Послеполуденная Изабель Кеннеди Дуглас

– Тогда иди спать с кем-нибудь другим.

– Ты это серьезно? – удивился я.

– Ты свободный человек.

Я был почти уверен, что в ней говорит гнев, а не разум. Тем не менее эта ярость дала удивительные всходы – ее грохочущий голос заставил Итана слегка вздрогнуть.

– Ты это видела? – воскликнул я, взволнованный тем, что наш сын реагирует на звук… даже если и благодаря ожесточенной перепалке между родителями.

– Когда я ору на тебя, наш мальчик дает нам понять, что чувствует плохие вибрации между нами.

– В плохих вибрациях нет никакой необходимости.

– Значит, нам следует отпраздновать нашу замечательную гребаную жизнь?

– У Итана лучшая медицинская помощь. Он получит лучшее домашнее образование. Выучит язык жестов. Научится говорить по-своему и со временем, возможно, заговорит нормально. Точно так же, как постепенно, усилиями медицины, возможно, частично восстановится слух.

– Ну, разве не Мистер Долбаная Поллианна? Это катастрофа. Мы – катастрофа. И ты иди, трахай кого хочешь, потому что больше никогда не будешь трахать меня, потому что я тебя ненавижу, черт возьми! А ненавижу потому, что в тот вечер, когда он подхватил вирус, ты разрешил мне работать допоздна. Будь я здесь…

– Ты прекратишь этот психоз?

– Психоз, психоз? Я живу в аду, а ты называешь это психозом…

– Ты опять напилась, да?

– О, отвали.

– Водка. Это твой яд. «Столичная». Никакого запаха изо рта, а бутылки ты держишь на карнизе за окном ванной комнаты.

– Гребаный фантазер.

Тут она выскочила из комнаты и бросилась в ванную. Я погнался за ней, но она захлопнула дверь и заперла ее на засов. Я внезапно пришел в ярость. Кричал Ребекке, чтобы она открыла дверь. Дергал за ручку. Потом начал ломать дверь.

– Давай, вышиби ее к чертовой матери, – выкрикнула она изнутри.

Всей своей тяжестью я навалился на дверь.

– Слишком поздно, придурок, – рявкнула она, распахивая дверь как раз в тот момент, когда я начал вторую атаку. Я влетел прямо в нее, и нас обоих отбросило на раковину. В этот момент она накинулась на меня и вцепилась ногтями мне в шею.

– Черт! – завопил я.

Она снова сделала выпад, но мне удалось схватить ее за руку.

– Давай, черт возьми, сломай ее, – визжала она, – и позволь получить с тебя миллион при разводе.

Я оттолкнул ее и схватил полотенце, чтобы остановить кровь. Я увидел распахнутое окно ванной. Пошатываясь, я подошел и осмотрел подоконник. Пусто. Я выглянул во двор с высоты нашего третьего этажа, уверенный в том, что там валяется разбитая бутылка, но ничего не увидел. Я повернулся и пронесся мимо жены в нашу спальню, побросал в дорожную сумку кое-какую одежду, туалетные принадлежности и зашагал к двери. Уже в коридоре за порогом квартиры, ожидая лифта, чтобы спуститься вниз, к освобождению, я подумал: что за абсурдное безумие. Домашний хаос. И я оставляю своего сына с сумасшедшей.

Я повернулся кругом. Достал из кармана ключи и зашел обратно в квартиру. Сказал жене: «Давай забудем все, что произошло». Она просто пожала плечами, с нашим сыном на руках, совершенно опустошенная. Я забрал у нее Итана. Поначалу она не отпускала его. Но я спокойно сказал, что сейчас ей больше всего на свете нужен сон. Наконец она позволила мне взять сына на руки и поплелась к своей кровати в детской, где теперь спала. Полчаса спустя, убедившись, что она отключилась, я прокрался в детскую и уложил Итана. После чего пошел в нашу спальню и принял таблетку снотворного, которое прописал мой врач. В тот вечер пришлось ждать дольше обычного, пока оно подействует; я смотрел в потолок спальни, представляя себе, что это космос, готовый поглотить меня. Наконец меня вырубило на несколько часов. Очнувшись, я увидел, что моя жена лежит рядом со мной в постели, одетая в пижаму, но обвивает меня руками, рыдает мне в плечо, говорит, как сильно меня любит, как сожалеет о том, что набросилась на меня. Я обнял ее и заверил, что все в порядке (что было чем угодно, только не правдой – но бывают такие хрупкие моменты с хрупкими людьми, когда правда неуместна). Она проникновенно поцеловала меня. Но, когда я ответил ей тем же, оттолкнула меня.

– Я не готова.

В то утро, когда я пришел в офис, меня ждал факс от Фиби:

Дорогой Сэм,

твое письмо вызвало головокружительное чувство, как бывает, когда чужая беда ранит и в то же время заставляет задуматься: неужели оболочка жизни настолько хрупка? Вот и меня это заставило задуматься о многом, прежде всего о твоей очевидной стойкости и выдержке. Хотя у меня нет детей – мой первый и (на сегодняшний день) единственный муж никогда не хотел их, – зато есть племянницы и племянники (всего пятеро – я неудачница в семье, когда дело доходит до плодовитости), и у одного из них синдром Дауна… из-за чего распался брак моего брата… Так что я не понаслышке знаю, что делает с парой инвалидность ребенка. Как я чувствую из твоего письма, ты тоже столкнулся с некоторыми очень серьезными проблемами в ваших отношениях… извини за прямоту. И да, конечно, я бы очень хотела выпить с тобой в ближайшее время.

Держись.

С наилучшими пожеланиями,

Фиби

Я предупредил Ребекку, что вечером встречаюсь с группой коллег-юристов. У нее опять выдалось хмурое утро – Итан не спал полночи. Услышав его сдавленные крики в четыре утра, я проснулся один в своей постели и поспешил в детскую, предлагая Ребекке свою помощь, чтобы позволить ей рухнуть в супружескую постель (из которой она себя изгнала), но она была непреклонна и заявила, что сама со всем справится.

– Разве у тебя сегодня не важный день в суде и ужин с адвокатом?

– Но нельзя же все вешать на тебя, это несправедливо.

– Перестань строить из себя альтруиста и Мистера Человечность. Я знаю, что тебе все это надоело…

– Давай не будем об этом.

– Иначе что, порвешь мне задницу?

Она приблизилась ко мне почти вплотную, когда произносила эти мерзкие слова. Хотя водка – выбор многих серьезных алкоголиков, потому что почти не пахнет, я все равно мог различить ее дистиллированные картофельные пары в дыхании моей жены… тем более что Ребекка впадала в ярость всякий раз, когда напивалась. И я был почти уверен, что сейчас она пьяна. Я отошел от нее, закончил завязывать галстук, схватил пиджак и направился в ванную. Оказавшись внутри, я запер дверь и, распахнув окно, ощупал карниз, пока моя рука не наткнулась на бутылку. Я вытащил ее. Литровая бутылка «Столичной», опустошенная на две трети. Следователь во мне задался вопросом, почему, после того как я еще раньше раскрыл ее тайник с выпивкой (где водка прекрасно охлаждалась), она решила не перепрятывать бутылки, а хранить их там же? Было ли это актом неповиновения, невербальным способом послать меня к черту? И признанием того, что да, она пьет, и все настолько запущено, что приходится держать это в секрете.

Я вернулся в гостиную. Ребекка валялась на диване, в отключке. Я посмотрел на часы: 7:48 утра. Роза должна прийти через сорок пять минут. Я заглянул в кроватку Итана. Он еще спал. Я приготовил себе вторую чашку кофе. Решил, что позвоню своему секретарю, когда она придет в 8:30 утра, и передам через нее, чтобы мой помощник принес все необходимые документы в суд, где мы с ним и встретимся. Я потягивал кофе и смотрел, как моя жена-алкоголичка громко храпит на нашем диване. Приехала Роза. Оценив обстановку, она сразу догадалась, что сон Ребекки вызван отнюдь не усталостью. Я жестом пригласил ее проследовать за мной на кухню. Но прежде мы вернулись в детскую, чтобы проверить, не проснулся ли Итан. Убедившись, что он все еще спит, мы пришли на кухню, закрывая за собой дверь. Я налил Розе кофе в кружку и сразу перешел к делу:

– Ты знала, что у моей жены серьезные проблемы с алкоголем?

Роза отрицательно покачала головой.

Тогда-то я и рассказал ей о пьянстве Ребекки, о припадках ярости, вызванных алкоголем, о бутылках водки за окном ванной. Роза была потрясена; по ее словам, она никогда не видела Ребекку пьяной, хотя та часто выходила из ванной с большим стаканом с виду как будто бы воды, и уходила в хозяйскую спальню вздремнуть после обеда. Возможно, в том стакане с прозрачной жидкостью была водка.

– Честно говоря, я бы знала, если бы она выпивала. Может, она просто пытается поддерживать себя в тонусе, но иногда выходит за рамки. С вашего разрешения я попробую в течение дня проверять бутылку водки за окном, смотреть, сколько выпито… и не заменила ли она ее новой.

– Она всегда дремлет после обеда?

– Вообще-то да.

– Не могла бы ты потом проверить стакан – не полон ли он водки? И я полагаю, что она выходит на прогулку или на прием к своему терапевту или психиатру. Пока ее нет дома, ты могла бы обыскать квартиру, нет ли где еще припрятанных бутылок?

– Все это меня очень смущает, сэр. Но, с другой стороны, я понимаю, что речь идет о благополучии и безопасности Итана.

– Так оно и есть. И я компенсирую все твои неудобства, Роза. Приятным бонусом.

– В этом нет необходимости, сэр.

– Даже не спорь. И ты сможешь посидеть с ребенком сегодня вечером… даже если Ребекка дома?

– Конечно, сэр.

Весь этот разговор и отвратительная сцена с Ребеккой, которая ему предшествовала, крутились у меня в голове, когда Фиби переплела наши пальцы. Воспользовался ли я утренним инцидентом (и прочими событиями последнего времени) как формой самооправдания, собираясь пересечь запретную линию? Безусловно. Точно так же, как я сказал себе: когда кто-то прекращает заниматься с тобой сексом – прежде всего, тот, с кем ты согласился строить жизнь, быть в горе и в радости, хранить верность, бла-бла-бла, – остаются два варианта: тихо страдать и заниматься онанизмом (как это делают многие). Или искать страстного утешения в другом месте.

– Тебе ведь не нужно торопиться домой, правда? – спросила Фиби.

– Она будет спать в детской, когда я вернусь… Но я договорился, няня присмотрит за ребенком.

Так я давал Фиби понять прямо: мой брак находится в плачевном состоянии. Ее пальцы крепче сомкнулись на моей руке.

– Давай уйдем отсюда, – прошептала она.

Что меня особенно поразило в нашей первой близости с Фиби, так это то, насколько уязвима она была, насколько отчаянно нуждалась в эмоциональной поддержке и страстной связи. Она отдавала так много, но в то же время испытывала от этого неловкость, потому что оставалась незащищенной от новых душевных травм. Не так ли бывает, когда жизнь сбивает с ног, когда любовники приносят разочарование, и вы оцениваете свои романтические неудачи и потери и ловите себя на мысли: я несу ответственность за то, как сложился весь этот сценарий? Не тогда ли вы разрываетесь между желанием и осторожностью? И не то чтобы Фиби осторожничала в постели. Ее пыл был свирепым, всеохватывающим, с оттенком жизни и смерти. Это действовало опьяняюще – и я отвечал тем же. Но звучал и другой сигнал: это будет не просто cinq sept, «с пяти до семи». Перед нами открывалось нечто большее… если мы позволим.

Когда вы чувствуете себя потерянным среди ядовитого облака отчаяния – особенно вызванного отношениями, к которым приходится возвращаться каждый вечер, хотя и зная, что они наносят вам психический вред, – мысль о том, что вас нашли, кружит голову и возбуждает. Кому-то я нужен, кто-то заботится обо мне, и все такое. Фиби, как я узнал позже, отчаянно стремилась жить вместе. Я отчаянно нуждался в убежище от бесконечной психодрамы домашней жизни. И я с самого начала почувствовал, но так и не сформулировал, что эти две несопоставимые потребности могут привести к тяжелой расплате в будущем.

Ну а пока мы были поглощены чудом единения, сознаним того, что не одиноки, хотя и ограничены параметрами любовного романа, в котором одна из сторон юридически связана с кем-то другим.

И все же в течение многих месяцев мы просто наслаждались временем, проведенным вместе. Вскоре у меня появился ключ от ее квартиры: компактной, с одной спальней, в Челси. Я держал там смену одежды. Два вечера в течение рабочей недели я приходил туда к шести вечера. Предварительно я договаривался с Розой, чтобы посидела с ребенком, а Ребекке предлагал встретиться с друзьями, когда мне приходится работать допоздна (тем самым гарантируя, что Итан не останется наедине со своей матерью, пока я развлекаюсь). Как только я переступал порог квартиры Фиби, мы сразу падали в постель. Наши занятия любовью никогда не были порывистыми, торопливыми, но всегда несли оттенок ненасытного желания, подогреваемого тем, что мы не могли быть вместе каждый день; вынуждены встречаться тайно, не светиться на публике. И это, в свою очередь, придавало нашим отношениям невероятную жадность, пьянящую неистовость. А когда спустя час мы вываливались из постели, я надевал так называемую «городскую маскировку», и мы отправлялись в нью-йоркскую ночь. Мы наполняли это время самыми яркими событиями. Когда вы проводите вместе всего пять часов два раза в неделю, в этом окне возможностей загорается волшебство. Фиби с самого начала заявила, что такое расписание ее вполне устраивает. Она часто засиживалась допоздна за своими сценариями. У нее был договор на четыре эпизода телесериала в год, и этих гонораров ей вполне хватало на жизнь и даже на одну-две поездки в отпуск. Все ее по-настоящему серьезные пьесы ставились в маленьких театрах. Престижно, но не прибыльно. Фиби беспокоилась, что, если продюсеры сериала решат затеять «писательскую чистку» и найдут новый талант, как бывает почти каждые пару лет, она потеряет основной источник дохода.

С Фиби я забыл, что такое скука и обыденность. Когда Ребекка надумала погостить недельку у студенческой подруги Барбары в Санта-Барбаре, взяв с собой Итана, я настаивал на том, чтобы их сопровождала Роза, и организовал все перелеты, убеждая Ребекку, что это позволит ей проводить время с Барбарой, не беспокоясь о постоянном присмотре за Итаном. Ребекка знала, что Розу я подсовываю для подстраховки, чтобы быть уверенным в безопасности Итана, если его мать снова уйдет в запой.

С отъездом Ребекки мы с Фиби провели вместе полноценные семь дней. По вечерам я звонил на наш домашний автоответчик каждые несколько часов, проверяя, не оставила ли Ребекка сообщение. Они поступали, и всегда можно было перезвонить от Фиби, используя код на ее сенсорном телефоне, чтобы скрыть номер. Однажды Ребекка спросила меня, почему наш домашний номер не отображается на телефоне ее подруги. И почему, когда она нажимает код для обратного вызова, не высвечивается номер. У меня был готов ответ на этот вопрос – мол, я решил отключить эту функцию на нашем телефоне, поскольку приходилось иметь дело с потенциальным новым клиентом на Западном побережье, который часто работал допоздна, и я не хотел, чтобы у него появился наш домашний номер.

– Ты умеешь заметать следы, не так ли? – усмехнулась Ребекка.

Теперь спокойно. Не выказывай ни тревоги, ни страха, что она может тебя раскусить.

– Ты хочешь этим сказать?.. – спросил я.

– Ты мне скажи.

– Сказать что?

– Ее имя.

– Чье имя?

– Женщины, с которой ты встречаешься.

– Я с кем-то встречаюсь?

– Предполагаю.

– Неверное предположение.

– Это мы еще посмотрим, – сказала она.

– Почему бы тебе не беспокоиться о чем-то более серьезном – скажем, о следующей встрече с доктором Серф? Вчера я целый час разговаривал с ней по телефону. У нее много идей по поводу домашнего обучения, которыми мы можем воспользоваться…

– Поздравляю, ты выиграл премию «Отец года». Но это я сижу с нашим сыном изо дня в день. Ты думаешь, я не в курсе прогресса в его развитии? Ты, кто проводит с ним не более часа по вечерам.

– Я с ним почти все время, кроме двух вечеров в неделю. Так же, как и ты.

– Но эти два вечера ты проводишь со своей любовницей.

– Я работаю допоздна в те вечера.

– Да, верно. Ты ненавидишь меня, потому что я больше не трахаю тебя.

– Ты опять пьешь?

Щелчок. Ребекка бросила трубку.

Я ответил на этот звонок со второго телефона на кухне Фиби. Сама она в гостиной, за рабочим столом, просматривала черновик сценария нового эпизода телесериала. Я старался говорить не так громко, но знал, что, если мой голос будет звучать слишком тихо или шепотом, это лишь усилит подозрения Ребекки. В то же время, если бы я говорил обычным тоном, Фиби могла услышать перепалку несчастливых супругов. Так оно и случилось.

– Выпьешь что-нибудь?

– Я не хотел, чтобы ты все это слышала.

– Но я слышала. Что тебе налить?

– Лучше виски.

– Цитируя великий джазовый стандарт: «Как долго это продолжается?»115

– Ты имеешь в виду у нас с тобой?

– Именно это.

– Ты знаешь ответ на этот вопрос.

– И ты тоже.

– Четыре месяца.

– Четыре необыкновенных месяца. В моей жизни не было времени счастливее.

– В моей тоже.

– Даже в Париже?

– Я вроде бы не так много рассказывал об этом.

– Что наводит меня на мысль, что там все очень серьезно.

– Жизнь состоит из глав. Та глава закрыта.

Но правда в том, что, хотя мои последние слова в письме к Изабель указывали на то, что между нами нет будущего, острое чувство потери навсегда поселилось во мне… пусть и тщательно скрытое от чужих глаз.

– А эта глава? – спросила Фиби.

– Ей всего четыре месяца.

– Но если я спрошу тебя сейчас: Ребекка или я?

Пауза. Было совершенно ясно: что бы я ни сказал, это могло быть использовано против меня.

– Непременно должно быть или – или? – спросил я.

– Ты отвечаешь вопросом на вопрос.

– Потому что твой вопрос больше смахивает на гордиев узел.

– И все же попробуй ответить.

Я зажмурился, потом открыл глаза и потянулся к ее пачке сигарет.

– Если бы я мог оставить ее, я бы ушел. Но есть Итан. Как ты знаешь, у него инвалидность. И, как я уже говорил, его мать – алкоголичка. Тот факт, что рядом с ней постоянно находится няня и до сих пор у меня нет прямых доказательств того, что жена ведет себя неадекватно, угрожая безопасности сына, не дает мне возможности предпринять законные шаги, чтобы забрать у нее Итана. Но, предположим, это происходит. Допустим, я выигрываю опеку над сыном. Ребенок, который проведет годы в реабилитационном уходе на дому и в специальных школах здесь, в городе. Ты действительно хочешь заменить ему мать?

Фиби замолчала, явно ошарашенная вопросом.

Наконец она ответила:

– Я хочу собственного ребенка. Ребенка, зачатого мною, предпочтительно с тобой. Ребенка, которого я буду чувствовать – как он двигается, брыкается, растет внутри меня; а потом рожать его в муках, даже несмотря на современные анестетики, и он подарит мне бессонные ночи и вечное беспокойство, а я буду дарить ему бесконечную любовь. И, карты на стол, я хочу этого ребенка сейчас. Мне тридцать семь. Биологические часы тикают. Если ждать еще год или два, вероятность того, что я смогу забеременеть, устремится к нулю. Так что я нахожусь на территории «сейчас или никогда». И я влюблена в тебя. Я понимаю, что своими заявлениями оказываю на тебя огромное давление. Но думаю, что у нас могло бы все получиться самым чудесным образом. Такой шанс выпадает нечасто. И…

Она замолчала, потянувшись за сигаретами. Я обнял ее.

– Я должен забрать Итана у моей жены. Это первое и самое главное. Если ты думаешь, что справишься с тем, чтобы он жил с нами…

Я чувствовал ее нерешительность, когда она закурила «Мальборо Лайт» и долго молчала, подыскивая ответ. Наконец он последовал:

– Могу я с ним встретиться?

– Думаю, это можно устроить.

– Но если я соглашусь, чтобы Итан жил с нами…

– Да, я сделаю тебе ребенка, о котором ты мечтаешь.

Она крепко сжала мою руку, ее глаза подернулись влажной дымкой. Но в этом моменте не чувствовалось праздника; скорее, сквозил намек на меланхолию. По вполне очевидным причинам. Мы только что заключили что-то вроде фаустовской сделки друг с другом – компромисс, в котором разменной монетой стало материнство. И я сознавал, что это станет источником большого напряжения в будущем. Я поцеловал ее в голову.

– Я знаю, что прихожу с серьезным багажом.

– Думаю, я справлюсь с этим.

Ребекка вернулась домой через два дня. Итан выглядел бледным и усталым. Это меня беспокоило. Равно как и явная изможденность Ребекки. Она сказала, что у него были сумасшедшие бессонные ночи. «Воет на луну, не в силах остановиться». Она звонила из Калифорнии доктору Серф, и та объяснила, что, поскольку ему уже больше восемнадцати месяцев и он гораздо лучше осведомлен об окружающей его жизни, теперь наш сын, вероятно, реагирует на безмолвный мир, в котором живет.

– Почему ты не позвонила мне и не рассказала об этом и о консультации с доктором Серф?

– Потому что всю неделю ты провел в другом месте.

– Чушь собачья, я был дома.

– Чушь собачью адресуй себе. Рамон, вечерний консьерж, сказал мне вчера, когда я вернулась, что не видел тебя всю неделю.

– Что, прямо вот так и объявил с порога?

– Ну, не то чтобы. Я спросила, не видел ли он тебя. Он ответил: «Я думал, ваш муж уехал с вами. Он не был здесь ни в одну из ночей, когда я дежурил».

– Он ошибается.

– Опять чушь собачья. Я позвонила Джуниате. Попросила ее поменять постельное белье к моему приезду. Вчера она приходила в квартиру, а потом позвонила мне и сказала, что кровать выглядит так, будто на ней никто не спал.

– Я сам поменял простыни после того, как ночью пропотел.

– И с чего же ты потел?

– С того, что я женат на злобной алкоголичке. Что немного напрягает, даже когда ты за три тысячи миль отсюда. И еще потому, что я нашел твою заначку с водкой.

– Как можно было всю неделю искать водку, когда ты где-то трахался со своей подружкой?

– Я был здесь, и, поскольку выдалось свободное время, порылся в твоей гардеробной и нашел тот чемодан в дальнем углу, где ты хранила полдюжины бутылок «Столичной».

На самом деле это Роза нашла тайник и показала мне его, когда встретила меня в квартире днем после того, как Ребекка уехала с Итаном на Западное побережье. Ей было немного стыдно рыться в шкафах хозяйки. Она ничего не сказала, когда я достал фотоаппарат и сфотографировал чемодан, тайник с водкой, его расположение в шкафу, даже зашел в ванную и забрался на закрытое сиденье унитаза, чтобы распахнуть окно и сфотографировать полупустую бутылку «Столичной» на карнизе. Я обещал Розе не говорить Ребекке, что она помогла мне найти доказательства ее тяжелого алкоголизма. Точно так же я пообещал, что оставлю ее няней Итана, когда получу единоличную опеку над сыном и перевезу нас из квартиры, которую Ребекка купила более десяти лет назад и имела право оставить ее себе при разводе.

– Ты блефуешь, – сказала Ребекка, когда я прижал ее тайником с водкой.

– У меня есть фотографии.

– Ты блефуешь.

– Фотографии являются доказательством.

– Ты мог подбросить все эти улики, пытаясь…

– Думай, что хочешь.

– Ты разводишься со мной, не так ли?

– Это отвратительная ситуация.

– Если ты думаешь, что сможешь получить опеку над Итаном…

– Это решит суд.

– И суд также узнает кое-что о тебе.

– Например?

– Увидишь. И не думай, что тебе удастся выставить меня буйнопомешанной. Потому что в Калифорнии у меня многое изменилось. Я кое-кого встретила.

Мне потребовалось мгновение, чтобы переварить эту новость.

– Кого именно?

– Иисуса.

– О, я тебя умоляю…

– Это правда.

– И где же ты познакомилась с Иисусом?

– В ИМКА116 в Санта-Барбаре.

– Иисус там ошивается?

– Я была на собрании анонимных алкоголиков.

– И что же тебя к этому подтолкнуло?

– Моя подруга Барбара убедила меня пойти.

– Потому что ты опять напилась.

– Потому что мне нужна была помощь.

– Теперь ты знаешь, почему я настаивал на том, чтобы Роза поехала с тобой. Я боялся, что ты снова будешь напиваться, пока ухаживаешь за Итаном.

– Хватит заниматься сбором улик. Потому что у меня есть собственные доказательства. Фиби Россант. Живет в доме 333 по Западной 26-й улице, квартира 2Б. Ты встречаешься с ней уже шестнадцать недель и два дня. Вы познакомились через твоего друга, журналиста Дэвида из «Джорнал». Вам обоим нравится выпивать в баре «У Чамли» и покупать книги в «Стрэнде».

– И как ты все это узнала? – Я пытался сдерживать тревогу и ярость.

– По старинке: наняла частного детектива.

– Господи, неужели это было необходимо?

– Безусловно, поскольку эти доказательства нужны мне, чтобы подать на развод и отсудить опеку над Итаном.

– Супружеская измена больше не является основанием для развода в штате Нью-Йорк. И когда дело дойдет до твоего алкоголизма…

– Какие у тебя доказательства, кроме непочатых бутылок водки и моей новообретенной трезвости благодаря собраниям анонимных алкоголиков?

– Ты думаешь, что сможешь выиграть, продержавшись несколько дней без «Столичной» за разговорами о христианском всепрощении?

– Увидимся в суде, адвокат… и я хочу, чтобы твоя жульническая задница убралась из этой квартиры сегодня же вечером.

– Пошла к черту, – огрызнулся я.

– Ты не будешь здесь спать.

– Это мы еще посмотрим.

Я ушел в спальню. Нашу спальню. Где я спал один вот уже многие месяцы. Сел на кровать. Ту самую кровать, где мы зачали Итана. Где обменялись клятвами любви. Где дарили друг другу быстрые всплески удовольствия. Где обычно болтали до поздней ночи, обвиваясь телами, с ощущением соучастия и общего будущего как оберега. Настал ли тот момент, когда пройдена точка невозврата? Мой мозг адвоката пошел кругом. Я потянулся за записной книжкой в кармане пиджака. Позвонил Гордону Коллинзу – эксперту по разводам в нашей фирме. Всегда в приподнятом настроении, как и подобает парню, который предпочитает, чтобы его называли Горди, и ежедневно варится в безумном котле, известном как распад брака. Горди был дома и конечно же с радостью приготовился выслушать меня. Когда я рассказал ему, в чем дело, он громко присвистнул и сказал:

– Не переживай, мы ограничим ущерб. Как ты относишься к тому, чтобы оставить своего сына с ней? Я знаю, что она говорит о собраниях анонимных алкоголиков и возрождении, но ты не уловил запах алкоголя от нее?

– Боюсь, она показалась мне по-настоящему трезвой и очень разумной.

– Бывшие алкаши все такие, особенно когда знакомятся со своим Господом и Спасителем. Как думаешь, твоя подруга примет тебя сегодня вечером?

– Я понятия не имею, дома ли она.

– Если дома и пустит тебя, тогда иди. Если нет – найди гостиницу. Теперь вот еще что – настаивай на том, чтобы провести время с сыном в эти выходные. Я и без того знаю, что ты – суперответственный отец, но теперь, когда мы находимся в ситуации развода, нам нужно немедленно начать демонстрировать желание разделить обязанности по уходу за ребенком. Особенно в свете его инвалидности. Без сомнения, если Ребекка на восьмом дне программы «12 шагов», завтра она захочет сходить на собрание анонимных алкоголиков, чтобы поддержать Хорошие Вибрации Трезвости. Скажи ей, что возьмешь Итана на два часа, пока ее не будет. Еще два основных правила. Как бы ты ни злился на нее сейчас, будь предельно вежлив, но также и тверд, если она покажет себя высокомерной и властной. Знай, что она будет угрожать тебе всевозможными ужасными развязками. Первые гамбиты при разводе – это всегда игры запугивания. Не пасуй перед этими нелепостями. Моя работа состоит в том, чтобы отбить их чрезмерные требования и заставить включить здравый смысл. Еще одно золотое правило: ничего не писать, не оставлять возмущенных сообщений на автоответчике, вообще никаких угроз. Позвони своей подруге. Или в отель. Собери сумку. Настаивай на том, чтобы завтра провести время с малышом, пока она будет заниматься детоксикацией свыше. Потом убирайся оттуда к черту… и позвони мне завтра.

Прежде чем повесить трубку, я поблагодарил Горди за остроумное напутствие в столь мрачный момент.

– Мы не позволим мадам разорить тебя. Но и тебе не позволим вешать нос.

Закончив разговор, я сразу же позвонил Фиби. Удача была на моей стороне. Фиби сняла трубку после третьего гудка. Я в красках обрисовал ей последние события. И спросил, стерпит ли она мой временный переезд к ней.

– Приезжай немедленно.

Я нашел чемодан. И портплед для костюма. За пятнадцать минут я собрал одежду на неделю. Затем схватил свое пальто и сложил все у двери. После чего прошел в детскую. Итан продолжал безудержно плакать.

– Он не в настроении, – сказал я.

– Он всю неделю не в настроении. Но сегодня ему особенно плохо. Он явно чувствует волны жестокости между нами.

– Перестань отрабатывать на мне новую психологию поведения.

– Дети чувствуют вибрации взрослых. Тем более глухой ребенок. И он слышит всю злость между нами.

– Но при чем тут жестокость?

– Эмоциональная жестокость. Например, обвинять меня в том, что я прячу водку.

– Хорошо, те фотографии твоего тайника с бутылками были подставой. И причина, по которой ты теперь новообращенный член общества анонимных алкоголиков, не имеет ничего общего с проблемой пьянства. Ты просто проводишь исследование городских пороков для моноспектакля по роману Дороти Паркер.

– Ты путаешь меня со своей дамой-драматургом. В чьи объятия, полагаю, сейчас и бежишь.

– Потому что ты меня выгоняешь.

– Тогда останься.

– Ты это серьезно?

– Нет.