Послеполуденная Изабель Кеннеди Дуглас
– Я так виновата, так виновата.
– Ладно, проехали.
– Ты слишком хороший. Я тебя не заслуживаю. Я люблю тебя, Сэм.
– И я тебя.
Но я все равно собирался встретиться с Изабель в час пополудни.
Я решил одеться подобающе для «Ритца». Прошлым летом Ребекка водила меня на шопинг в «Брукс Бразерс» за всесезонным костюмом. Мы выбрали темно-синий. В тонкую полоску, с широкими лацканами. Она также настояла, чтобы я купил три бледно-голубые рубашки и полосатый галстук, сказав, что, если я хочу играть в корпоративной юридической команде, мне придется облачиться в униформу.
Почему я надел это сейчас? Отчасти потому, что в то время в баре и ресторане отеля «Ритц» существовал строгий дресс-код: галстук и пиджак. Но мой выбор определяла и другая причина. Я хотел, чтобы Изабель знала: забудь тот фальшиво-богемный образ, в котором я щеголял в Париже… Теперь я юрист (или без пяти минут юрист). Если что, я бы добавил, что эту одежду выбирала для меня моя невеста, и в таком прикиде я чувствую себя очень уютно (что, положа руку на сердце, было полуправдой).
Было холодное декабрьское утро. Я доехал по красной линии сабвея через реку до станции Парк-стрит. В запасе у меня оставалось не так много времени, и я пошел пешком через парк Бостон-Коммон, когда с неба посыпался легкий снег. Но это никак не повлияло на досаду и тревогу, что поселились во мне.
Я прибыл на пять минут раньше условленного времени. Но она уже была там. В угловой кабинке. С зажженной сигаретой. На столе перед ней лежали блокнот, авторучка и несколько страниц рукописи. Одета она была в простую черную водолазку и черную кожаную юбку. Я заметил, что она уже не выглядит изможденной, как после депрессии. Распущенные рыжие волосы ниспадали на плечи. Она не видела, как я вошел, что позволило мне остановиться шагах в десяти от нее и впитать ее образ. Осанку, сдержанную красоту. Необыкновенное сияние, которое привлекло мое внимание в том книжном магазине на бульваре Сен-Жермен, где мы познакомились. Я почувствовал, как во мне поднимается что-то такое же невероятное, как и тревожное: любовь. Ощущение, что это и есть та судьба, о которой я так мечтал. Даже если догадывался, что уже слишком опоздал с ее осуществлением. Из-за множества очевидных смягчающих обстоятельств.
Она оторвала взгляд от своих бумаг. Увидела, как я рассматриваю ее. Я подошел к ней. Она протянула мне обе руки. Я взял их в ладони.
Она крепче сжала мои руки, когда я привлек ее к себе и поцеловал в обе щеки – la franaise96. Я переплел наши пальцы.
– Я так рада тебя видеть, – прошептала она.
Мы сели за столик. Она снова потянулась к моей руке. Я взял ее ладонь. На мгновение воцарилось молчание, когда мы просто смотрели друг на друга. Но я быстро пришел в себя.
– Что привело тебя в Бостон?
– Мой муж. Он выступает на межбанковской конференции, которая проходит здесь в течение двух дней. Мы всего на четыре ночи в Бостоне. Я не люблю надолго оставлять Эмили…
– А как Эмили?
– Ей уже второй год. Любовь всей моей жизни.
– Я рад за тебя. И рад видеть, что ты, кажется, в лучшей форме.
Она потянулась к пачке сигарет. Предложила мне, я не отказался.
– Настоящая французская сигарета. – Я почувствовал, как зашумело в голове.
– Я пытаюсь сократить курение, – сказала она. – Но все без толку.
– У каждого из нас свои способы пережить ночь.
– И какой у тебя, Сэмюэль?
– Работа.
– Как твоя учеба?
– Даже не верится, что все закончится через несколько месяцев. И тогда я стану дипломированным специалистом.
– А скажи мне, как поживает твоя возлюбленная? – Ее тон был сама любезность. Ни намека на злость.
– У Ребекки все в полном порядке. Она должна быть здесь в пятницу.
– Тогда нам повезло, что мы уезжаем завтра вечером.
– Почему ты связалась со мной вчера?
– Ты имеешь в виду, почему я этого не сделала, когда приехала в воскресенье днем? Потому что твое последнее письмо было довольно определенным, и я боялась, что, если объявлюсь, ты прогонишь меня… или вообще не ответишь.
– Но потом…
– Но потом… вчера утром я долго бродила по Гарвард-сквер. Прошла через прекрасный кампус. Мимо юридической школы. Надеясь вопреки всему, что наши пути пересекутся. Знаю, мечта абсурдная. Но она так перекликалась со многими желаниями. Именно тогда я увидела офис «Вестерн Юнион» и решила попытать удачи с телеграммой. – Она взяла меня за руку. – Сэмюэль. Что, если бы я была готова рискнуть и жить с тобой здесь, в Штатах?
