногу на озере и помню, как осторожно и ласково Люси промыла и забинтовала мою ступню. Другие дети плескались в воде, а Люси сидела со мной на берегу, чтобы мне не было скучно. Когда я нуждалась в ней – из-за болезни, депрессии или отсутствия денег, – она всегда помогала.
А теперь ее нет рядом, потому что мне невыносимо тяжело смотреть ей в глаза. Ведь она может прочесть в моем взгляде, кто я есть на самом деле. Нет, я не в силах все время думать о том, что натворила.
Потягиваю каберне, уставившись на фотографию, на наши призраки из тех далеких времен. Сестры, обожавшие друг друга. Сестры, неспособные обидеть друг друга. Мои пальцы зависли над клавиатурой – я готова напечатать ответ. Признание. Правда – словно давящий на меня валун; как радостно было бы сбросить с себя эту тяжесть и рассказать о Нике. О кануне Нового года.
Я снова наполняю бокал. Я уже не чувствую вкуса вина, но все равно пью его.
Представляю себе, как Люси читает мое признание, сидя за своим рабочим столом, на котором стоят фотографии улыбающегося Ника. Он никогда не постареет, он больше никогда не будет предметом ее обожания, мужчиной, обожавшим ее в ответ. Она прочтет и узнает правду о нем и обо мне.
И это разобьет ей сердце.
Я закрываю ноутбук. Нет, я не могу… Не могу так поступить с ней. Лучше уж жить с чувством вины и умереть с тайной в сердце. Порой молчание – лучшее доказательство любви.
Наступает ночь – и я допиваю бутылку.
Я понятия не имею, сколько времени, когда в конце концов, пошатываясь, преодолеваю ступени лестницы и падаю на кровать. И даже опьянение не дает мне заснуть. Я лежу во тьме с открытыми глазами и думаю о женщинах, которые жили в Вахте Броуди до меня и умерли здесь в одиночестве. Какие тайны они хранили, какие прошлые грехи заставили их уединиться в этих стенах? Мейв говорила, что сильные эмоции, такие как ужас и горе, способны задержаться в доме. А стыд? Вдруг тот, кто будет спать в этой комнате спустя столетие, ощутит то же чувство вины, что сжирает меня сейчас, подобно раковой опухоли? Моя мука ощущается почти физически, и я сворачиваюсь в клубок, словно в попытке выдавить эту боль.
И вдруг возникает запах моря – он настолько силен и явствен, что я даже чувствую привкус соли на губах. Сердце ускоряет свой ритм. Волоски на руках приподнимаются, словно мрак заряжен электричеством. Нет, это всего-навсего мое воображение. Капитана Броуди не существует. Мейв доказала, что в этом доме нет призрака.
– Шлюха.
Я резко выпрямляюсь, услышав его голос. Он стоит над моей кроватью – лицо скрыто, лишь силуэт виден во мраке.
– Я знаю, что ты сделала.
– Ты не настоящий, – шепчу я. – Тебя не существует.
– Я то, что ты ищешь. Я то, что ты заслужила.
Не вижу выражения его лица, но слышу осуждение в голосе и знаю, что уготовано мне сегодня ночью. «Здесь, в моем доме, ты найдешь то, что ищешь», – однажды сказал мне он. Я ищу покаяния, чтобы смыть грехи. Чтобы вновь очиститься.
Я вскрикиваю, когда он рывком поднимает меня на ноги. От его прикосновения комната начинает крутиться вокруг меня, словно калейдоскоп из огня и бархата. Мгновение – и меня бросает из этого времени в то. В ту эпоху, когда это его дом и его королевство, а я у него в подчинении. Я смотрю вниз и обнаруживаю, что нынче ночью на мне не платье из шелка или бархата, а просто-напросто ночная сорочка из такого тонкого хлопка, что я вижу очертания своего тела, постыдно просвечивающего сквозь паутинку ткани. Шлюха, чьи грехи видны всем.
Он ведет меня из спальни в коридор. Под босыми ногами дощатый пол кажется теплым. Дверь в башенку предостерегающе скрипит и распахивается, как только мы начинаем подниматься по лестнице. В дверном проеме над головой светится до жути красный огонь – словно ад ожидает меня наверху, а не внизу, и я поднимаюсь к своему заслуженному наказанию. Моя сорочка ничтожно тонка, но я не чувствую ночной прохлады. Напротив, я вся пылаю как в лихорадке, будто приближаюсь к горящей сере. Замираю в двух шагах от порога, внезапно испугавшись. В башенке я испытывала и боль, и наслаждение. Какое наказание ждет меня сегодня?
– Я боюсь, – бормочу я.
– Ты уже согласилась. – Его улыбка засталяет меня похолодеть. – Разве не поэтому ты меня вызвала?
– Я? Вызвала тебя?
Его рука раздавливает мою; я не в силах сопротивляться, мне его не перебороть, и он тащит меня через последние две ступени в башенку. Там, в адском огневом свете, открывается то, что меня ждет.
Капитан Броуди привел зрителей.
Он толкает меня вперед, в середину круга. Отступать некуда, прятаться тоже негде. Меня окружают двенадцать мужчин; они со всех сторон смотрят на меня, а я стою на самом виду. В комнате тепло, но меня трясет. Как и у капитана, кожа у них загорелая, а одежда пропитана запахом моря, однако их лица грубы и небриты, несвежие рубахи забрызганы грязью.
Его команда. Двенадцать присяжных судей.
Броуди хватает меня за плечи и медленно ведет по кругу, словно призового бычка, выставленного на продажу.
– Джентльмены, посмотрите на обвиняемую! – восклицает он. – Ваше дело – объявить приговор.
– Нет. – В ужасе я пытаюсь вырваться, но его хватка слишком сильна. – Нет.
– Признайся, Эйва! Расскажи им о своем преступлении. – Он снова ведет меня по кругу, заставляя смотреть каждому мужчине в глаза. – Дай им поглубже заглянуть в твою душу и понять, в чем ты виновата. – Он толкает меня к одному из моряков, и я вижу прямо перед собой его черные, бездонные глаза.
– Ты сказал, что мне никто не причинит вреда!
– А разве не к этому ты стремилась? Не к наказанию?
Он опять толкает меня вперед, и, споткнувшись, я падаю на колени.
Я, съежившись, сижу внутри круга моих судей, а капитан вышагивает туда-сюда возле меня.
– Вот преступница, вы видите ее такой, какая она на самом деле. Вам не следует ее жалеть. – Обернувшись, он указывает на меня жестом судьи, приговаривающего узника. – Признайся, Эйва.
– Признайся! – кричит один из мужчин.
Другие присоединяются к нему, и хор звучит все громче и громче, пока наконец скандирование не становится совершенно оглушительным:
– Признайся! Признайся!
Броуди поднимает меня на ноги.
– Расскажи им, что ты сделала! – приказывает он.
– Прекрати. Пожалуйста.
– Скажи им!
– Заставь их замолчать!
– Скажи им, с кем ты совокуплялась!
Я снова опускаюсь на колени.
– С мужем моей сестры, – шепчу я.
И вдруг все возвращается. Звон бокалов для шампанского. Стук устричных раковин. Новый год. Последний гость ушел, а Люси уехала в больницу осматривать пациента.
Мы с Ником вдвоем, одни в моей квартире.
Я вспоминаю, как нетвердо мы оба держались на ногах, собирая грязные тарелки, чтобы отнести в мойку. Потом стояли в кухне и хихикали, разливая последнее шампанское по бокалам. Мы чокались, а на улице падали снежинки и ложились на оконный отлив. Я тогда подумала, какие синие глаза у Ника, и как мне всегда нравилась его улыбка, и почему мне повезло меньше, чем сестре, которая умнее меня, добрее меня и куда счастливее в любви, чем я. И почему у меня нет того, что есть у нее?
Мы этого не планировали. И не ожидали того, что случилось.
Меня изрядно пошатывало, и, оборачиваясь к мойке, я споткнулась. Он тут же оказался рядом. Таким был Ник – всегда готовым протянуть руку помощи, всегда готовым рассмешить меня. Он подал мне руку и помог подняться, и в этом шатком состоянии алкогольного опьянения я качнулась к нему. Наши тела соприкоснулись, и случилось неизбежное. Я ощутила его возбуждение, и вдруг между нами загорелось нечто взрывоопасное – вроде пламени, опущенного в бензин. Меня охватило такое же исступление, как и Ника, и вина моя ничуть не меньше. Я жадно вцепилась в его рубашку, пока он задирал мое платье. А потом я лежала на холодной плитке, ощущая на себе его тело, и вздыхала от каждого толчка. Радуясь ему, желая его. Мне просто хотелось, чтобы меня трахали и он был там, внутри, как и ядовитое шампанское, которое лишило нас самоконтроля. Словно два зверя, мы стонали и рычали, потерявшие разум, снедаемые похотью. Забывшие о том, что расплата неизбежна.
Закончив, мы оба лежали полуобнаженными на кухонном полу, и вдруг осознание того, что мы только что сотворили, обрушилось на меня. Я как будто получила мощный удар под ребра. Спотыкаясь, я доковыляла до ванной, и меня вырвало, еще и еще, я кашляла и давилась кислым вином и запоздалым раскаянием. Там, обнимая унитаз, я начала всхлипывать. «Что сделано, того не переделать». Слова леди Макбет зазвучали в ушах, словно монотонно повторяющийся речитатив, ужасная правда, которую мне хотелось стереть, но это было невозможно, и страшная строка все всплывала и всплывала у меня в голове.
Я слышала, как Ник стонал в соседней комнате:
– О господи! О господи!
Когда я в конце концов вышла из ванной, он лежал на полу, сжимая виски и перекатываясь из стороны в сторону. Этот сломленный Ник был мне совсем чужим, раньше я его таким не видела, и мне стало страшно.
– Бог мой, о чем мы только думали? – рыдал он.
– Нельзя, чтобы она узнала.
Читать бесплатно другие книги:
