Послеполуденная Изабель Кеннеди Дуглас

– Мы должны поторопиться, – прошептал он, когда я вошел. – Старший персонал приступает к работе примерно через полчаса, и здесь очень строго относятся к правилам и регламенту.

Он попросил меня показать паспорт охраннику при входе. Меня пропустили. Лоик провел меня по нескольким задним коридорам, а затем мы поднялись на шестой этаж в пустом большом служебном лифте.

– Мадам была так рада, что вы придете. Для нее это очень много значит. Более чем много. Вы сделали доброе дело, добравшись сюда.

Выйдя из служебного лифта, Лоик спешно увлек меня в другой задний коридор, и мы незаметно прошмыгнули мимо всех постов. Затем вернулись в общий коридор.

– Она в палате 242, – сказал Лоик, взглянув на часы. – Смена персонала в восемь. Так что я приду за несколько минут до этого. У нее одноместная палата, и я позабочусь о том, чтобы вам никто не мешал. Но, если возникнет чрезвычайная ситуация, возле кровати есть тревожная кнопка.

Мы подошли к двери. На табличке, вывешенной снаружи, значилось ее имя – де Монсамбер. Я подумал: неужели это и есть общий итог нашей жизни – фамилия, написанная фломастером на белой картонке, которую следует выбросить в мусорное ведро, когда этой жизни больше не будет? На мгновение меня охватила паника. Я не хотел сталкиваться с тем, что ожидало меня за этой дверью… хотя ради этого и летел целую ночь.

Лоик постучался. Тишина. Он открыл дверь. Маленькая комната. Высокая больничная кровать, утопающая в море медицинской аппаратуры и принадлежностей. Капельницы, пакеты с растворами, бесконечные провода, три высокотехнологичных монитора, мешок для сбора мочи, лотки с лекарствами и звуковое сопровождение метронома бип, бип, бип: сердцебиение моей Изабель.

И среди всей этой атрибутики конца жизни лежала она. Изабель заранее попросила меня не впадать в отчаяние при виде того, что с ней стало. Мне это не удалось. Узорчатая больничная сорочка была велика ей как будто на три размера – настолько она усохла. Изможденная, с серым лицом, впалыми щеками, она выглядела трупом. Вокруг головы был повязан элегантный шелковый шарф – что-то дизайнерское, когда-то купленное в дорогущем бутике; теперь единственное напоминание о том моменте в жизни, когда роскошный шелковый аксессуар повязывался вокруг шеи как часть изысканного образа, который она являла миру. Может, это был подарок от мужа, любовника. Теперь же он прикрывал безволосую голову. Изабель дремала. И вот открыла глаза. Ей потребовалось мгновение, чтобы сфокусировать взгляд и различить, кто перед ней. Наконец:

– Если ты скажешь мне, как хорошо я выгляжу, сразу пойдешь вон.

Я подавил смех, готовый перейти в слезы.

– Не скажу.

– Хорошо, – сказала она, указывая на металлический стул возле кровати. Затем кивнула в сторону Лоика – тот все еще стоял в дверях, – давая понять, что мы хотим побыть одни. Я сел на холодный стул. – Возьми меня за руку, – попросила Изабель, протягивая мне пальцы, теперь анатомические, сплошь кости. – Если, конечно, не возражаешь подержаться за руки со скелетом.

– Заткнись. – Я наклонился, чтобы поцеловать ее. Она попыталась просто подставить мне щеку для поцелуя. Я коснулся губами ее губ. Последнее свидание наших губ, когда-то оставлявших следы повсюду на телах друг друга.

– Ты неисправимый романтик, Сэмюэль. Даже если это означает целовать труп.

– Заткнись, – повторил я, выдавливая из себя улыбку. Ей удалось слегка улыбнуться в ответ.

– Я ценю твой дух нормальности… даже если для меня во всем этом нет ничего нормального… хотя для здешнего персонала это comme d’habitude141. Сюда, на этот этаж, тебя перемещают, когда конец близок.

– Как давно ты знаешь…?

– Что умру? С тех пор, как в шесть лет впервые узнала о смерти, когда умерла моя двоюродная бабушка Вероник. Поскольку мне сейчас шестьдесят шесть, я прожила с осознанием неизбежности смерти шестьдесят лет.

– Меня радует, что твое остроумие все еще в целости и сохранности.

– У меня сейчас редкий момент ясности, возможно, связанной с твоим приездом. Но… как долго я живу с этим фатальным раком? Полтора года назад у меня обнаружили опухоль в левом легком. Хирургия, химиотерапия, радиация, ремиссия. Обычные танцевальные па рака. А потом обнаружили еще одну опухоль. Только эта оказалась намного опаснее. Она дала метастазы, распространяясь повсюду с особой свирепостью и с такой скоростью, что аж дух захватывало. Два месяца назад мне сказали: возможно, остался еще год, если повезет и я соглашусь на агрессивное воздействие. Но мой онколог предупредил, что меня ждет год агонии, если я пойду по этому пути. Лучше принять паллиативную помощь и максимально использовать оставшееся время. Затем прогноз «на двенадцать месяцев» превратился в три месяца. Потом в шесть недель. И наконец… «У вас в запасе семь дней, в лучшем случае». Именно тогда я и связалась с тобой. Когда ты сказал, что приедешь сегодня утром, я попросила Лоика обойтись пока без морфия. Морфий – это замечательно. Лучший кайф в конце жизни. Но с морфием нет ясности, нет сознания, нет языка.

– Но без него есть боль?

– Конечно. Но я могу справиться с этим какое-то время – для меня важен этот миг просветления с тобой.

– Мне так жаль.

– Но почему? Рак легких – обычный исход, когда выкуриваешь по тридцать – сорок сигарет в день на протяжении пятидесяти лет. Этого следовало ожидать. Тем более что все мне говорили: это глупая привычка.

Пауза. Я почувствовал, как ее пальцы пытаются обхватить мои пальцы, но у нее было слишком мало сил. Я нежно сжал ее ладонь, опасаясь, что ее пальцы, настолько хрупкие, могут просто сломаться.

– Я просила не устраивать никаких похорон, – сказала она. – Никакого погребения. Мой прах будет развеян там, где Шарль и Эмили сочтут нужным… если вообще где-нибудь. Никакой таблички на дереве. Никакой урны для захоронения на кладбище. Ничего, что могло бы отметить мое пребывание здесь. И абсолютно никакой поминальной службы позже. Я просто хочу исчезнуть.

– Понимаю.

– Ты не одобряешь.

– Я – не ты.

– Да, но ты был неотъемлемой частью меня. Той, что я унесу с собой в великое неизвестное.

Я закусил губу, проглатывая рвущиеся наружу рыдания.

– Если ты разрыдаешься, я прикажу тебе уйти. Знаешь, что написал Пуччини на полях партитуры «Богемы» в тот момент, когда Мими умирает? «Чувство, никакой сентиментальности». На днях я сказала то же самое Шарлю и Эмили.

– Как Эмили?

– Давай начнем с Шарля, который спит в соседней палате.

– Серьезно?

– Видел бы ты свое лицо. Как у нашкодившего любовника, ожидающего, что разгневанный муж ворвется и вызовет его на дуэль. Шарль вряд ли это сделает, поскольку он пожилой человек, прикованный к инвалидному креслу… и скоро присоединится ко мне на том свете. Эмили очень тяжело все это переживает. В прошлом году она вышла замуж за своего приятеля. Его зовут Жан-Пьер. Она полностью оправилась от своих травм, и вот самое большое чудо – она беременна. Врачи сказали ей, что, если она будет очень осторожна, ее когда-то переломанное тело сможет выносить ребенка. Она должна родить через четыре месяца.

– Чудесная новость, – сказал я.

– Я всегда хотела быть бабушкой. Море удовольствия без всяких родительских обязательств и тревог. Но и в этом мне отказано.

Волна боли накатила на нее. Ее тело содрогнулось в небольшой конвульсии, агония исказила ее осунувшееся лицо. Я вскочил на ноги, собираясь нажать тревожную кнопку.

– Нет, нет, – прошептала она. – Я могу выдержать еще минуту или две.

Я придвинул свой стул ближе к ее кровати, теперь сжимая обе ее руки.

– На чем я остановилась?

– Не имеет значения.

– Нет, имеет. Так на чем я остановилась?

– Эмили.

Еще один приступ боли пронзил ее. Теперь уж я потянулся к кнопке, одной рукой все еще сжимая ее пальцы. В следующее мгновение появился Лоик. Когда он подошел, Изабель сотрясла третья судорога, и он жестом велел мне отойти в сторону. Он немедленно взялся за дело, проверил пульсометр, что-то прошептал ей на ухо. Изабель едва заметно кивнула ему, и он схватил шприц, отмерил дозу и выжал все до конца.

– Морфий? – спросил я.

Он кивнул. Я наблюдал, как наркотики разливаются по ее телу, обращая ее в покой, оцепенение, умиротворение.

– Мне уйти? – прошептал я ему.

– Останьтесь. – Он указал на стул, и я снова сел.

Изабель теперь смотрела в потолок, ее глаза были стеклянными, как озеро зимой, и боль уже блуждала где-то далеко. Словно из ниоткуда в моем сознании всплыл образ: Изабель рядом со мной в постели, с блаженной посткоитальной улыбкой на лице, с сигаретой во рту. Глядя в потолок, она говорит мне: «Кому нужны наркотики в такой момент, когда на миг или два все в жизни становится идеально?» И позже в тот день, возвращаясь под дождем в свою каморку в полузвездочном отеле, я думал о том, что познал момент чистой любви.

Я потянулся к ней и снова взял ее руки в ладони. Ее губы едва заметно шевельнулись. Улыбка? Трудно различить. Я чувствовал тепло ее рук. Я откинулся на спинку стула, не отпуская ее. И на мгновение закрыл глаза; волна изнеможения захлестнула меня. Когда я снова открыл глаза, наступил неловкий момент полного замешательства. В смысле: где я и что я здесь делаю? Часы над кроватью показывали 06:48. Я отключился всего на несколько минут. И мои руки все так же переплетались с руками Изабель. И она по-прежнему смотрела в потолок, и та небесная улыбка освещала ее лицо. Только теперь она была неподвижна. И больше не дышала.

Я резко выпрямился. Потянулся рукой к той пульсирующей точке на ее шее. Ничего. Я взглянул на монитор электрокардиографа, который теперь издавал тихий монотонный визг, и некогда скачущая импульсная линия на экране тянулась бесконечной прямой. Я в панике нажал тревожную кнопку. Лоик был с нами через несколько секунд. Он оценил, что происходит, только что произошло. И жестом велел мне отойти, принявшись за работу. Спокойно. Методично. Профессионально. Проверил ее жизненные показатели. С помощью стетоскопа в последний раз прослушал сердце, которое перестало биться. Отключил электрокардиограф. Убрал подушку, которая поддерживала ее в приподнятом положении. И теперь она лежала ровно. Вглядываясь в вечность. Пока он не опустил ей веки.

Я стоял, не зная, что делать. Разве что уйти. И сказать:

– Спасибо, что дал возможность побыть с ней, прежде…

– Она хотела вас видеть. Ждала вас. Вы пришли к ней. Она вас увидела. А теперь она покинула нас. Она держалась ради вас. Знайте это.

Я кивнул, поник головой, опираясь рукой о стену. Попытка обрести устойчивость в тот момент, когда я чувствовал, что нахожусь в свободном падении.

– Я должен сообщить ее мужу, – сказал Лоик, тем самым намекая на то, что мое время здесь истекло.

– Конечно, конечно.

Я бросил прощальный взгляд на Изабель. Лоик накрыл ее простыней. Изабель ушла. Ее история закончилась. Моя история еще продолжалась. И в ней все так же жила Изабель. Не покидавшая меня с того момента случайной встречи три десятилетия назад в книжном магазине на бульваре Сен-Жермен. Когда наши взгляды встретились. И вся траектория двух жизней изменилась. Но именно так все и происходит. Музыка случая, переплетенная с вечным поиском страстной связи, над которой не властно время.

Лоик кашлянул – сигнал, что мне действительно пора уходить. Я кивнул. Подхватил свою сумку. Вышел в освещенный больничный коридор. И остолбенел, когда увидел перед собой крупного старика в инвалидном кресле. Его лицо напоминало барельеф, найденный на археологических раскопках, рыхлая кожа на шее обвисла, глаза отражали усталость, но сохранили цепкость и остроту. Он уставился на меня. Я замер. Его взгляд был свирепым: десятилетия скрытой ярости наконец выплеснулись в этот момент его призрачного присутствия в жизни. Другая большая любовь его жены. Я выдержал его взгляд. И тогда Шарль совершил невообразимое. Он заставил себя подняться с инвалидного кресла. Невероятно болезненное усилие, борьба с самим собой, но он был полон решимости сделать это. Как только он встал на ноги, держась за спинку кресла и пытаясь расправить сгорбленные плечи, я увидел, что он все еще высокий статный мужчина. Он протянул правую руку. Схватил мое плечо. И посмотрел мне прямо в глаза. Никаких слов. Никаких обменов соболезнованиями. Никаких слез. Просто молчаливое глубокое горе. Одно на двоих.

Затем он снова опустился в кресло. Дверь открылась, и вышел Лоик. Шарль заглянул в палату и увидел тело на кровати. Простыня скрывала лицо, которое когда-то было Изабель. Он зажмурился. Лоик вкатил его внутрь. Дверь за ними закрылась. Уже уходя, я видел, как санитар с планшетом вытаскивал листок с именем Изабель из окошка возле двери.

***

Я вышел из больницы. Как только мои ноги ощутили под собой мостовую, я принял решение. Никаких ностальгических скитаний по Парижу. Никаких воспоминаний о прошлом. Никаких размышлений о возможных сценариях; вечного поиска альтернативной версии событий. Чувство, а не сентиментальность. И жизнь впереди.

Вдоль тротуара выстроилась вереница такси. Я запрыгнул в первую машину и попросил отвезти меня в аэропорт.

Трафик не напрягал. Я прибыл в аэропорт через тридцать минут. Подошел к билетной кассе. Попросил посадить меня на ближайший рейс до Нью-Йорка. Мне сказали, что есть место на рейс в 11:05. Я протянул через стойку кусок пластика. Транзакция прошла в считанные минуты. Лорри. Вчера я позвонил ей из аэропорта, сообщив, что вылетаю в Париж. Когда я объяснил, почему совершаю это внезапное путешествие через Атлантику, она лишь сказала:

– Ты должен успеть к ней. И звони мне в любое время днем и ночью, если захочется поговорить.

Теперь я отстукивал ей эсэмэску:

Я прибыл в Париж как раз вовремя. Оставались считанные минуты. Все кончено. Возвращаюсь в Нью-Йорк. Рейс «Эйр Франс» 790. Прибытие в 01:15. Позвоню, когда приземлюсь. Очень много думаю о тебе.

Обратный рейс. Размытое пятно. Я натянул маску на глаза. Вставил затычки в уши. И сдался сну после сорока часов без сна. Стюардесса разбудила меня за двадцать минут до посадки в аэропорту Кеннеди. Я выглянул в окошко. Легкий снежок припорошил обширное географическое пространство Нью-Йорка. Мир казался девственным. Выбеленным, очищенным от всех своих несовершенств. Во всяком случае, на мгновение или два.

А потом мы коснулись земли. Я быстро прошел все пограничные формальности. Никаких вопросов на паспортном контроле. Беглый взгляд на мою сумку на таможне. Я покинул мир официоза. И направился в мир Нью-Йорка, открывающийся за его воротами. Электрические двери распахнулись передо мной. Шум и суета аэропорта обрушились на меня. Встречи и проводы. Бесконечные два шага, которые и есть жизнь.

– Сэм!

Кто-то окликнул меня? Но я не ожидал, что меня кто-нибудь встретит.

– Сэм!

Я обернулся. Там, в дальнем левом углу зоны прилета, стояла Лорри. Мое смущение, когда я увидел ее здесь, ожидающую меня, должно быть, сбило ее с толку, поскольку она смотрела на меня с беспокойством и неловкостью. Ее взгляд спрашивал: не перегнула ли я палку?

Мой ответ…

Улыбка. И:

– Ну, здравствуй!

Ее облегчение – ощутимое, бесконечное. Она устремилась ко мне, раскинув руки для объятий. И да, я тоже хотел заключить ее в объятия. С мыслью: я никогда не узнаю тебя по-настоящему. Точно так же, как ты никогда по-настоящему не узнаешь меня. Потому что самая большая тайна в жизни – это не тот, с кем ты ищешь любви. Самая большая тайна – в тебе самом.

И все же она была здесь. Возможное счастливое будущее. Надежда, которой мы все жаждем. Получится ли у нас? Сможем ли мы сделать друг друга счастливыми? И, в свою очередь, напомнить себе: мы не одиноки в темноте.

Это то, чего все мы хотим.

Не так ли?