– Ты серьезно?
– Я бы не говорила о таких вещах, если бы не была настроена серьезно.
– И что ты предлагаешь? Приехать сюда с Эмили, в мою комнату в общежитии… на все про все двести квадратных футов…97
– Я подумывала о Нью-Йорке. Когда ты закончишь учебу через несколько месяцев. Мы могли бы снять квартиру. И да, Эмили будет со мной. Но ты начнешь работать. И у меня в Нью-Йорке есть друзья, которые работают на «Альянс Франсез»98, они сказали мне, что я могла бы преподавать неполный рабочий день. Говорю тебе: я готова попробовать жить с тобой.
– И что же вдруг повлияло на твое решение «попробовать» совершенно новую жизнь со мной?
Она встретилась со мной взглядом.
– Страх.
– Что за страх?
– Не рискнуть. Продолжать осторожничать. Проснуться через десять лет, когда мне стукнет пятьдесят, и поймать себя на мысли: почему я не поступила так, как мне всегда подсказывало мое сердце?
Долгое молчание. Вон оно, чего так хотела какая-то часть меня. И все же другая моя часть пришла в ужас. Потому что я попытался представить себе, потяну ли я такую жизнь. Жизнь с этой женщиной, внезапно вырванной из ее роскошной парижской зоны комфорта. Совместная жизнь в маленькой квартирке. Переезд с ребенком. И потом – да, теперь я соображал быстро, – если бы я захотел ребенка от Изабель… да, мне хотелось иметь детей, теоретически, во всяком случае… но не сразу… но, если бы я действительно захотел ребенка… Изабель сейчас тридцать восемь… с ребенком пришлось бы поторопиться. Неужели я действительно хотел вот так сразу взвалить на себя столь огромную ответственность? Загнать себя в угол, откуда нелегко выбраться?
Она крепче сжала мою руку. Я не отстранился. Я смотрел на нее. Снова думая: она за гранью красоты. И вот теперь она говорит мне все, что я так долго мечтал услышать… и как часто такое случается в жизни? Я думал и о Ребекке. О предсказуемости нашего с ней будущего. О том, как много у нас общего. Как все, что я услышал от Изабель, кажется слишком внезапным, слишком стремительным. Но каково же искушение!
– Ты дала мне много поводов для размышлений, – сказал я.
– Не думай. Действуй. Начиная прямо сейчас. Комната наверху свободна.
Я зажмурился, убеждая себя: не стоит пересекать эту черту. Если ты сейчас уйдешь, то унесешь с собой груз сожалений. Но пожалеешь не меньше, если поднимешься с ней наверх.
Что такое верность? Может ли она дать трещину в одно мгновение? И что станет с моей верностью после того, как я выберусь из постели Изабель, облачусь в костюм и всего через два дня предстану перед женщиной, которую заверял в своей любви, и делал это искренне.
А может, я слишком много всего надумывал. Выискивал аргументы с обеих сторон. Пытаясь найти рациональное объяснение тому, что хотел сделать, и в то же время сталкиваясь с доводами здравого смысла.
– Я хочу тебя, Сэмюэль. Теперь я это знаю. Но это решение для будущего. А мы с тобой здесь и сейчас. Пойдем со мной наверх.
В религиозном трактате это было бы моментом искушения дьяволом. Или, наоборот, обращением Павла по дороге в Дамаск. Судьбоносным моральным решением. Изначальным выбором.
Все ищут подтекст в такие критические моменты. Я ступил на этот темный путь предательства отношений, потому что… (вставляйте любые самооправдания). Или: Я остановил себя, отвергнув столь желанный секс на стороне, потому что знал… (далее следуют очевидные банальности бойскаутских панегириков).
Правда в том, что любой выбор несет с собой определенную степень сожаления и даже горя. Нам говорят, что мы должны посвятить себя и хранить верность одному-единственному человеку. Точно так же мы ждем ответной преданности от того, с кем решили строить свою жизнь. Но, если быть честными с самими собой, все мы раздираемы противоречиями… особенно когда речь заходит о делах интимных.
И в тот момент созрело решение: если я захлопну дверь перед Изабель, что получу взамен… кроме нескончаемого сожаления о том, что пропустил столь важный миг страсти?
Она знала, о чем я думаю. Потому что наклонилась ко мне и прошептала:
– Свобода – это самая тяжелая ноша.
Она быстро достала из сумки ключ и подтолкнула его ко мне по поверхности столика между нами.
– Номер 706, – только и вымолвила она. А я смотрел, как покачиваются ее узкие бедра под обтягивающей кожаной юбкой, когда она пересекла бар и прошла в лобби отеля.
Я бросил взгляд на часы. За окном уже вовсю кружил снег. В голове пронеслось: она хочет связать свою жизнь со мной. Все, чего я желал… теперь осуществимо. Хотя я знал и другое: нарисованная ею картинка пугает меня до чертиков. Как возможно такое, что, получив вожделенное, мы начинаем бояться того, что на самом деле придется проживать жизнь, которая сопровождает предполагаемое исполнение мечты?
Я встал.
Лифтер был одет в синюю униформу образца 1930-х годов с маленькой жесткой фуражкой, что делало его похожим на албанского беженца из военных моряков. Он заметил у меня в руке ключ от номера и без вопросов сопроводил меня на седьмой этаж. Комната 706 находилась в конце коридора. Я постучал в дверь.
– Сэмюэль. Входи.
Я зашел. Тяжелые красные бархатные шторы опущены. Все лампы погашены. Только пламя свечи освещало комнату. Массивная кровать. Красное бархатное покрывало. Наполовину откинутое. Изабель. Обнаженная. В облаке разметанных волос.
– Скорее, – сказала она.
Я уже сбрасывал пиджак на пол, скидывал тяжелые черные ботинки, на ходу теряя брюки в тонкую полоску, накрахмаленную рубашку и галстук, боксерские трусы. Падая в объятия Изабель. Утопая в ее теплом теле. Она тут же обхватила меня ногами. Толкнула на матрас. Ее губы впились в мой рот. Надо мной раскинулись ее ноги. Рукой направляя меня внутрь, она прошептала:
– Я хочу тебя немедленно.
И она сразу же овладела мной, ее тело взорвалось дрожью, наваливаясь на меня. Я проскальзывал глубоко в нее. Она застонала, когда я схватил ее за ноги и толкнулся вверх. Остановился, пока она раскачивалась взад и вперед, и ее стоны становились все громче. Я приподнялся для поцелуя, погружаясь пальцами в бездну ее роскошных волос. Теперь двигаясь вверх и вниз в унисон с ней. Ее возбуждение нарастало. Как же хорошо мы чувствовали друг друга в такие интимные моменты. Какое невероятное взаимопонимание. Заниматься любовью, настолько сплетаясь телами и душами, – это и есть высшая форма единения.
Когда оргазм сотряс ее тело, она оторвала мою руку от клитора и укусила меня за указательный палец. После чего перевернула меня, закинула ноги мне на спину, взяла мое лицо в ладони и заглянула в глаза так глубоко, как умела только она.
– Je t’adore99, – прошептала она.
– Je t’adore, – сказал я в ответ.
Мы не торопились. Я так остро ощущал тепло, окутывающее нас. Ее уютное лоно. Ее направляющие движения. Совпадение наших ритмов. Она позволила закинуть ее ноги мне на плечи, чтобы я мог еще глубже войти в нее.
Я потерял счет времени. Похоронил все мысли о жизни за пределами этой комнаты, этой кровати. Я сдерживался так долго, как только мог. А потом внезапно все взорвалось. Я обнаружил, что рухнул на ее плечо, охваченный дрожью, и рыдание застряло в горле.
Почти сразу же Изабель перевернула нас, ее лицо снова нависало надо мной, и в глазах горел дикий огонь страсти.
– Мы, – произнесла она. – Мы.
Мы сцепились взглядами и застыли, не отпуская друг друга. И я невольно подумал: бывают моменты, когда завесы сомнений и сложностей падают, и открывается эйфория восторга. Когда связь, такая простая, но глубокая, ошеломляет своей эротической мощью.
Потом мы очень долго молчали. Крепко обнимая друг друга, омытые следами нашей близости. И так же беззвучно между нами начала просачиваться печаль. Чудо пережитых вместе мгновений страсти и невысказанное признание того, что ни с кем другим такого не было, омрачалось осознанием: завтра она снова исчезнет по ту сторону Атлантики. С мужем. В своей безмерно цивилизованной жизни в Городе Света. А днем позже Ребекка прикатит ночным поездом из Нью-Йорка, и мы вместе выпьем по бокалу-другому красного вина, ляжем в постель, за несколько минут доставим друг другу удовольствие и заснем до утра; а там проснемся, обсудим, где позавтракать, и вероятность в последнюю минуту получить места для студентов на концерт Бостонского симфонического оркестра. А потом мы сходим куда-нибудь на вкусный бранч. Побродим по книжным магазинам. Посмотрим старый фильм в The Brattle или Orson Welles. Перейдем на другой берег реки Чарльз. Поужинаем в Чайнатауне. И послушаем, как Одзава100 дирижирует фантастическим Бостонским симфоническим оркестром. После чего вернемся в мою комнату в общаге, на большую кровать, которую покупали вместе, и снова предадимся любви, чтобы заснуть через пятнадцать минут, и я скажу себе: как прелестно и изысканно мы провели день. И какая она прелестная изысканная женщина, и как здорово, что я сделал правильный выбор.
– Я не хочу тебя отпускать, – сказала Изабель.
– Это всегда была моя реприза, – заметил я.
– Теперь и моя тоже.
Указательным пальцем правой руки она очертила контур моего лица.
– Ты можешь провести здесь вторую половину дня?
– У меня семинар в четыре, и именно этот я не могу пропустить, если только не хочу попасть в черный список моего профессора.
– Понимаю, работа есть работа.
– Но я мог бы вернуться сюда завтра в полдень.
– К этому времени мы уже должны освободить номер.
– Тогда приходи ко мне.
– Шарль договорился с кем-то, чтобы нас отвезли в Салем, посмотреть, где судили и сжигали ведьм.
– Отмени и приезжай ко мне.
– Там будет еще и заключительный обед, где мое присутствие обязательно. Поверь мне, как только ты подтвердил, что сможешь встретиться со мной сегодня, я тщательно изучила все возможные лазейки. Но Шарль четко дал знать: я должна быть на этом мероприятии. Он редко просит меня о чем-либо.
– А не могла бы ты прийти сегодня вечером?
– Мы собираемся на симфонический концерт в восемь вечера, это часть программы конференции. Шарль спешит из аэропорта, чтобы успеть туда, а мне нужно играть роль жены на предконцертном приеме.
Долгая пауза, когда на меня обрушилась реальность: другого времени у меня с Изабель не будет.
Как всегда, она все прочитала в моих глазах.
– Я не думала, что ты захочешь снова увидеть меня.
– Одна моя половина не хотела… потому что слишком больно. Знать, что ты недосягаема.
– А теперь все иначе.
– Но ты все равно не свободна ни сегодня вечером, ни завтра.
– И ты еще не принял решения. А я не настолько безумна, чтобы ожидать от тебя скоропалительного ответа. Я знаю, это очень непросто. Для нас обоих. Поэтому… время, размышление, осознание.
Почему я подумал тогда: или все же нарушим правила игры, и к черту осторожность? Давай ухватимся за эту сумасшедшую чудесную возможность совместного будущего.
Но этот кураж сопровождала другая мысль:
Покажи мне свою настоящую решимость, проигнорировав завтра одно из своих супружеских обязательств. Докажи свою новую верность мне…
– Если бы только я смог снова увидеть тебя, пока ты здесь…
Изабель напряглась. Она сразу поняла подтекст.
– А если не сможешь, то подумаешь: на самом деле она не настолько предана нам?
– Я этого не говорил.
– Но это подразумевается.
– Подразумевается вот что: я люблю тебя. И это чувство пришло из пресловутого ниоткуда. Фантастическое и головокружительное. И я хочу тебя больше всего на свете.
– Так я твоя. Просто не сегодня вечером и не завтра. Скажи только слово – и я буду здесь.
Я крепче обнял ее.
– Мир только что перевернулся с ног на голову.
– И как часто это происходит к лучшему?
Часы показывали уже половину третьего. Мне требовался час, чтобы пересечь весь город, добраться до Кембриджа, вернуться к себе, переодеться и пройти пешком десять минут от общежития до места семинара.
– У нас есть полчаса, – объявил я.
– У меня есть идея, как мы их проведем.
Все оставшееся время мы не отрывали друг от друга глаз, за исключением тех моментов, когда удовольствие становилось чрезмерным, и тогда она зажмуривалась и прижималась ко мне с желанием и потребностью, которые я чувствовал и в прошлом, но теперь, после всех ее заявлений, это ощущалось еще острее. Содрогнувшись в оргазме, она уткнулась головой мне в плечо и зарыдала.
– Будет невыносимо лечь в эту постель без тебя сегодня ночью.
– Приходи ко мне после приема. Я живу в десяти минутах езды на такси от концертного зала, прямо через мост.
– У нас с Шарлем правило. Мы никогда не делаем ничего, что могло бы поставить другого в неловкое положение.
– Но, если ты собираешься уйти от него…
– Я слишком уважаю его, чтобы говорить с ним об этом здесь. Когда он в круговерти бизнеса и ему нужно сосредоточиться и показать миру свой безупречный публичный имидж. Все это может подождать до Парижа. К тому же мы никогда не обсуждаем моих любовников.
Любовников. Во множественном числе. Мы никогда еще не сталкивались с этой темой – меня не тянуло в те закоулки, где живет ревность, чудище с зелеными глазами.
Но теперь…
Теперь я услышал собственный голос:
– А за то время, что мы были в разлуке, после того как ты пережила депрессию, у тебя был кто-то еще?
Она потянулась за сигаретами к прикроватной тумбочке. Похоже, я задал неправильный вопрос.
– Почему это имеет значение здесь и сейчас?
– Стало быть, ты с кем-то встречалась.
– Как и ты.
– Но есть разница. Ты замужем, я свободен. Я хотел тебя. И не мог добиться. Потому что у тебя семья. Естественно, я не мог не отреагировать на романтический интерес ко мне со стороны кого-то другого.
Она закурила, яростно затягиваясь сигаретой.
– Не разыгрывай из себя наивного мальчишку, Сэмюэль. У всех нас есть потребности. Секс – одна из важнейших, как тебе известно. А секс ради секса отличается от секса как выражения любви. То, что у нас с тобой, – это любовь. Как в очередной раз показал сегодняшний день.
Долгое молчание. Я вдруг почувствовал, как меня захлестнуло странное чувство вины. Чувство вины, усиленное замешательством. Изабель только что призналась, что делила постель с кем-то еще, пока меня не было рядом. Будет ли это всего лишь вопросом времени, когда она найдет мужчину в Нью-Йорке после того, как устроит свою жизнь со мной?
Неужели она хотела сказать мне: все эти клятвы в любви основаны на понимании того, что верность – субстанция подвижная? И страсть к одному-единственному неизбежно улетучится?
– Мне пора, – сказал я, вставая с кровати и собирая свою одежду.
– Теперь ты злишься.
– Просто пытаюсь переварить…
– Переварить! Переварить! Эта твоя ультраамериканская потребность в ответах! Пытаешься разобраться во всем этом – в тайнах плоти, желания, в том, что значит быть парой, какие безграничные возможности это открывает и какие глубокие ограничения накладывает. Ты хочешь ясности посреди человеческих противоречий. Но ты просто найдешь еще больше несоответствий. И чем раньше ты это поймешь, тем быстрее осознаешь, что верность себе означает, что ты вполне можешь дарить любовь другим.
– Верность означает простую вещь: быть честным по отношению к тому, кому ты обещал непоколебимость. Чего я не сумел сегодня.
– Но был ли ты честен с собой?
У кровати зазвонил телефон. Изабель потянулась к трубке, ответила на звонок и, услышав голос на том конце провода, сразу же углубилась в разговор:
– Oui, cherie. Dis-moi. Comment je peux t’aider ?101
Он. Шарль.
Я закончил одеваться. Нашел блокнот на другой прикроватной тумбочке и черкнул несколько строк:
Пожалуйста, приходи ко мне вечером. Вот мой адрес. И номер телефона консьержа внизу. Он принимает сообщения. Я буду ждать тебя после концерта. Je t’aime.
Изабель смотрела, как я пишу записку и оставляю блокнот на кровати лицевой стороной вниз. Я посмотрел на часы: 3:05. Время поджимало, мне следовало мчаться во весь опор. Изабель все еще была погружена в разговор с мужем, явно обсуждая какую-то срочную проблему, поскольку делала множество пометок в своем гостиничном блокноте. Я постучал по циферблату часов, намекая на то, что мне пора бежать. Она подняла свободную руку в жесте отчаяния… показывая, что просто не может прервать разговор. Я подошел к ней. Запустил левую руку в ее роскошные рыжие волосы. Притянул ее к себе, заставляя отнять телефон от уха, и накрыл ее рот крепким поцелуем. Она отвечала на мой поцелуй секунд десять, когда услышала в трубке голос своего мужа:
– Chrie, t’es l?102
Это заставило ее отстраниться от меня и вернуться к мужчине на другом конце линии.
– Oui, mon amour103…
Я стоял столбом. Гадая, что делать дальше, кроме как уходить.
Изабель снова жестом показала: обстоятельства выше меня. Затем одними губами произнесла: je t’aime.
Я подтвердил эти слова кивком. И ушел.
Четыре часа спустя, вернувшись в свою комнату, опустошенный после семинара и событий дня, я обнаружил под дверью телеграмму, ожидавшую меня.
Любовь моя, мне так жаль, что я была занята другими делами, когда тебе пришлось уходить. Я просто не могу прийти сегодня вечером. Это невозможно. Но возможно все то, что я обещала тебе вчера. Пожалуйста, напиши мне в Париж, скажи «да», и мы начнем строить серьезные планы. Je t’aime…
Я увидел, что телеграмма отправлена из офиса «Вестерн Юнион» на Бойлстон-стрит, недалеко от отеля. Изабель заметала следы, не рискуя вести любовную переписку из «Ритца» за деньги своего мужа.
Ночь выдалась зверски холодной, и после некоторого перерыва снова пошел снег. Прежде чем я покинул общежитие, надев парку, чтобы защититься от холода, местная радиостанция NPR на моем транзисторе сообщила о высокой вероятности того, что, в случае усиления снегопада, завтра аэропорт может быть закрыт. Мой счетчик романтических ожиданий зашкалил. Рейс Изабель будет задержан. Концерт отменят. Она позвонит мне или телеграфирует. Придумает предлог, чтобы отлучиться на несколько часов. Завтра мы будем лежать на моей большой кровати. В пятницу, до приезда Ребекки, у меня будет время сменить простыни и попрактиковаться в искусстве наведения порядка в голове. Или, если случится так, что после еще нескольких часов в объятиях Изабель я буду убежден, что это действительно судьба, и мне нужно следовать за ней, я все расскажу Ребекке; выдержу ее гнев и яростные упреки, соглашусь с тем, что я ничтожество, не понимаю, что разрушаю замечательную жизнь с замечательной женщиной, которая всегда будет рядом несмотря ни на что. Она скажет, что я гоняюсь за химерой, возможной лишь на арене двухчасовых вспышек тайной страсти. Она скажет, что я продержусь три недели в быту с моей французской фантазией и ее очень реальным ребенком… и мои попытки построить карьеру в юридической фирме столкнутся с недосыпом из-за ребенка, причем чужого… и «блеск сойдет с вашего романтического дерьма чертовски быстро, Мистер Подросток». Она скажет, что я поворачиваюсь спиной к нью-йоркской жизни, уже сложившейся для меня, и к женщине, которая принимает мои причуды и недостатки так же, как я принимаю ее; пусть эта женщина и не сверхчувственная, но любит секс и отдается мне каждую ночь, хотя и торопливо, но всегда с интересом. Это женщина из моего мира, она говорит со мной на одном языке и понимает меня.
Но имеет ли смысл эта погоня за фантазией о недостижимом; за женщиной, которая держала тебя на расстоянии, а теперь внезапно изменила траекторию… и, возможно, по прихоти. Или, может, с похмелья после той ужасной депрессии, которую только что пережила. И есть ли у тебя хоть малейшее представление о том, во что превратится повседневная жизнь с ней? Другое дело – Ребекка, с кем ты прекрасно уживаешься в вашем квазисоюзе на протяжении уже почти шести месяцев.
Нет, давай-ка, брось все это ради мечты о том, что до сих пор ускользало от тебя. Стреляй себе в ногу из пулемета, дважды останавливаясь для перезарядки…
Все эти грезы смешались, как в водовороте, пока я застегивал молнию на пуховике и обматывал шею шарфом. Момент головокружительной истины. Мне пришлось сесть на кровать и ухватиться за пружинный каркас, как будто этот символ супружества с Ребеккой был балластом для устойчивости в иллюзорном плавании.
Я заставил себя подняться и выйти в ночную морозную ночь Новой Англии, когда вдруг поймал себя на мысли: похоже, долгожданное свидание с Изабель открыло тебе глаза, и ты смог увидеть огромную ценность того, что имеешь с Ребеккой. Да, пожалуй, у меня получится примирить все, что произошло, с осознанием того, что – и тут вступает в игру самооправдание – возвращение в постель к Изабель, в свою очередь, убедило меня в правильности решения отныне полностью посвятить себя исключительно Ребекке.
Как это классически по-американски: добродетель рождается проступком. Искупление, любезно дарованное нечистой совестью.
Тревога – это головокружение от свободы.
Опять эта фраза.
Она преследовала меня на протяжении почти всей ночи.
Вместе с другими мыслями:
В стабильности есть свобода. Уверенность в точном осознании того, во что ты ввязываешься и почему.
Но знаем ли мы когда-нибудь, во что на самом деле ввязываемся? Предвидим ли траекторию истории, в которую вступаем, когда делаем выбор, направляющий нашу жизнь совсем по другому пути. Даже несмотря на то, что сама природа супружества предполагает веру в то, что вы вместе инвестируете в то будущее, где возможно счастье.
В ту ночь я опять плохо спал. Наутро Бостон действительно был полностью закрыт из-за продолжающегося снегопада. Все рейсы были отменены, как и лекции в школе. Я провел день, пересматривая эссе и занимаясь тематическими исследованиями. И все это время ждал телефонного звонка, который мог бы изменить план действий, готовый к запуску. Или телеграммы. Или ее появления на моем пороге, что послужило бы сигналом…
Какой знак мне действительно был нужен?
Я уже убедил себя в том, как лучше поступить. Я все продумал. Как и многие из нас, уверенный в правильности своих мыслей. В то время как в большинстве случаев это просто попытки укротить внутренний страх.
И все же позже я не раз задавался вопросом, как бы все сложилось, если бы Изабель позвонила в тот заснеженный день. Или прошла бы несколько шагов до станции открытого метро Арлингтон, сделала пересадку на Парк-стрит, вышла на Гарвард-сквер и добралась до моего общежития. Действие посылает нас в одну сторону. Бездействие – в другую. Но в конце концов мы сами делаем выбор вслед за выбором, сделанным другими. Точно так же, как они делают выбор, основываясь на сигналах, которые получают от нас. Или не получают.
Так что я прождал весь день. И не получил ни одного сигнала.
Я снова плохо спал.
На следующее утро я купил в местном магазинчике открытку с портретом Т. С. Элиота. Под фотографией великого поэта, сделанной в конце жизни, была помещена цитата из его поэмы «Полые люди»:
Между движением и действием падает тень.
На обороте я написал адрес Изабель в Париже. И это сообщение:
Я женюсь на Ребекке. Je t’aime…
Две противоречивые мысли в одной строчке.
Разве не так мы чаще всего разыгрываем свои карты? Даже если держим их подальше от чужих глаз?
