Парящая для дракона. Обрести крылья Эльденберт Марина

Глава 25

От этих драконов исходит не покорность, а ярость. Неприкрытая холодная ярость, дикая, звериная, необузданная, от которой мне, несмотря на всю защиту моего тела, становится холодно изнутри. Расстояние стремительно сокращается, но время для меня словно замирает. Я вижу их как во сне: мощных зверей с устрашающими шипами на чешуе, особенно выделяется их лидер. Вибрирующее в его груди черное пламя кажется больше его самого, и кажется, что, когда он его выдохнет, тьмой накроет весь мир.

Он смотрит на меня, и в его глазах – почти сливающихся цветом с его чешуей, я читаю свой приговор.

Я угроза для них.

Угроза для всего мира.

Ему даже не надо выдыхать пламя, он просто врежется в меня, и…

За миг до того, как это произойдет, перед глазами мелькает тень. Смертоносная быстрая тень, дракон. Он обрушивается на лидера с такой силой, что их двоих сносит в сторону. Потоком воздуха отбрасывает и меня, я все-таки кувыркнулась, удержавшись в воздухе исключительно благодаря крыльям и Лодингеру, который ругался так, как будто вообще не знал нормальных слов.

Впрочем, мне было не до Лодингера.

Торн.

Этот дракон – Торн, я его чувствовала, хотя сейчас не хотела бы чувствовать. Хотела бы выключить все свои силы, свои чувства, себя всю, потому что все, что было живо во мне, тут же становилось известно Лодингеру.

Драконы развернулись в воздухе и с рычанием бросились друг на друга. Остальные глубоководные опустились в снег, с шипением вспороли его черными заостренными, как жала, хвостами. Я смотрела, как ввысь взмывает их лидер, чтобы выдохнуть черное пламя, как Торн разворачивается и уходит от смертоносного потока, снова бросаясь на противника.

На этот раз глубоководный тоже уворачивается, змеей скользит в воздухе, раскрывая шипы. Которые врезаются в чешую Торна, вспарывая ее, и капли крови летят в воздух. Я кричу так, что, наверное, сорвала бы голос, если бы могла открыть рот. Мне кажется, что изнутри меня тоже покрывает чешуя, разрывая каждую клеточку тела.

– Нет! – кричу я. – Нет! Нет! Торн!

Дракон с рычанием взмывает вверх, глубоководного окатывает ледяным дыханием, которое приходится на черную как ночь чешую, скатывается с нее трескающимися кристалликами, осыпается вниз, казалось не причинив ему никакого вреда.

Монстр раскрывает пасть, словно ухмыляясь, а потом бросается на Торна. Удар выходит такой силы, что его подбрасывает вверх, и мое сердце почти останавливается. А потом начинает биться в ритме тяжелой музыки, глухими ударами басов, в унисон сердцу моего дракона.

Он разворачивается: в раскрывшихся во всю ширь синих глазах со стянутыми в лезвия зрачками втекает непонятная тьма. Черные прожилки впитываются в сияние ледяного пламени, и, когда глубоководный снова бросается на него, из груди Торна вырывается струя такого же черного пламени, как та, что мгновением раньше чуть не ударила в него.

Тьма ударяется о черную чешую, с шипением вгрызается в нее, оплавляя шипы. Рычание глубоководного, кажется, способно спустить лавину, от боли он теряет мгновения преимущества, и Торн снова врезается в него. Зубы впиваются в крыло, когти глубоководного полосуют его бок. Драконы сплетаются в живой рычащий пласт, раздирая воздух и друг друга мощными лапами, шипами, хвостами, зубами.

Еще несколько глубоководных молчаливо ждут: пока идет бой между лидерами, они не вмешиваются.

Рывок – и драконы разлетаются в стороны, две струи черного пламени скрещиваются в воздухе.

