Послеполуденная Изабель Кеннеди Дуглас

Омар вошел и поставил поднос на крошечный столик, который служил мне и письменным.

– Пусть настоится еще пять минут, – сказал он. – Отвар поможет уснуть.

После того как я проснулся в четыре утра и совершил роковую ошибку, осмелившись навести порядок в студии Изабель – поступок, который по причинам, до сих пор мне неведомым, интерпретированный как часть манипуляционной игры, – волна усталости снова обрушилась на меня… так же, как прошлым вечером после мелодрамы с Изабель.

– Вы очень хороший человек, Омар.

– Вы тоже. Не позволяйте никому говорить вам обратное.

Но говорят же, говорят, хотел я возразить… но не сделал этого, потому что жалость к себе была чем-то, что мой отец всегда подавлял… и чего я старательно избегал, поскольку считал бессмысленным и саморазрушительным.

– Мне просто нужно поспать. – Я протянул ему десятифранковую банкноту. Омар вскинул руку.

– Это за счет заведения.

– Но это лично вам, – сказал я.

– Не надо… но спасибо. Позвоните, если вам еще что-нибудь понадобится.

Он оставил меня в покое. Я потягивал кальвадос, наслаждаясь обжигающим яблочным бренди, снимающим тревогу последних часов. Я еще больше успокоил себя сигаретой и мыслью: душевная мука, охватившая Изабель, заставила ее действовать совершенно неосознанно. Или, по крайней мере, мне хотелось в это верить. Точно так же, как другая часть моего мозга, внутренний голос прокурора, побуждала задуматься, не показала ли она мне патологическую сторону своей личности… ту, что пропитана яростью и жестокостью. Я не мог с этим смириться, снова убеждая себя в том, что она одержима послеродовым безумием, и не следует думать, будто теперь мне открылась темная сторона ее души.

Я отхлебнул еще немного «кальва», жадно затягиваясь сигаретой, пытаясь сдерживать злость, печаль и глубокое разочарование… с нулевым результатом по всем фронтам. Я вернулся к отвару, на вкус мятному и целебному, и поймал себя на мысли: «Я снова в Париже и вторую ночь подряд ложусь спать в то время, когда обычно укладывают семилетних детей. Мои внутренние часы не просто выключены… они перекошены». Я допил отвар. После чего решил растянуться на кровати и устроить сиесту, приказав себе завести маленький дорожный будильник на девять вечера, полагая, что смогу поужинать где-нибудь поблизости, а затем отправиться на рю де Ломбар и найти джазовое заведение, открытое допоздна. Я снова улегся и сомкнул глаза, мечтая стереть из памяти последние несколько часов. Сон пришел мгновенно, свалил меня нокаутирующим ударом. А потом сквозь забытье прорвался настырный стук в дверь.

– Месье Сэм, месье Сэм…

Голос не Омара. Скорее, Тарака – турка, ночного портье. В комнате царила кромешная тьма. На циферблате моих заводных часов слегка подсвечивались стрелки. 3:13 утра. Merde. Merde. Merde. Еще одна драгоценная парижская ночь, потраченная впустую на травматический сон. Я включил прикроватную лампу.

– Месье Сэм, месье Сэм…

– Иду, иду…

– К вам посетитель.

– Ко мне? – удивился я, чуть не брякнув: но я здесь никого не знаю.

Кроме…

– Женщина? – спросил я.

Он кивнул и добавил:

– Я сказал ей, что поздняя ночь и вы, вероятно, спите. Но она была настойчива. Просила передать, что ее ждет такси.

– Такси?

– Так она сказала.

– А она не может подняться?

– Ее ждет такси.

– Почему?

Тарак лишь пожал плечами, добавляя:

– На самом деле она сунула мне 100 франков, когда я сказал ей, что не могу вас будить. И тогда она передала мне это.

Один из ее элегантных конвертов цвета слоновой кости. На лицевой стороне каллиграфическая надпись черными чернилами перьевой ручки: Сэмюэлю. Внутри записка:

Mon Amour70,

Если ты сможешь как-то простить мое безумие и это вторжение посреди ночи, я жду тебя внизу. Пожалуйста, дай мне шанс принести тебе самые страстные извинения.

Мне потребовалось около трех секунд на размышление:

– Скажи ей, что я сейчас спущусь.

Тарак одобрительно улыбнулся.

– Очень хорошо, месье.

Через две минуты я спустился по трем лестничным пролетам в лобби. Где стояла она – с рассыпанными по плечам рыжими волосами, осунувшимся лицом, покрасневшими глазами, в подвязанном поясом черном плаще, окутывающем усохшее тело, с зажженной сигаретой в пальцах. Услышав мои приближающиеся шаги, она повернулась и быстро подошла ко мне, взяла мое лицо в ладони, осторожно поцеловала в губы и прошептала:

– Я не заслуживаю твоего благородства.

– Почему такси?

– Мы едем на Бернар Палисси.

– Но мы могли бы подняться ко мне.

– Бернар Палисси… c’est nous71.

– Ты в этом уверена?

– Теперь ты меня ненавидишь, да?

– Вряд ли. Я просто…

Я мог бы закончить фразу любым из этих слов: обеспокоен, напуган, ошарашен, сомневаюсь, растерян. Но Изабель прижалась лбом к моему лбу и спросила:

– Возможно ли прощение?

– Что ты сказала своему мужу?

– Он уехал… со своей женщиной. Я сказала ночной няне, присматривающей за Эмили, что не могу заснуть, еду в свой офис работать и вернусь поздним утром. Ее это вполне устраивает, поскольку дневная няня приходит в девять.

– Но, может быть, в квартире слишком чисто. Или, может, попытка проломить мне башку пепельницей…

Она еще сильнее прижалась ко мне лбом, и ее руки крепко сжали мои плечи.

– Я пойму, если ты сейчас уйдешь от меня. Но это убьет меня, любовь моя. Убей меня, потому что я нездорова. Потому что сегодня вечером я была близка к тому, чтобы выброситься из окна студии. Потому что я не заслуживаю Эмили, не заслуживаю тебя. Потому что Шарль и его семья правы: я неудачница и как мать, и как женщина. И теперь я так подвела тебя.

Она не отстранялась от меня, пока шептала все это. Я чувствовал ее слезы на своем лице. Я ощущал ее изможденность и почти улавливал волны страдания, сотрясающие ее тело. Теперь настала моя очередь притянуть ее ближе. И сказать:

– Пойдем в такси.

Мы молчали все десять минут, что потребовались водителю, чтобы промчаться по пустынным темным улицам. Изабель положила голову мне на плечо, я обнял ее, и она крепко сжала мою ладонь. Когда мы подошли к парадной двери дома на улице Бернара Палисси, она набрала код, взяла меня за руку и повела через двор и вверх по винтовой лестнице. Она не отпускала мои пальцы до самой двери своей квартиры – словно подтверждая, что теперь осознает тот факт, что совершила нечто потенциально разрушительное, непоправимое… и что действительно хотела отпустить меня. Когда она открыла дверь студии, я сразу заметил, что с пола сметены осколки битых стаканов. Как и окурки, пепел и обломки пепельницы.

– Я убрала беспорядок, который устроила, – сказала она, притягивая меня к себе. – Это больше никогда не повторится.

– Все позади, – солгал я.

– Нет, это не так, – сказала она, поглаживая мое лицо. – Это случилось, и мне придется жить с последствиями того, что я натворила, когда высмеивала твою доброту и пыталась причинить тебе боль. Когда…

– Довольно. – Я окутал ее долгим глубоким поцелуем и поймал себя на мысли: впервые не она сказала «хватит», когда разговор зашел слишком далеко.

В следующее мгновение она уже стягивала с меня куртку, свитер, ее руки расстегивали мой ремень. В унисон с ней я расстегивал ее рубашку, мои губы скользили по ее шее, свободная рука поднимала ее юбку. Мы быстро избавились от одежды и упали навзничь на кровать. Она тотчас притянула меня к себе, обхватывая ногами. Шептала мне, чтобы я был как можно нежнее. Позволяя мне проникнуть в нее и задержаться, добравшись до самых глубин. Всякий раз, когда я собирался начать движение вперед и назад, она еще сильнее стискивала меня ногами. Повторяя:

– Не двигайся. Не двигайся. Я тебя не отпускаю.

Но сама она двигалась. Почти неощутимыми толчками вверх, при этом удерживая меня внутри. Эффект был почти галлюцинаторным. Движения самые тягучие, медленные, интенсивные, тогда как наши тела сливались в одно целое, и ее глаза впивались в меня, выражая тоску, влечение, страсть. Нарастающая судорога настигла ее первой, заставила зарыться лицом в мое обнаженное плечо и укусить меня. Я заглушил стон. Взорвался через несколько мгновений. Ошарашенный накалом происходящего, усиленным сумасшедшим напряжением дня и бурлящим во мне коктейлем из потребности, страдания и двойственности переживаний.

– Je t’aime72, – сказала она, когда мы держали друг друга в крепких объятиях.

– Je t’aime, – откликнулся я, только на этот раз в моем признании угадывался невысказанный вопрос.

Почувствовала ли это Изабель? Не потому ли она села на кровати, потянулась за сигаретами и второй пепельницей, спросила, не хочу ли я выпить un mirabelle73. Или вина? В постели с шести часов, я, должно быть, проголодался? Она могла бы предложить сыр и багет, которые купила ближе к вечеру. Может, приготовить мне сырную тарелку?

– Было бы неплохо, – ответил я. – И да, пожалуй, с вином.

Мой тон был, как всегда, спокойным, вежливым. Но я чувствовал и явную отстраненность с моей стороны; такое ощущение, будто я не знал, что делать с женщиной, теперь обнаженной, направляющейся в сторону кухни. Единственная боковая лампа у дивана (включенная Изабель, когда мы вошли) давала косое освещение, придавая этой сцене загадочность, иллюзорность. Во всяком случае, именно так я читал нити света, пересекающие узкие бедра моей возлюбленной, покачивающиеся при ходьбе, отчего мне снова хотелось ее… даже когда другая моя половина задавалась вопросом: можно ли все это повернуть вспять?

– Осторожней босиком, – сказал я за мгновение до того, как она ступила на кафельный пол кухни.

– И то верно. – Она попятилась назад, открывая дверь ванной, где сунула ноги в сандалии, а заодно и накинула халат. – Как ты предусмотрителен.

– Нам сейчас совсем ни к чему заниматься твоими пораненными ступнями.

– Тем более что ты думаешь о том, как бы поскорее исчезнуть.

– Я не говорил, что собираюсь это сделать.

– Но ты так думаешь.

– Я думаю… я очень рад, что ты наконец-то ожила.

Изабель закатила глаза и одарила меня улыбкой, сотканной из веселья и грусти.

– Я восхищаюсь твоей дипломатичностью, Сэмюэль, но всегда чую, когда в воздухе витают сомнения. И кто может винить тебя за то, что ты полон сомнений, после того как в тебя полетела здоровенная стеклянная пепельница?

– Она была брошена в гневе тем, кто не в себе из-за болезни. И мне даже не пришлось уклоняться от удара – так что, да, пепельницей запустили… но не в меня.

Я встал, натянул трусы и футболку. Изабель выглядела испуганной.

– Ты ведь не уходишь?

– Вряд ли. Я просто подумал, что лучше есть полуодетым, чем голым.

– О, хорошо. Несколько минут – и у меня все будет готово.

Я воспользовался моментом и нырнул в ванную, чтобы смыть с себя долгую сиесту и следы нашего страстного воссоединения в постели.

Стоя под душем и натирая себя мылом, я прокручивал в голове этот последний обмен репликами.

Ты ведь не уходишь?

Странно, как в одно мгновение может измениться соотношение сил в паре. Пусть этому сдвигу предшествовала вспышка сильного гнева, дело не столько в самом инциденте, сколько в том, как он меняет мироощущение. Еще до того, как в меня полетела пепельница, я отчаянно грезил о жизни с Изабель, одержимый мыслью о том, что нашел идеальную красавицу парижанку, интеллектуалку, женщину своей мечты… и она готова терпеть наивность американца двадцати с небольшим лет. Если бы только я мог убедить ее бросить богатого, респектабельного мужа и все, что представляет собой его жизнь grand bourgeois74.

Но теперь я видел другое: она боялась потерять меня. Давало ли это мне ощущение превосходства, силы? Вряд ли. Я не хотел никакой власти над Изабель. Напротив, я просто хотел жить с Изабель. Весь прошедший год я с ужасом ждал ее письма, в котором она скажет, что, поразмыслив, решила закончить нашу маленькую историю… и тому есть немало логических причин: географическое расстояние, вновь обретенная искренняя любовь к мужу, рождение ребенка, необходимость полностью посвятить себя семье, моя незрелость и, наконец, тот факт, что подвернулся другой Сэмюэль… но с удобным постоянным проживанием в Париже. Если бы она пожелала выбросить меня из своей жизни, где и когда смог бы я найти другую Изабель де Монсамбер?

Но теперь… разбитое стекло/разбитые иллюзии? Поверхностная метафора. Я застал Изабель в отчаянном положении. Я ничего не знал об ее послеродовой депрессии. До меня вдруг дошло, что я вообще ничего не знал об Изабель за пределами этой комнаты. Но нынешним вечером она пришла и нашла меня. Отважилась явиться посреди ночи в мой полузвездочный отель. И вот только что сказала, что любит меня. Еще день назад такое признание прозвучало бы как голос свыше, наполнив мой мир сияющим оптимизмом.

Любовь, объявленная после отчаянного неверного шага… принять такую любовь труднее всего. И все же меньше всего мне хотелось, чтобы дни, оставшиеся до моего отлета в Бостон, были омрачены двойственностью, сомнениями. Или выяснением отношений, что подобно билету в один конец, в общую пропасть отчаяния. Разгар парижской мартовской ночи. Катастрофу предотвратила ее храбрость, когда она появилась и вытащила меня из моей комковатой постели. И только что мы занимались любовью так, что это красноречиво говорило о страстном созвучии наших душ. Не лучше ли сделать вид, будто вчерашняя мелодрама стала частью прошлого; и не занимать драгоценное время до моего отъезда в воскресенье разговорами о том, что когда-то случилось и ушло? У нас был момент настоящего. И еще несколько таких моментов впереди, прежде чем закончится неделя и мне придется вернуться к обязанностям, которыми я решил наполнить свою жизнь. Изабель находилась по ту сторону хлипкой двери ванной. Я хотел всего, что воплощала эта женщина, – по крайней мере, на следующие несколько дней.

***

Позже тем вечером, когда мы распивали бутылку «Сент-Эмильон», она сказала:

– Если бы я запустила пепельницей в Шарля, он бы снова посадил меня.

– Отправил бы в психушку?

Она кивнула.

– И он дал согласие на лечение электрошоком?

Глубоко затянувшись сигаретой, она опустила взгляд.

– Да, он подписал необходимые формы.

– Ты ненавидишь его за это?

– Я была не в себе. Не могла принять рационального решения – или, по крайней мере, так мне сказали. Я не хотела столь экстремального лечения. Меня лишили памяти, равновесия более чем на две недели. Но вернули некоторую степень здравомыслия. Так же, как лекарства, которые мне впоследствии прописали, снимали приступы безумия. Но потом я перестала принимать таблетки.

– Почему?

– Потому что, хотя и подавляя вспышки, они лишали меня радости жизни. Я могла работать, писать, чувствовать. Все мое тело ощущало покой, мозг был окутан ватой. У меня не возникало вообще никаких физических желаний – и не то чтобы Шарль намекал на то, что хочет страстной близости со мной. Для этого у него была немка. А мой любовник пересекал Атлантику. Я хотела вспомнить, каково это – хотеть и быть желанной. Ощущать тебя глубоко внутри. Вонзать ногти тебе в спину и чувствовать, как ты взрываешься. Это то, чего мне не хватало месяцами. То, чего мне, даже на транквилизаторах, отчаянно хотелось пережить снова. Поэтому за несколько дней до твоего приезда я отказалась от лекарств.

– Это разумно?

– Ясно, что нет! Но спасибо, что так деликатно выразился. На самом деле это было безумие, как я обнаружила несколько часов назад. После того инцидента я позвонила своему врачу. Он сказал, что теперь вместо двух таблеток три раза в день, как прописано, мне следует попробовать принимать по одной, но так же три раза в день. Я спросила, можно ли обойтись только половиной таблетки. Он сказал, что это рискованно, и мне совсем не хочется возвращаться к тем пыткам электрошоком. Но я полна решимости, пока ты здесь на этой неделе, придерживаться назначенной пониженной дозы. Мне нужно чувствовать тебя. Мне нужно чувствовать.

– Не унесется ли все это прочь в конце концов, как сильная буря?

– Так мне говорят. Но я хочу оставить эту тему, не тащить ее в наши отношения. Сегодня утро среды. Нам осталось быть вместе только до вечера пятницы. А потом ты исчезнешь.

– Не навсегда.

– Но надолго.

– Я мог бы все это изменить.

– Нет, не мог бы. Как и я. Знаешь, мама однажды рассказала мне, что в начале их романа мой отец сделал громкое заявление: «Наша любовь вечна». Реальность – во всяком случае, в том виде, в каком я ее помню, – оказалась очень долгим погружением в неудовлетворенность. В атрофию, которая омрачила жизнь каждого из них и полностью окрасила мое детство и мою юность.

– Расскажи мне еще что-нибудь, – попросил я, наливая вино.

– Я уже говорила об этом раньше.

– Только в общих чертах. Расскажи больше.

– Но у нас не так много времени.

– Ты должна уехать сегодня утром, когда?

– Около десяти, самое позднее – в десять тридцать.

Я посмотрел на часы.

– Тогда у нас есть еще шесть часов.

– Но это печальная история. Потому что большинство браков имеет печальный конец.

– Поскольку я никогда не был женат, а мой отец был холоден со мной, и моя очень порядочная мать скуповата на ласку… скажем так, я все еще жажду любви.

– Я тоже. – Она запустила пальцы в мои волосы.

Молчание, как и это общее заявление, повисло между нами.

Я первым нарушил паузу.

– Можно ли считать интимом разговоры о любви до восхода солнца?

– Только если до восхода солнца.

– Тогда расскажи мне свою историю. Я хочу знать все.

***

Разговоры до рассвета. Зарождающийся свет, каскадом струящийся по крышам. Ночное пробуждение. Почти пустая бутылка «Сент-Эмильон». Пепельница, полная окурков. И Изабель, в потоке негромких откровений, прикуривая одну сигарету от другой, рассказывающая о том, как, тринадцатилетняя, она рано вернулась из школы, страдая от ужасных болей первых месячных, и застала дома полуголого мужчину, выходившего из родительской спальни.

– Он был слегка обрюзгший, с нелепыми усами в стиле Жан-Поля Бельмондо – очень популярными в ту эпоху. Коллега моей матери по лицею, где она преподавала. Его позабавило то, что я смутилась, увидев его в исподнем, – на нем были светло-голубые боксеры в горошек… очень глупые. Он улыбнулся мне и спросил: «Сказать маме, что ты пришла пораньше?»

Он нырнул обратно в спальню, и я услышала их приглушенные голоса, они о чем-то оживленно и взволнованно говорили. Наконец появилась мама, явно только что накинувшая одежду, с растрепанными волосами и смазанным макияжем. Она отругала меня за то, что я рано вернулась домой. Я попыталась объяснить, что меня мучают месячные. Она отправила меня в мою комнату. Помню, как я свернулась калачиком на кровати и плакала от судорожной боли в животе и от путаницы мыслей в голове. Минут через пятнадцать пришла мама с аспирином и холодным компрессом. Она велела мне принять таблетки, а потом лечь на спину, после чего приложила компресс к моему лбу, села рядом и попросила забыть о том, что я видела, и пообещать, что никогда не расскажу папе об ее «друге». И добавила: «Когда-нибудь ты тоже выйдешь замуж и узнаешь, что цепи брака – как однажды заметил Александр Дюма, – столь тяжелы, что нести их приходится вдвоем, а иногда и втроем». Я понятия не имела, о чем она говорит, но знала только, что теперь у нас с мамой появился секрет. И она заверила меня, что я никогда больше не столкнусь с такой сценой. – Затем, затушив сигарету, она продолжила: – Забавно, как много мы повторяем из прошлого. Мама так и не защитила докторскую диссертацию. И я тоже. Мама вышла замуж в надежде, что у нее будет вечная страсть. Как и я, хотя знала, что, завоевав меня, Шарль вернется к своим привычкам grand bourgeois. И так же, как у моей мамы, – она умерла от эмфиземы в прошлом году в возрасте шестидесяти шести лет – у меня появился свой jardin secret75. Но, спасибо моему богатому мужу – у него самого имеется garonnire76 рядом с его офисом в восьмом округе, – он купил для меня студию, в которой мы с ним начинали нашу историю, когда он еще был женат; так что со временем я смогла уединяться здесь для собственных авантюр, в то время как он продолжал свои похождения, и мы, в свою очередь, повторили его первый брак, даже после того как поклялись друг другу, что наш союз будет… да, повторюсь еще раз, la passion eternelle77.

Я спросил, не была ли наша маленькая авантюра повторением ее прежних романов. Она коснулась моего лица, наклонилась и поцеловала меня.

– Ты хочешь спросить, не распутница ли я вроде героинь романов Колетт? Как Леа из «Шери» – вышедшая в тираж куртизанка с пристрастием к молодым мужчинам?

– Тебя вряд ли можно назвать куртизанкой.

– Я удивлена, что ты знаешь это слово.

– Мой словарный запас выходит за рамки юридических терминов. Но ты не отвечаешь на мой вопрос.

– Никогда не расспрашивай женщину об ее прошлых любовниках. И, если женщина начинает подробно рассказывать тебе о своих бывших мужчинах, тотчас подумай о том, чтобы расстаться с ней и найти другую.

– Тогда тебе не нужно отвечать на вопрос.

– Спасибо. Но только знай: за исключением небольшого приключения, которое дилось пятнадцать дней примерно в то время, когда я узнала о первой любовнице Шарля… ты – мой единственный любовник. И ты все еще в моей жизни спустя более года после нашей первой встречи. И я сказала тебе: je t’aime. Разве этих ответов недостаточно?

После этого мы снова упали в постель. И снова наши занятия любовью поначалу были тихими, постепенными, продуманными, продлевая наслаждение нарастающего желания. Все это время я не сводил с нее глаз, наблюдая ее, поглощенную чистотой страсти. Предельная сосредоточенность ощущалась в движении наших тел, в том, как они сплетались, раскачивались как одно целое, но при этом каждое само по себе. Я видел, как открывались и закрывались ее глаза, как ее руки блуждали повсюду. Как она управляла ритмом или позволяла мне менять позицию. Я усадил ее на себя сверху, обхватывая ее бедра обеими руками, глубже проталкиваясь в ее лоно. Она крепко зажмурилась, и на ее лице отражалась целая палитра чувств – от удовольствия до одержимости. Глядя на нее, я не мог удержаться от мысли: близость такого рода столь желанна, столь потребна, потому что она еще и столь редка.

– Если бы я видела тебя изо дня в день, между нами все изменилось бы, – сказала Изабель позже, когда лежала у меня на груди.

– Это зависит от нас, – ответил я. – Весь фокус в том, чтобы поддерживать огонек страсти…

– Мне нравится твоя наивность, mon jeune homme. Твоя вера во все эти замечательные донкихотские представления о паре. Если ты хочешь лелеять такие фантазии – а они прекрасны, – никогда ни с кем не живи, никогда не заводи детей и, безусловно, никогда не узаконивай все это вступлением в брак. Впрочем, ты все равно это сделаешь, как сделала я. И не потому, что этого от нас ожидают, а просто потому, что мы сами убеждаем себя в том, что этого хотим.

– Но любовь с тем, кого ты считаешь…

– Единственным и неповторимым?.. любовью всей моей жизни?.. родственной душой?.. Последнее я нахожу самым сомнительным. Мы думаем, что нашли идеального партнера для трудного путешествия, каким является жизнь… а потом обнаруживаем, что то, чего нам хочется на определенном этапе, уже не то, чего мы когда-то жаждали. И нуждается в переменах. Так же и твое восприятие партнера… да и у того, кому ты поклялся в вечной любви, свои ожидания в отношении тебя. Я говорю как человек, чьи иллюзии разбиты вдребезги? Вряд ли. Я выходила за Шарля по очень большой любви, но также зная, что брак – это еще и социальный контракт с множеством отягощений. Особенно когда семья, в которую ты вливаешься, имеет четкое видение мира, сформированное еще в XVIII веке: каждый занимает свое место согласно давним указам и предписаниям. Тем не менее мы все еще любим друг друга, и у нас случаются моменты страсти. Но не так, как сейчас, не так, как у нас с тобой. Вот почему ты не можешь уехать через три дня.

– Тогда держи меня в плену, – предложил я.

– Тебе бы этого хотелось?

– Еще как. Забери мой паспорт. Запри меня здесь. Я стану твоим рабом любви, будешь выпускать меня глотнуть свежего воздуха и пастиса.

– В Париже нет свежего воздуха. А пастис нужно пить в Марселе. И умным рабам любви быстро все наскучивает. Поэтому они сбегают.

– Я вернусь.

Она крепко прижала мои плечи к постели, ее лицо напряглось.

– Ты любишь меня, Сэмюэль?

– Беззаветно.

– Даже после того, что ты видел на этой неделе?

– Особенно после того, что видел на этой неделе. Если бы я сказал тебе: ты – все, чего я когда-либо хотел…

– Я бы ответила: я останусь всем, чего ты когда-либо хотел, пока ты не свяжешь со мной свою жизнь. Вот почему мое сердце разобьется, когда я попрощаюсь с тобой через три дня, и вот почему я хочу, чтобы ты уехал. Потому что это заставит тебя вернуться ко мне.

***

Изабель ушла в десять утра. В пять утра мы снова были в постели. Потом она встала, привела себя в порядок, и мы покинули квартиру в семь. А вернулись в постель в пять пополудни (тут без сюрпризов) на следующий день. На этот раз мы пробыли вместе на полчаса дольше. Изабель ушла в половине восьмого. Когда мы спускались по лестнице, я спросил:

– Поскольку завтра наш последний вечер перед долгой разлукой, может, сходим куда-нибудь поужинать?

Она процитировала мне замечательного писателя 1950-х годов, Бориса Виана, опубликовавшего книгу под названием Paris est Trop Petit78.

– Если мы выберем ресторан поблизости, меня заметят вместе с тобой.

– Давай поедим в каком-нибудь отдаленном arrondissement. Знаешь хорошее местечко, скажем, в девятнадцатом?

– Я никогда не была в девятнадцатом.

– Тогда поехали и сами поищем.

– Но там ничего нет.

– Откуда ты это знаешь, если никогда там не была?

– Точно так же я могу сказать, что в Антарктиде нет ничего, кроме снега и льда, хотя никогда там не бывала. И все равно я не смогла бы пойти, потому что в эти выходные должна присоединиться к Шарлю на семейном мероприятии в Нормандии. А это значит, что нам с няней и Эмили нужно выехать из дома около шести вечера. Может, тогда встретимся в три?

– Разве у меня есть выбор?

– Не говори так.

– Почему нет? Я здесь всего на неделю. Ты могла бы найти оправдание, сказать, что не можешь уехать на эти выходные, и провести со мной еще два дня. Я знаю, что ты собираешься сказать: наши отношения работают только так. Un cinq sept79. Что ж, я принимаю это. Так же, как принял все остальное на этой неделе.

– Это нечестно.

– На самом деле очень даже честно. Потому что я проявляю честность, эмпатию и понимание ко всему, что творится с тобой. Я не прошу у тебя quid pro quo80. И все же ты ясно даешь мне понять, что я всего лишь дополнение к твоей жизни…

– Ты же знаешь, что это неправда. Я так во многом тебе призналась за последние дни. И думала, что ты примешь наше соглашение…

– Совершенно очевидно, что я его принял. Но все правила устанавливаешь только ты, Изабель. Когда я могу видеть тебя, когда не могу. В то время как ты можешь заглянуть ко мне посреди ночи, чтобы вымолить прощение. И я прощаю тебя. Еду сюда с тобой. Ты получаешь все, что хочешь от меня. А я так мало прошу взамен. Конечно, ты могла бы сказать своему богатому мужу: «В эти выходные мне нужно остаться в Париже». Но дай-ка угадаю: в семейном замке в Нормандии намечается какое-то большое торжество, и, будучи женой банкира-аристократа, ты должна соблюсти приличия, даже если твой муж и его ужасная мать упекли тебя в психушку…

– Какой бы ни была его мать, Шарль отвез меня в больницу и дал разрешение на шоковую терапию ради моего же блага… и чтобы уберечь Эмили. Но он не запер меня там навсегда. Он не разлучил меня с дочерью. И, хотя не проявлял особого сочувствия, он не отвернулся от меня, что само по себе, учитывая мировоззрение, в котором он вырос, уже неслыханный поступок. Я понимаю, тебе неприятно это слышать. Потому что это показывает Шарля сложным, тонким человеком, а не одномерным, холодным, авторитарным снобом, каким ты хотел бы его видеть. Что позволило бы тебе чувствовать себя трагическим героем, отвергнутым возлюбленной ради «папика».

– Что ж, ты определенно раскрыла все карты, – сказал я, выбираясь из постели. – Так почему бы мне просто не оставить тебя наедине с твоей счастливой жизнью, твоим страстным мужем и…

Она потянулась к моей руке. Я отстранился, взволнованный и негодующий. Тогда она схватила меня за пальцы и потащила обратно в постель.

– Я говорила тебе перед твоим приездом, что совместные выходные невозможны. Поверь мне, я бы предпочла провести субботний вечер с тобой, в этой постели, а не совершать унылую прогулку с моей невесткой, дизайнером интерьеров, чье эстетическое видение застряло в Версале времен Людовика XIV. Но ничего не поделаешь. И нельзя сказать, что я обещала тебе что-то, а потом резко сменила курс. Ты знаешь грницы… точно так же, как я знаю, что ты будешь злиться на меня, пока сам не влюбишься.

– Я уже влюблен.

Она наклонилась и поцеловала меня.

– Как и я… а теперь мне пора домой. До завтра…

***

Вот и завтра. Пятница. Три часа пополудни. Quinze heures, на языке Изабель. Хлещущий дождь. Третий день подряд мрачное настроение. Утро я провел так же, как и предыдущий вечер: убивал время по-светски. Кафе. Книжные магазины. Кафе. Музеи. Кафе. Кинотеатр. Кафе. Париж насквозь промок. Я снова почувствовал, как меня охватывает смятение. Испарение возможностей; не подлежащий обсуждению отъезд в 09:30 утра в воскресенье обратно в Бостон. Возвращение к аскетизму юридической школы со следующего утра. Образовательная система, к которой я привязан еще на два с лишним года, прежде чем сумею сдать квалификационный экзамен и закрепиться в какой-нибудь корпоративной юридической иерархии, с общепринятой целью стать партнером к тридцати годам. Одна моя половина задавалась вопросом: почему бы не получить диплом и не завербоваться в Корпус мира81, отправиться куда-нибудь в удушливые тропики лет на несколько? Скажем, стажировка в Верхней Вольте. Или работа над каким-либо проектом по рекультивации воды в Папуа – Новой Гвинее. Мимолетные мечты – и я знал, что никогда не стану их воплощать. Хотя и осознавал – о чем сказал Изабель тогда в постели, – что у меня есть свобода выбора до тех пор, пока я не загоню себя в западню ответственности.

– Твой словарный запас, твое владение языком… все становится таким богатым, – сказала мне Изабель, когда после соития мы распластались поперек кровати; и я поймал себя на мысли, что у нас в запасе менее полутора часов, прежде чем ей придется отправиться на свой семейный уикэнд под серым небом Довиля (или, по крайней мере, мне хотелось, чтобы они были такими же серыми и сырыми, как Париж с момента моего приезда). Дважды, пока мы занимались любовью, я замечал, как Изабель пристально смотрит на меня, а потом отворачивается. С выражением лица озабоченным, безрадостным.

– Я заставляю тебя грустить, делаю несчастной? – спросил я.

– Почему ты спрашиваешь?

– Потому что у тебя такой безутешный вид.

Именно тогда она похвалила мой пополняющийся словарный запас, спросив, не способствует ли этому чтение юридических документов?

– Юридический язык сухой, гипердетализированный, – ответил я. – Но одно из его побочных преимуществ – это лексикон. Иногда я думаю, что усвоение новых слов помогает мне оставаться в здравом уме среди банальности того, что приходится поглощать.

– Переводчик во мне одобряет. Мой отец часто говорил мне: «Постоянно изучай что-то новое… даже если это что-то совсем простое вроде незнакомой фразы, названия места, которое раньше не попадалось на глаза, или улицы, где впервые оказалась.

– По-моему, это называется «любопытство».

– Дай мне четыре английских синонима «любопытства».

– Это что, тест?

– Может быть. Поехали, четыре английских синонима, которые я могла бы использовать.

– Пытливость, интерес, дотошность, назойливость.

– Это охватывает целый спектр смыслов от положительных до отрицательных.

– Разве не так с большинством слов? Даже такие безобидные слова, как «хороший», нагружены подтекстом. Позитивный, приятный, авторитетный, превосходный, recherch82.

– А какие синонимы слова «расстояние»?

– Париж… Бостон.

– Вижу подтекст: картина мира.

– А я вижу такой: слишком много времени на изучение тезауруса от скуки и одиночества.

– Почему ты одинок?

– Потому что ты здесь, в Париже, далеко от меня.

– Тогда найди кого-нибудь там.

– Я уже говорил тебе, у меня нет времени на «кого-то там».

– Даже ради секса?

– Над этим тоже надо трудиться.