Я купил марку авиапочты. Бросил открытку в почтовый ящик. Я знал, что на этот раз ответа не последует.
Я ошибался.
Весточку от Изабель я все-таки получил.
Семь лет спустя.
Глава четвертая
Семь лет.
Я окончил юридическую школу.
Переехал в Нью-Йорк.
Поселился в квартире Ребекки.
Получил должность в фирме «Ларссон, Стейнхардт и Шульман».
Умер мой отец. Рак поджелудочной железы. Такая же быстрая и безжалостная смерть, как у моей матери. Мы мало общались с отцом в течение многих лет. Он держался на почтительном расстоянии от меня, я уверен, с подачи моей мачехи Дороти. Я принял это нейтральное отчуждение, но все равно сообщал ему новости о себе – письмами два раза в месяц. Он отвечал без промедения, выдерживая тон дружелюбный, информативный, отстраненный. Мы проводили ежегодный уикэнд в его доме в Индиане, когда Дороти уезжала из города. Дороти позвонила мне наутро после того, как рак забрал его жизнь, и сказала, что он ушел быстро. Я не купился на это заявление и мог бы потребовать у мачехи объяснений, почему она не дала мне знать, что дни его сочтены. Но я решил не заводить этот разговор и полетел в Индиану. Я сидел рядом с его холодным телом, лежащим в открытом гробу в местном похоронном бюро. Я пошел на похороны и сохранял самообладание, когда баптистский священник рассказывал о том, каким образцовым он был отцом и как гордился моими достижениями. Я сильно закусил губу, наблюдая, как гроб опускают в землю Среднего Запада. На полпути обратно в Индианаполис и аэропорт в арендованной машине я съехал на обочину пустынного двухполосного шоссе, вышел в кукурузные поля, прислонился к капоту хэтчбека «форд» и несколько минут плакал, как потерянный ребенок, которым и вправду себя чувствовал. Затем я снова сел за руль и уехал. Думая: мы так часто оплакиваем то, чего ожидали, но не получили, и печальную историю, теперь законченную, траекторию которой уже нельзя изменить.
Через два месяца после того, как мой отец ушел в вечность, мы с Ребеккой поженились.
Она хотела традиционную свадьбу, хотя и скромную. У нас была именно такая свадьба с сотней гостей. Мы отправились в свадебное путешествие на Амальфитанское побережье Италии. Эпический мир. Древность. Захватывающие виды. Настоящий отрыв от мира. Занятия любовью два раза в день. Прекрасная легкость вместе. Три последних дня в Риме. Я тотчас захотел переехать туда.
– Он напоминает тебе Париж? – спросила Ребекка, когда мы шли рука об руку по Трастевере.
– Я бы с удовольствием показал тебе Париж, – ответил я.
– Давай подождем несколько лет, – заявила Ребекка.
Я стал нью-йоркцем. Мне очень нравилось быть жителем Нью-Йорка. Маниакальные ритмы города, его нерв, сосуществование богатства и бедности в кварталах по соседству, восхитительно высокомерная вера в собственную исключительность как города-государства, несколько выходящего за рамки эстетических представлений остальной части страны, – я принимал все и купался в этом. Как и Ребекку, меня мало интересовала нью-йоркская социальная игра «Как важно быть крутым». Когда наступали выходные, мы посещали маленькие кинотеатры, камерные театры, джаз-клубы, книжные магазины. У нас расширялся круг друзей, куда входили в основном молодые пары профессионалов вроде нас, многие из них рожали детей и сопротивлялись искушению «бегства белых»104 в пригороды. Мы с Ребеккой снова говорили о том, что, когда у нас наконец появятся дети, мы тоже останемся на грязных улицах Манхэттена. Ухоженный, белый мир Вестчестера и Коннектикута никогда не станет нашей семейной судьбой.
Наш брак складывался просто замечательно, потому что мы оба были настолько занятыми и разносторонне активными, что будни казались классическим примером вечного движения. Мы были предельно сосредоточенными и целеустремленными, что соответствовало не только нашим юридическим мирам, но и духу гиперконкурентных времен. Секс между понедельником и пятницей стал редким событием. В выходные мы посвящали интимной близости по крайней мере одно утро и один вечер, правда, сколько я ни пытался замедлить темп и растянуть удовольствие, секс никогда не длился дольше, чем обычные четверть часа.
– Ты хочешь слишком много излишеств, – жаловалась Ребекка, когда я пробовал возразить, что не нужно экономить время на занятиях любовью. – Мне нравится, когда все коротко и жестко, и ты же не станешь отрицать, что со мной ты доходишь до оргазма, как скоростной поезд. И, кстати, дважды на прошлой неделе, будучи совершенно измотанной, я все равно согласилась трахнуть тебя во вторник вечером и в пятницу утром… и этот утренний трах был после четырех часов сна.