Глубоководный ныряет вниз, чтобы ударить в живот шипами, Торн уворачивается в последний момент, гребень острых наростов полосует его крыло. Миг – и он снова нападает, развернувшись в воздухе, и на моих глазах его спину вспарывают рождающиеся сквозь его чешую наросты-шипы. Они взрезают бок и крыло глубоководного, тот ревет и начинает падать, Торн устремляется за ним. С рычанием перехватывает у самой земли, не позволяя упасть на камни, толкает в снег.

А после рывком накрывает горло зубами и угрожающе рычит.

Он не хочет его убивать, понимаю я. Он просто не хочет позволить ему убить меня.

– Как трогательно, – раздается в голове голос Лодингера, а я, едва успев перевести дух, вижу летящих на нас драконов.

Часть драконов, которая ушла на Хайрмарг, возвращается, чтобы…

– Убить тех, кто может нам помешать. Включая твоего Торна.

Глубоководные сильнее. Но их меньше.

Они подбираются.

Торн вскидывает голову и рычит, лидер глубоководных переворачивается, они оба подволакивают крылья.

Здесь сейчас будет бойня.

Осознание этого сдавливает горло. Нити жизней драконов по-прежнему натянуты от боли, и часть из них сейчас обрушится на города. На ни в чем не повинных людей. А те, кого я вижу, – друг на друга. Если снежные и глубоководные начнут убивать друг друга, это приведет к войне между драконами.

Для этого я родилась? Чтобы стать источником разрушения и смерти?

Чтобы стать причиной смерти того, кого люблю больше жизни?

Я не могу закрыть глаза, хотя очень хочу. Очень хочу не видеть, как взмывают ввысь Торн, лидер глубоководных и все, кто пришли за ним. Как рычание врезается в рычание, пламя в пламя, драконы в драконов.

И тогда я начинаю петь. В мыслях. Ту песенку, которую нашла на форуме для беременных в Рагране и которую я пела, перед тем как позвонить Торну.

Сосредоточиться на биении сердца.

И на биении сердца Льдинки.

На том, как я хочу подержать ее на руках. Как хочу, чтобы Торн подержал ее на руках.

– Какого набла?! – врывается в сознание голос Лодингера, но я отмахиваюсь от него.

Представляю, как беру ее на руки и к нам склоняется Торн.

Как я смотрю в ее глаза, которые по цвету точь-в-точь как у Торна. Ярко-ярко синие.

Мои губы шевельнулись.

– Тваааарррь! – взвыл Лодингер. Его ярость ударилась о мои чувства, как снежок о морозостойкое стекло, способное выдержать и Ледяную волну, и дыхание пламени.

Шевельнулись пальцы, а следом за ним – крылья. Я почувствовала, как рвется наша связь, эта черная, мерзкая, жуткая, и как меня заполняет все то, что я чувствую к двоим самым важным, самым дорогим, самым близким – моему Торну и моей Льдинке. Нити, окутывающие меня, тысячи сознаний, отправленные убивать и на смерть, стали свободны. Сеть разлетелась обрывками паутины, вой Лодингера заглушили мои слова:

Драконы, готовые рвать друг друга до последней капли крови, застыли в воздухе. Я чувствовала их изумление, недоверие, боль, которая отголосками до сих пор билась в мощных сердцах и телах.

Но они больше не собирались убивать друг друга. Они больше…

– Торн! – крикнула я, опускаясь.

Стоя здесь, на снегу, босиком, я никогда не чувствовала себя такой счастливой. Особенно когда один дракон развернулся над всеми и пошел на снижение. Шипы на его спине снова втянулись, из глаз ушла тьма, оставив лишь яркую пронзительную и такую родную синеву. Я смотрела только на него, поэтому, услышав:

– Лаура, наверх! – даже не сразу поняла, кто это крикнул.

Потом увидела бегущего к нам по снегу Бена.

За миг до того, как спину ужалила острая боль и я начала падать.

Мир из-за этого стал перевернутым, и, прежде чем рухнуть на руки Бена, я успела увидеть стоящего за моей спиной мужчину, опускающего оружие. В седине терялись штрихи черных волос, а вот борода была полностью белой.

– Убить его, – прозвучал приказ. – И любого, кто попытается к нам приблизиться.

Я даже не сразу поняла, что приказ отдан тем голосом, который я слышала через сознание Лодингера. Драконам, которые только что освободились. И которые снова рванулись к Торну. Десятки против одного.

– Нет, – сдавленно прошептала я. – Нет…

Метнувшиеся надо мной тени, раскрытые полотна огромных крыльев.

– Лаура, – произнес Бен, касаясь моей щеки. – Лаура, не теряй сознание, смотри на меня. Ты можешь себя исцелить.

– Надо было оставить тебя и твою мать на съедение толпе, – раздалось сверху. – Как и твою сестру.

Лицо Бена стало зверским.

– Я нашел свою сестру, Кроунгард. Роудхорн в курсе, где мы находимся. Все спецслужбы мира открыли на тебя охоту.

– Надо же. – Судя по голосу, его это совершенно не беспокоило. – До этой минуты все спецслужбы мира не особо справлялись с задачей. Роудхорном и остальными займутся драконы. Что касается тебя, их даже просить тебя убивать не придется.

Бен оглянулся. Резко.

К нам подбирались глубоководные. Подбирались – именно то самое слово, глаза превратились в узкие, горящие черным огнем щелки, впереди выступал раненый лидер – тот, с которым сражался Торн.

– Прощай, Бен, – коротко произнес его отчим. – Попрощайся со своей никчемной девицей. Минута у вас есть, полагаю. И лучше обернись. Драконы не любят нападать со спины.

– В отличие от тебя. Ты любишь стрелять в спину и любишь все делать чужими руками.

– Для тебя сделаю исключение.

Выстрел, вспышкой лазерного луча разорвавший тьму, ударил Бену в грудь.

Я падала в темноту. В ней сгорали и гасли звезды – ярко-синие звезды. В себя пришла от пощечины:

– Лаура! – Злое лицо Бена было совсем близко, но голос был еле слышным, сипящим. – Лаура, исцеляйся! Только ты можешь их отозвать! Мне нельзя больше оставаться рядом с тобой.

Он действительно отползал – по снегу, к чернеющей кромке воды. Увидела, как Бен падает и снова приподнимается, как за ним оборачиваются глубоководные.

– За мной, – прохрипел Бен. – Все претензии ко мне, я правильно понимаю?

Черный хвост с шипами скользнул в каких-то миллиметрах от моего лица, царапнул снег, оставляя змеевидный след, медленно удаляясь.

В небе над нами творился какой-то кошмар. Боевые флайсы, маневрирующие в звенящем холодом воздухе. Драконы, бросающиеся на них, рычание Торна, ударом корпуса отбрасывающего одного дракона и разворачивающегося ко второму, третьему, четвертому, пятому. Рев. Вой. Шипение.

Между лопаток жгло. Жгло так, что дышать было трудно, сил не хватало даже унять эту боль, я вдруг отчетливо поняла, что не успею сделать то, что сказал Бен, – и исцелиться, и отозвать драконов. Смогу только что-то одно.

– Прости, Льдинка, – мысленно прошептала я и рванулась сознанием к мечущимся под приказом зверям. Напряжение натянутых между разумом драконов и моим нитей, мысленное: «Они вам не враги. Снижайтесь», – на это ушли последние силы.

Драконы перестали метаться. Стало светло.

Не знаю, почему стало так светло, как днем. Хотя, возможно, дело было во взгляде, огонь которого разгорался все ярче, ярче и ярче. Дракон, опустившийся рядом со мной, зарычал, и я потянулась к нему рукой. Едва коснувшись пальцами носа, почувствовала знакомое ледяное тепло.

Никогда не думала, что лед может быть таким теплым.

– Я люблю тебя, – вытолкнула через силу.

И звезды погасли.

Глава 26

Торнгер Ландерстерг

– Торн, отойди от нее! Торн! Ей нужна помощь.

Сознание дракона все еще было сильно, возможно, именно поэтому, чтобы отодвинуть, а точнее, оттащить меня от Лауры потребовались Роудхорн и Арден. Арден сам выглядел немногим лучше, чем она сейчас – лежащая на снегу в пепельно-серых оттенках из-за сгустившейся вокруг нас тьмы.

– Ферн Ландерстерг! У нас еще один пострадавший. Не уверен, что ему можно помочь, но…

Я взглянул на говорившего, и медик, совсем мальчишка, осекся, шарахнувшись назад.

– Спасайте ее, – сказал я. – Верните ее, или…

Я не договорил. Дракон снова рвался в оборот, по рукам и груди уже текла чешуя, я с трудом сдерживал глухое рычание. На меня смотрели, но мне было плевать. Весь мир сосредоточился на реанимационной команде, ни одного из которых я не видел. Точно так же, как не слышал биения ее сердца. Дракон тоже не слышал. И от этого с каждым мгновением мой разум плыл все сильнее.

Это было именно то, чего я боялся.

Хотя на самом деле бояться надо было совершенно другого. Страшнее лежащей на снегу Лауры, которая не дышала, не было ничего.

– Ферн Ландерстерг!

Я с трудом различил голос Роудхорна, обернулся.

Он без слов указал мне на лидера глубоководных. Те, кто пришли с ним, выстроились у кромки воды, он сам смотрел на меня в упор. Опустил морду в сторону Лауры. Потом – в сторону лежавшего на снегу Эстфардхара, над которым склонились трое медиков. Зарычал.

И, согнув лапы, пригнулся к земле.

О таком не говорили уже долгие годы. Хотя долгие годы – слабо сказано. Это был не просто жест доброй воли.

– Он предлагает им свою кровь. – Сухой, надломленный голос Ардена ворвался в сознание. – Торн.

– Делайте все, что можно.

Я отступил. Через силу.

Дракон внутри зарычал так, что голова показалась выставленным в Ледяную волну хрупким бокалом с водой.

Я посоветовал ему заткнуться.

Молча смотрел, как Арден с командой переносят Лауру ближе к дракону. В какой-то момент друг пошатнулся, но не упал. Драконов вокруг становилось больше. Все больше, больше и больше, они садились, возвращаясь от границ потревоженного, взбудораженного Хайрмарга, и от клубящегося над нами пламени дрожала даже Ледяная волна. Я смотрел на них, разделившись в сознании на две части.

В последний раз драконы предлагали свою кровь очень давно.

Глубоководные – никогда.

Хотя как раз кровь глубоководных могла их спасти: черное пламя соединяло в себе две грани – и смерть, и жизнь. Раны, нанесенные ему моим драконом, уже почти затянулись, именно поэтому глубоководные считались непобедимыми. Именно поэтому я сейчас смотрел, как черное пламя вливается в кровь моей женщины. То немногое, что могло помочь с реанимационными процедурами. Я смотрел глазами человека, но видел глазами ревущего от боли дракона.

Крики людей, отрывистые команды, серые лица – все они слились в единую массу, выделяя для меня только ее одну. Маленькую. Хрупкую. Неподвижную.

– …еще! – ворвался в сознание голос Ардена.

Тело Лауры выгнулось на снегу, и я услышал удар ее сердца. Первый.

За это бесконечное время.

Шагнул к ней, рывком, наклоняясь, вглядываясь в лицо.

– Торн, ей срочно нужно в больницу. – Арден оттеснил меня. – В мою. Если ты понимаешь, о чем я.

Я не успел сказать, что в другую ее бы никто не отправил.

– Ферн Ландерстерг, Кроунгард не пошел к старой тюрьме. И к телепортационному кольцу тоже. Его флайс брошен посреди пустоши, я сейчас раскинул сеть по всем окрестностям. Мергхандары работают с тепловизорами повышенной мощности, если он…

– Я его найду. Сам.

Роудхорн осекся, а я повернулся к Ардену, который сопровождал Лауру на пути к медицинскому флайсу. Почему-то именно сейчас видеть растрепавшиеся светлые волосы, струящиеся с аэроносилок на снег, было невыносимо. Я хотел быть с ней. Я хотел сопровождать ее в больницу. Я хотел держать ее за руку. Как тогда.

Но отпускать Кроунгарда было нельзя. Он просто исчезнет. Как в свое время исчез Лодингер. Эта тварь умеет прятаться и выжидать.

Но из моей пустоши эта тварь не уйдет.

– Когда обернусь, прикрепите ко мне маячок, – сказал я.

И шагнул в сторону. Выброс пламени, сопровождающий оборот, стал для меня уже более чем привычным, как и боль, переплавляющая кости, вытягивающая тело, трансформирующая его в моего зверя. Дракон зарычал, стоило мне шагнуть в сторону от медицинского флайса, куда уже поместили Лауру и куда теперь несли Эстфардхара.

«Он стрелял ей в спину, – мысленно сказал я. – Он хотел ее смерти. Эта тварь хотела ее убить».

Взревев, я оттолкнулся от земли с такой силой, что вокруг заклубился снег. Раскрыв крылья, устремился ввысь, над провожающими меня взглядами драконами и людьми, но не стал набирать высоту. Пустошь на то и пустошь, что в ней почти нет жизни. Но та, что есть, чувствуется на расстоянии.

Зрение дракона позволяло видеть все совершенно иначе: снег становился светлее, а горы были словно окутаны подсвечивающим их пламенем. Впрочем, сейчас мне не нужно было даже зрение, я чувствовал биение любой жизни. Сердца зверя, сердца человека или иртхана. Изредка шныряли по горным тропинкам ледяные виары, потревоженные тем, что сегодня случилось. Шипение снежных змей слышалось как через усиливающие звук динамики. Все это накладывалось на биение сердец и сливалось в музыку, в которой я искал одну-единственную помеху.

И я ее нашел.

Биение сердца дракона.

Единственный способ уйти от нас, спрятаться и выжить в ледяной пустоши – это совершить оборот. Я уловил Кроунгарда над дальней грядой скал, стремительно снижающегося за перевал, едва различимую точку. Драконы хорошо чувствуют друг друга на расстоянии.

Вот и он почувствовал.

Развернулся.

Набирая скорость, взмыл ввысь, уходя за плотную пелену грозящих прорваться снегом облаков. Я не стал повторять его маневр, просто летел вперед, вслушиваясь в глухие удары сердца, становящиеся громче с каждым взмахом крыльев. Почувствовал и ускоряющийся ритм, и резкое приближение, и только тогда рванулся ему навстречу, на высоту. Дракон с черными шипами, раскинув когтистые лапы, почти обрушился на меня, но я врезался в него с такой силой, что его снова подбросило вверх. Увернулся от черного пламени – меня усиливала наша с драконом общая ярость, ярость, горящая сильнее любого пламени, поэтому, когда по чешуе прошлись распарывающие бок когти, лишь перевернулся в воздухе, взмыл ввысь и полоснул пламенем между крыльев.

Кроунгард взвыл, стремительно теряя высоту, срываясь на острые пики скал, я врезался в него, отбрасывая на снег и падая сверху.

Мгновение – и меня ослепило пламенем оборота, дракон подо мной перестал быть драконом.

– Ты все еще дракон, – выплюнул Кроунгард, врезаясь силой иртхана в мой разум. Затем последовал холодный приказ: – Убей себя.

Я должен был развернуться. Взлететь и как минимум броситься прямо на скалы, но ничего не произошло. Кроме того что ярость стала безграничной и абсолютной, особенно когда он произнес:

– Воссоединишься со своей Лаурой.

То, что у меня происходит обратный оборот, я понял, лишь когда рывком шагнул к не успевшей даже толком удивиться твари. Кроунгард вскочил, но удар в солнечное сплетение, который предназначался мне, пришелся аккурат в чешую. Следующий обманный удар я блокировал, а потом впечатал кулак прямо в черное от злобы лицо. Снова. Снова. И снова. По-звериному впиваясь в шею пальцами, сжимая их все сильнее, до хруста.

– Ферн Ландерстерг! – отрезвил меня не столько голос Роудхорна за моей спиной, сколько выпученные глаза Кроунгарда.

Я разжал руку, и он, пошатнувшись, повалился в снег.

Мне на плечи накинули плед, и я обернулся.

– Арестуйте его, – кивнул Роудхорну на даже не пытающегося подняться Кроунгарда. – Границы пустоши держите пока под контролем. А мне надо в больницу.

К ней.

Во флайсе время тянется так, что дракон то и дело порывается обернуться снова. Быстрее, быстрее, к ней! Я с трудом сдерживаю его силу, хотя сейчас как никогда с ним солидарен. В клинике нас, разумеется, уже встречают, мне предлагают осмотр, но одного взгляда на предлагающего хватает, чтобы тот мгновенно предложил проводить меня к Лауре. Я даже не морщусь, когда надеваю халат, хотя тело кажется сплошным синяком. Главное – она. Лаура сейчас наверняка в капсуле гибернации, но мне хватит того, чтобы на нее посмотреть. Я не смогу коснуться ее руки, но я смогу коснуться ее, когда она откроет глаза, и я больше никогда… никому… не позволю ей навредить.

Я влетаю в закрытое отделение Ардена, потом в палату и замираю.

Лаура не в гибернационной капсуле. Она подключена к аппаратам, как в резиденции, только в резиденции… она дышала сама.

– Что с ней? – спрашиваю не своим голосом.

Арден поворачивается, он сейчас больше похож на смерть, чем на иртхана. Тем не менее в голосе его привычная твердость военного врача:

– Она без сознания, Торн. И вряд ли придет в себя.

– Что значит «вряд ли придет в себя»? Она спала две недели. В резиденции.

– В резиденции было другое. – Он произносит это неимоверно устало, а потом опирается о стену, чтобы не упасть. – Там она действительно спала. Сейчас у нее совсем другие показатели мозговой активности, пламени… всего. Торн, Лаура в коме.

Мой совершенно рациональный разум отказывается это принять. Даже при всей своей рациональности.

– Этого не может быть, – говорю я. – Это невозможно. Глубоководный поделился с ней кровью…

– Его кровь помогла исцелить ее тело. – Арден откладывает планшет, глубокие борозды расчерчивают его лоб, и в целом он кажется мне сейчас старше лет на двадцать, чем когда я его оставил. – Поверь мне, Торн, если бы я мог что-то сделать…

– Если я найду Оррис, это поможет?

– Возможно. Но, Торн, тебе сейчас нужно не искать Оррис, а самому лежать в капсуле гибернации.

– Нет. Мне нужно вернуть ее.

– Торн! – Арден повышает голос. – Посмотри на себя. Ты еле стоишь на ногах. Я еле стою на ногах. Я сделал для этой девочки все, что мог, и сделал бы еще больше, если бы это было возможно.

– Ты сам говорил, что она необычная. – Я приближаюсь к нему, готовый как следует его встряхнуть. Встряхнуть так, чтобы он сказал что-то другое. – Она необычная девушка, Арден. Она выберется.

– Может быть, – устало соглашается он. – Может быть, я не прав. Я бы очень хотел быть не правым, но прямо сейчас мы ей ничем не можем помочь. Ни ты. Ни я. Пожалуйста. Отдохни.

– Нет. Я останусь с ней.

Арден махнул рукой:

– Драконы с тобой. Оставайся. Но позволь тебя хотя бы осмотреть.

– Здесь.

– Здесь так здесь. Хотя это не по протоколу, и ты прекрасно это знаешь.

– К наблам все протоколы.

Я не верю в то, что он сказал. Спящая Лаура выглядит еще более беззащитной. Мысль о том, что я позволил всему этому случиться, меня убивает. Я позволил – не сейчас, когда просто к ней не успел. Тогда. Раньше. Когда говорил ей обидные вещи. Когда выгонял из страны ее семью. Когда разрушил все, что было ей дорого, в том числе ее чувство ко мне. Сама мысль об этом убивает сильнее, чем если бы Кроунгард добрался до меня и своими руками провернул в моем сердце лазерный нож. Я прислоняюсь лбом к стене, рядом с ее постелью, и мне совершенно плевать на то, как все это выглядит.

Мне плевать на все.

– Торн, – рука Ардена ложится мне на плечо, – у тебя еще есть дочь. С ней все в порядке.

– Дочь?

Я оборачиваюсь, смотрю на него.

– Да, я больше чем уверен, что это девочка. Если Лаура так чувствовала…

– Не смей. Говорить. О ней. В прошедшем времени. – Я сбрасываю его руку со своего плеча. – И зови своих коллег. Мне по чешуе. Зови всех. Собирай консилиум. Вы вытащите ее. Мы ее вытащим. Ясно?

Арден поднимает руки вверх и отходит. Начинает заваливаться, его подхватывают вбегающие ассистенты – видимо, те, кого он пригласил для осмотра, и поддерживают. Он что-то им говорит, после чего они приближаются ко мне.

– Ферн Ландерстерг, здесь осмотр проводить неудобно. Не хотели бы вы…

– Нет.

– Хорошо. Тогда вам придется раздеться прямо здесь.

Я сбрасываю халат, под которым ничего нет. Мне кажется, что это какой-то затянувшийся дурной кошмар, который снится мне после того, как мне ввели препарат перед погружением в гибернацию.

– Торн. – Арден отвлекает внимание на себя, поэтому я недостаточно быстро успеваю заметить иглу. Она входит в кожу, и сознание мгновенно начинает уплывать. – Я клянусь, что сделаю все от меня зависящее. Но за твою жизнь я отвечаю не меньше, чем за ее. Чем за любую другую.

Меня поддерживают, именно поэтому я не сползаю по стене вниз. Последнее, что я слышу, это:

– Подготовьте капсулу гибернации. Ему нужно восстановиться и как минимум дать первые комментарии до конца дня.

Темнота накрывает меня с головой.

Но до того, как в нее упасть, я вижу лицо Лауры, наполовину закрытое маской. Светлые волосы, разметавшиеся по подушке. И тонкие руки, одна из которых невольно касается живота, как будто даже сейчас она пытается ее защитить.

Эта мысль – последняя.

Я засыпаю, и этот сон стирает все что было, что есть и что будет.

Глава 27

Солливер Ригхарн

Когда Лодингер, пошатываясь, снова ввалился в коридор, Солливер с трудом сдержала злорадный смешок. Выглядела эта отрыжка природы настолько отвратительно, что становилось непонятно, как он еще передвигает ноги. Темные круги подчеркнули запавшие глаза, а из ушей шла кровь.

– Помоги, – прохрипел он и стал заваливаться.

Солливер с удовольствием бы ему помогла. Для начала от души пнув между ног, а после – в физиономию, особенно после того, как он рывком зашвырнул ее обратно в камеру и сказал, что в советах шлюх не нуждается. Но сейчас ей нужно было отсюда выйти. Очень нужно. Очень-очень нужно.

– Код! – заорала она. – Введи код!

– Я… не могу. Назову…

Он все-таки рухнул на пол, и Солливер выдала витиеватое ругательство. Впрочем, бедолагу Крейда уже ничто не могло смутить, за то время, что они провели тут вместе (он был по-прежнему мертв), Солливер столько раз ругалась такими словами, что раньше у самой бы завяли уши.

– Слушай… как тебя… – Она опустилась на колени рядом с ним. – Как тебя зовут?

– Микас… Мик…

– Мик. Ты должен подняться и открыть мне дверь. Понимаешь? Если ты назовешь мне код, я его все равно ввести не смогу, я не вижу панели. Зеркал здесь нет. Пока я буду тыкать наугад, ты умрешь, а мы ведь этого не хотим, правда?