Я говорил себе: не обращай внимания на такие упреки. Когда нам удавалось вырваться из Sturm und Drang105 юридической жизни, с ее потогонной системой сверхурочных, вечным поиском новых клиентов, постоянным общением, необходимостью побеждать любой ценой, мы находили утешение в культуре и друг в друге. Ребекка уже около года знала, что ее звезда в фирме закатывается. Особенно после того, как судебный процесс по коллективному иску прошел для нее крайне неудачно. Открытое и закрытое дело о преступной халатности в отношении какого-то школьника, который убил свою подружку, находясь за рулем в нетрезвом состоянии. Родители погибшей судились с его супербогатой семьей на миллионы. Но адвокат парнишки раскопал тот факт, что девушка, восемнадцатилетняя Саманта, сама была арестована за вождение в наркотическом опьянении за десять дней до той смертельной аварии. Похоже, ее отец, крупная шишка с Уолл-стрит, снял обвинения, провернув тайную сделку с копами, задержавшими девушку в Маунт-Киско (очень крутом пригородном анклаве менее чем в часе езды к северу от города). Адвокат обвиняемого безжалостно использовал эту информацию во время слушания, утверждая, что девушка сама нарывалась на неприятности… включая то, что села в машину пьяного бойфренда. Судья закрыл дело. Хотя отец девушки был виноват в том, что не рассказал Ребекке об этом инциденте, старейшины адвокатской конторы все равно обвинили ее в некомпетентности. Они указывали на то, что она уделила недостаточно внимания расследованию дела и теперь выставила их практику в плохом свете. Ребекке дали понять, что отныне ее шансы стать партнером в фирме даже не рассматриваются.
Я был (надеюсь) примерным мужем, опорой и поддержкой, когда Ребекка вошла в штопор после такого удара. Всего полтора года назад она была абсолютно уверена в скором назначении партнером и теперь погрузилась в то, что можно описать как семь стадий переживания горя по модели Кюблер-Росс106 – с начальной стадией отрицания, затмевающей все остальное. Когда реальность ужалила по-настоящему и она обнаружила, что после тридцати ох как непросто получить новую работу в ультраконкурентном нью-йоркском юридическом мире, где прошлая неудача ложится несмываемым пятном в послужном списке, Ребекка начала входить в стадию «ярости». Поскольку я был самым близким ей человеком и к тому же быстро стал партнером в своей фирме, последовал период (он длился около восьми месяцев), когда у нее все чаще случались эти вспышки. Не то чтобы она выливала на меня ушаты дерьма. Но всем остальным доставалось по полной. Припоминались все разочарования ее жизни. Мол, она тоже блестящий юрист, и просто чертовски несправедливо, что я получил повышение, а ей показали кукиш. Конечно, я полностью с ней соглашался. Точно так же, как осторожно навел справки, потянул за несколько закулисных ниточек и порекомендовал ее в другую фирму, не такую крупную и престижную, но все же весьма уважаемую, с солидным багажом дел в сфере социальной справедливости. Из того, что я знал о партнерах фирмы, мне казалось, они найдут Ребекку подходящей кандидатурой. Была только одна проблема: должность не предполагала продвижения в партнеры. Ребекке это совсем не понравилось – она рассчитывала, что фирма как нельзя лучше подходит ее прогрессивным взглядам. Когда я посоветовал ей согласиться на эту работу и дальше посмотреть, как сложится, она взорвалась. Посыпались обвинения в том, что я, как выяснилось, хлопотал за нее, и какого черта я выступаю в роли ее гребаного отца, хотя тот был неисправимым хиппи, и…
Вечером после этого скандала я задержался допоздна в офисе, занимаясь делом пожилой женщины, выведенной из списка наследников ее сына за несколько недель до его смерти от лимфомы (в возрасте пятидесяти пяти лет). За этим стояла его жена, и я все еще пытался найти зацепку в измененном завещании (и переписке между женой и адвокатом ее покойного мужа – все эти документы я передал в суд). Мне нужно было найти такой юридический рычаг, который заставил бы эту Леди Макбет обеспечить моей клиентке справедливое содержание (особенно учитывая, что старушке было девяносто и она нуждалась в деньгах, чтобы дожить свои последние годы). Время близилось к полуночи, и я решил, что действительно пора домой. Я встал из-за стола и прошел в просторную туалетную комнату рядом с моим кабинетом. Там я облегчился и ополоснул лицо холодной водой. И вдруг поймал свое отражение в зеркале. Тридцатичетырехлетний адвокат в костюме. Все еще молодой. Немного усталых морщинок вокруг глаз. Ни намека на седину. Никаких серьезных жировых отложений в области живота… но приходилось посещать спортзал пять раз в неделю. Что означало подъем в 5:30 утра, учитывая напряженный график работы по двенадцать – шестнадцать часов в сутки – неизбежная «привилегия» партнера. Я почувствовал мгновенный укол жгучего сожаления. Изабель. Париж. То, что могло бы быть. И жизнь, которую я построил для себя.
Читать бесплатно другие книги:
