Послеполуденная Изабель Кеннеди Дуглас

Шагая на север по Бродвею, я все думал: вот как бывает. В последнюю минуту ты решаешь пойти на двойной сеанс фильмов-нуар, выбираешь определенное место в первом ряду на балконе, закуриваешь претенциозную французскую сигарету и обнаруживаешь позади себя самую болтливую, забавную женщину. Тоже одинокую. К тому же, как выясняется, свободную…

Не это ли называется случайностью: непредвиденная, внезапная, редкая музыка обстоятельств и совпадений, которая может направить все в твоей жизни по совершенно новому пути?

И почему всю дорогу я ловил себя на мысли: она – та женщина, которую я так долго искал? Потому что это было правдой? Потому что я хотел, чтобы это было правдой? Хотя я по-прежнему абсолютно ничего о ней не знал…

На следующий вечер мы поужинали. За столом опять говорили без остановки. В одиннадцать вечера мы отправились слушать Билла Эванса в The Vanguard, и я был настолько сражен его игрой, что мы остались и на следующую сессию, в час ночи. Когда мы вышли на улицу почти в половине третьего ночи, Ребекка потянула меня за рубашку и сказала:

– Если не считать тех двух восхитительных часов фортепиано, мы с тобой болтали без умолку с восьми вечера. И все, что произошло между нами, было не чем иным, как чертовски чудесным. Может, теперь мы исчезнем, chez moi?89

В тот момент я многое мог бы сказать о более чем откровенном стиле общения Ребекки; о том, что ей явно нравилось контролировать ситуацию. Но я был покорен, как это бывает с мужчинами, когда они чувствуют, что желанны. Лестью можно лепить из парня что угодно. Добавьте к этому умный разговор с женщиной – яркой, милой и смешливой, – и как тут не влюбиться? Тем более что она была моей ровесницей, доступной и так же, как и я, жаждала серьезных отношений.

– Давай исчезнем. – Я заключил ее в объятия и подарил наш первый глубокий поцелуй.

Ее квартира находилась в доме без лифта на Восточной 85-й улице, между Лексингтон и Третьей. Маленькая. С безликим декором. Почти стерильная. Но строго организованная. Аккуратная. Ребекка заметила, как я все оглядываю, оцениваю.

– Не суди о книге по обложке, – сказала она, притягивая меня к себе.

– Неужели я настолько прозрачен?

– Абсолютно. Я все вижу.

И мы упали в постель.

Если учесть, что до этого мы выпивали около шести часов подряд, наш первый секс получился овольно-таки небрежным; и угадывалось решительное отсутствие тепла между нами. Взрывная страсть длилась несколько минут, прежде чем Ребекка свалилась с меня, издавая двусмысленный полустон. Когда я очнулся, было уже позднее утро. Я учуял запах кофе. Ребекка вышла из крошечного алькова кухни нагишом, с кофейником в одной руке и двумя чашками в другой.

– Доброе утро. – В ее голосе звучало замешательство, как бывает наутро после бурной ночи. – Я чувствую, что нам нужен итальянский кофеин.

– Я тоже это чувствую.

Она села рядом со мной на кровать. Мы выпили весь кофейник, а потом я затащил ее обратно в постель. Это был секс с похмелья. Утомленный, но взбодренный необходимостью что-то доказать друг другу. Не помню, кто однажды сказал, что история всех интимных отношений пишется в первую неделю; что все признаки грядущих событий появляются в эти первые дни… но из-за головокружительного желания любви мы склонны обходить некоторые самоочевидные истины и окунаться в любовную горячку.

Не то чтобы занятие любовью с Ребеккой было катастрофой. Или, вдаваясь в другую крайность, банальным. И не сказать, чтобы ему не хватало глубины. Ребекка обмолвилась за ужином прошлым вечером, что в свое время была капитаном команды Барнарда по лакроссу; что любит спорт за «соревновательную жесткость».

Соревновательная жесткость.

Пожалуй, так можно описать секс с Ребеккой. Он был бурным, неистовым, иногда диким, иногда просто грубым и на грани. Но, в отличие от плотоядной Шивон, в Ребекке я чувствовал глубокую потребность и столь же сильное одиночество, поэтому с такой готовностью откликнулся на ее свирепость. Потому что в этом отражалось и мое одиночество.

И если занятиям любовью с Изабель была присуща долгая чувственная прелюдия, сдержанная, исследовательская, подводящая к чему-то экстатическому, – здесь это был рок-н-ролл… но с легким привкусом грусти, когда Ребекка уткнулась лицом мне в плечо и дала волю чувствам, тихонько всхлипывая.

Когда я прошептал: «Я могу чем-то помочь?», ее ответ (если смотреть в ретроспективе) был самым красноречивым:

– Никогда не отпускай меня… даже если я слечу с катушек.

– Зачем тебе слетать с катушек?

– Потому что я злейший враг самой себе.

– Звучит зловеще.

Она погладила меня по лицу.

– Нет, если ты поймешь, как со мной обращаться.

Это тоже было очень похоже на Ребекку: никаких попыток скрыть свои темные стороны. Бери или уходи.

Такая прямота опьяняла. Какая-то моя часть хотела совместить наши общие потребности; убеждала меня в том, что мы могли бы как-то вместе подавить отчужденность. Вся эта сумасшедшая уверенность пришла так быстро. Но это тоже была любовь. Порыв к абсолютной вере в то, что эта женщина – воплощение всего, что я искал; что всего за несколько часов, проведенных вместе, мы вместе наткнулись на что-то необыкновенное.

В последующие недели мы проводили почти каждую ночь у нее, так что в конце июня я подал уведомление о прекращении субаренды и перевез свой нехитрый скарб в ее крошечную квартиру.

Вот что я очень скоро узнал о Ребекке.

Она любила утренний секс и, даже если я допоздна работал, будила меня и требовала мгновенного наслаждения. С таким же рвением она занималась любовью по меньшей мере три ранних вечера в неделю, когда приходила домой из офиса и нуждалась в «сексуальном противоядии от банальности рабочего дня».

В ее жизни царил такой же строгий распорядок, как и в сексе. Она одобряла то, как я приспособился к ее мании и следил за тем, чтобы все было на своих местах: полотенца в ванной каждое на своем крючке; бокалы для вина выстроены в ряд по размеру; журналы разложены веером на кофейном столике в определенной последовательности.

Несмотря на перфекционизм в быту, что она с легкостью высмеивала в себе, у нее была восхитительно декадентская сторона: «Давай сходим на четыре фильма в эти выходные… Давай послушаем три джазовые сессии до четырех утра… Давай рванем по барам Нижнего Ист-Сайда». Не меньше она любила бродить по книжным магазинам и водила меня с собой по музыкальным точкам возле Колумбийского университета и на Вэйверли Плейс в поисках джаза на виниле.

Что еще мгновенно привлекало в ней: она с огромным удовольствием приняла свой статус продвинутого жителя Нью-Йорка. И все же считала себя богемой, презирая все, что связано с восхождением по карьерной лестнице. Она была одержима всеми аспектами социальной справедливости и уже пыталась приобщиться к делу о правах гомосексуалов, которое оспаривало бы закон штата Нью-Йорк о налоге на наследство для однополых пар, состоящих в гражданском браке. Точно так же, потрясенная решением Верховного суда поддержать смертную казнь, она со всей страстью вознамерилась возглавить легальную борьбу против несправедливого решения.

Страсть. Ее любимое слово. У нее была огромная страсть ко многому. Особенно, как она говорила мне почти каждый день, ко мне.

Я был лучшим, что когда-либо случалось с ней; именно такого мужчину она всегда мечтала встретить. Мы говорили о том, как обойти очевидные соблазны партнерства; как со временем, возможно, создадим собственную альтернативную фирму: молодую, блистательную, прогрессивную, дальновидную, выигрывающую безнадежные дела. Ох, какие планы мы строили уже после нескольких недель совместной жизни. Ребекка говорила, что всегда хотела иметь детей, но растить мы их будем, поселившись ниже 14-й улицы90, минуя искушение пригородом, куда все еще стремится так много пар. Но мы подождем три или четыре года, пока Ребекке не исполнится тридцать, прежде чем завести детей… К тому времени у нас будет своя юридическая контора, не привязанная ни к какой корпоративной структуре. Мы были полны решимости строить свою профессиональную и личную жизнь совершенно оригинальным и независимым образом.

Планы, планы.

Ребекка любила планы.

Потому что Ребекка нуждалась в порядке. Потому что все в ее жизни до приезда в Нью-Йорк было сплошным беспорядком: оба ученых родителя предпочитали «жить в вечной коммуне», когда дело касалось быта и воспитания детей.

– Мои родители обожали хаос. Мама работала на чердаке; ее крошечный кабинет выглядел так, будто там не убирались лет пять. Она отказывалась от посудомоечной машины; говорила мне с семи лет, что, если я хочу ходить в чистой, отутюженной одежде, мне следует научиться стирать и гладить самой. Отец еще хуже, еще более безалаберный. Мне кажется, они за десять лет не купили ни одной новой шмотки. «Носи, пока не развалится» – таково их кредо. Выращивай овощи в саду и кормись этим. Озаботься созданием собственной компостной кучи. Используй старые газеты вместо туалетной бумаги – зачем вредить деревьям, подтирая ими задницу? Одурманенные ашрамом, они воротили нос от всего, что пахнет деньгами…

– Но очевидно, – заметил я, – что их тяга к социальной справедливости передалась тебе.

– Совершенно верно. Но также и потребность жить организованно и любить красивые вещи. Эту квартиру я беру в субаренду. И ненавижу ее стерильность. Но в прошлом году я отложила семь тысяч долларов. Хочу, чтобы к Новому году на моем счете было еще десять. И у меня пятнадцать тысяч в банке в Омахе – мое наследство от дедушки. Если все сложить, я могу купить половину двухкомнатной квартиры в Вест-Виллидж. Я уже присмотрела местечко. Сразу за Университетской площадью и 11-й улицей. Пятьдесят процентов первый взнос, ипотека и коммунальные платежи составляют около 524 долларов в месяц. Но в следующем году у меня будет доход в 80 тысяч. Мои родители всегда говорили своим друзьям-альтернативщикам: «Ребекка восстает против нас, посвящая себя корпоративному праву с его щедрыми финансовыми подачками». Ты, наверное, думаешь, что я слишком много говорю о деньгах и о том, как они могут работать на меня?

Я невольно рассмеялся, отвечая Ребекке:

– Поскольку я вырос в самой строгой и скучной семье в Индиане – а за это положен приз, – буду очень счастлив разделить хорошую жизнь с тобой.

Планы, планы.

Два месяца нашего романа, а мы уже смотрели в будущее. Как мы курсируем каждые выходные между Нью-Йорком и Бостоном. Как я принимаю приглашение на работу от «Ларссон, Стейнхардт и Шульман» и переезжаю на постоянное жительство в Нью-Йорк и в кооператив Ребекки, купленный через год, считая с июня, и как в краткосрочной перспективе отменяю свою предполагаемую поездку в Париж в конце месяца.

Любовь.

Мы договорились, что между нами не должно быть никаких секретов; во всем предельная ясность и абсолютная честность. Вот почему Ребекка рассказала мне всю правду о пятидесятилетнем Стивене Мейдстоуне, партнере из другой юридической фирмы, с которым у нее был бурный роман на протяжении около года… пока жена не узнала.

Сказать, что Ребекка была слишком увлечена этим великовозрастным парнем – значит ничего не сказать (как она сама призналась).

– Стив говорил мне, что я – любовь всей его жизни.

– Ты думала о нем то же самое?

– Тебе интересно, потому что я сказала тебе, что ты – любовь всей моей жизни?

– Возможно…

– Стив был удивительным. На публике – в высшей степени респектабельный и консервативный тип. Но совершенно отвязный в интимной обстановке.

«Хочется ли мне это слышать?» – тайком размышлял я, когда она пустилась в лирику, рассказывая о члене правления элитного гольф-клуба «Скарсдейл», человеке с ограниченным набором культурных интересов, который редко читал что-либо, кроме юридических документов, но становился (в глазах Ребекки) Генри Миллером91, как только скидывал костюм и галстук от «Брукс Бразерс» на пол в той самой квартире, где мы сейчас лежали, раздетые, на узкой двуспальной кровати.

– Я знаю, все это звучит абсурдно: так привязаться к мужчине, для которого эротическая литература подобна актуарной таблице; придумать какое-то глупое помешательство на нем… что, как я теперь вижу, было чертовым феноменом переноса. Выплескивала злость на безучастного отца-хиппи, полностью вкладываясь в чувака, застегнутого на все пуговицы.

Я уклонился от откровений о своем недавнем прошлом. Говорить о той жизни в Париже – значило бы разворошить многое из того, что мне не хотелось осквернять. Особенно если обнажать настоящую грусть, которую я испытывал в самые знаковые моменты.

И да, меня мучил вопрос, как я мог любить Ребекку, когда мысленно был поглощен Изабель… Хотя и знал, что Ребекка – именно та женщина, в которую мне следовало влюбиться. Потому что по всем очевидным параметрам она была лучшим выбором… Если вдруг кто-то думает, что мы выбираем момент, чтобы влюбиться. Тут во мне снова просыпался юрист/аналитик, но все равно я говорил себе: это женщина, с которой мне суждено было встретиться… и с кем на самом деле возможно будущее.

Перечитывая про себя эти последние строки, я не могу не поражаться собственной безграничной уверенности. Подумать только, всего через несколько недель знакомства я решил, что мне следует поучаствовать в романтической программе, которую Ребекка строила для нас, хотя (по правде говоря) тоже был замешан в строительстве. Да, какой-то голосок внутри мог бы шепнуть: все происходит слишком быстро. И да, я помогаю и содействую этой grandе vitesse92. Потому что убедил себя, что так хочу этого; что это абсолютно правильная судьба для меня.

Неужели я намеренно закрывал глаза на все, что открывалось передо мной? Но, если не считать «пунктиков» Ребекки насчет порядка и контроля, к чему она относилась с юмором, я действительно не видел ничего, что посылало бы предупреждающие сигналы в духе: «Оставь надежду всяк сюда входящий». Да, не стану отрицать, что секс, хотя и бурный, никогда не переходил в чувственный, однако он ей нравился и она хотела его регулярно. Во всем остальном нам как будто бы повезло: мы подбадривали друг друга и, казалось, понимали, где так отчаянно нужна поддержка. Мы неплохо уживались в маленьком пространстве ее квартирки и при этом знали, что ни один из нас не терпит скученности. Мы говорили бесконечно. И, видит Бог, как мы оба хотели, чтобы эта связь увенчалась успехом; чувствовали, что она успокоит и даже снимет множество сомнений и страхов, что жили в нас.

Точно так же, на волне полной открытости, я наконец рассказал ей все про Изабель. К чести Ребекки, она не стала осуждать меня. И не опустилась до откровенной ревности. Но пыталась выяснить, насколько глубокие чувства я испытываю к «этой полудоступной парижанке моей мечты». В то время как я не требовал от нее практически никаких подробностей об ее любовнике, Ребекка хотела знать все: как это началось, как проходили наши тайные свидания, месяцы тоски, мое омраченное возвращение в разгар ее послеродовой депрессии. И даже дала понять, что, если я захочу поехать в Париж и повидаться с Изабель, она не станет мне мешать… Но не могла обещать, что будет все еще ждать меня, когда я вернусь.

– Это не значит, что я непременно брошу тебя… Просто не могу сказать, что почувствую, если ты решишь, что она – та судьба, за которой ты готов гнаться. Но я с уважением приму твой выбор.

После этого я отменил поездку; отправил Изабель ту телеграмму, убеждая себя в том, что принял правильное решение, нашел потрясающую женщину, и хватит уже гоняться за той, которая никогда не будет по-настоящему предана мне и для которой любое будущее географически невозможно. Я почти не сомневался: все к лучшему. И в ответной телеграмме она желала мне добра… и делала это с элегантностью и отстраненностью, столь свойственными ее взгляду на мир.

Я не смог вернуть деньги за билет в Париж. Ребекка посочувствовала мне и попыталась найти для нас альтернативный вариант отпуска. В течение суток мы договорились провести время в северной части штата Нью-Йорк, арендовав домик в глубине Адирондакских гор. Мы привезли с собой книги, вино, ботинки для пеших прогулок, купальные костюмы для ныряния в прохладные воды ледниковых озер. Мы закрылись от мира на целых десять дней. Хижина была простой, без изысков, уединенной. Дважды в течение полутора недель мы садились в арендованную машину и полчаса ехали в ближайший деревенский магазин, где запасались продуктами. Два раза в день мы занимались любовью. Мы отоспались на сто лет вперед. Мы читали. Случалось, что за долгие часы мы едва обменивались парой слов, и никогда не возникало ощущения, будто молчание нам в тягость. Просто нам вдвоем было достаточно комфортно и без разговоров. Точно так же бывали моменты, когда мы не могли наговориться; и я восхищался тем, насколько мы интересны друг другу; какие насыщенные у нас разговоры; какое между нами взаимопонимание.

Сожалел ли я об утраченной неделе в Париже? Конечно. Я тосковал по жизни вдали от американской предсказуемости. Мне хотелось позавтракать в Le Select, побродить по маленьким кинотеатрам, подняться по сорока восьми ступенькам к убежищу Изабель «под крышей» и увидеть ее на пороге, с сигаретой в пальцах, с желанием отдаться мне, столь очевидным и нескрываемым.

Но всем нам свойственно редактировать такие манящие картинки, удаляя колючие моменты, подрывающие идеальную версию событий, которую мы проецируем в сознании. Вспомнить хотя бы, как каждый вечер в семь я уходил из ее квартиры, бродил по городу, одинокий и потерянный, безуспешно пытаясь не представлять себе Изабель дома с мужем и дочерью. Я цеплялся за этот образ всякий раз, когда чувствовал укол тоски по Парижу.

И вот теперь я любовался райской красотой Адирондакских гор, Ребеккой в гамаке под деревьями, погруженной в новый роман Джона Апдайка, и ловил себя на мысли: это хорошо.

Через десять дней Ребекка повезла меня по проселочным дорогам штата Нью-Йорк дальше на север Новой Англии, а затем обратно в Кембридж. Я снова открыл свою комнату в общежитии, и моя девушка сразу сказала, что мне необходимо приобрести достойную двуспальную кровать… если, конечно, мы собираемся поддерживать наши челночные отношения в ближайшие девятнадцать месяцев.

На следующий день мы отправились в мебельный магазин на Портер-сквер и выбрали довольно солидную кровать с изголовьем из красного дерева и прочным матрасом.

– Наша первая настоящая кровать, – сказала Ребекка после того, как я вручил ей чек на 335 долларов.

На протяжении следующих девяти месяцев, каждый второй уикэнд, Ребекка делила со мной эту кровать. Точно так же, как я бывал в ее постели в Йорквилле в другие выходные. Я научился маниакально отслеживать расписание междугородных автобусов «Грейхаунд», куда запрыгивал в 3:35 пополудни после окончания пятничных занятий и втискивался на обратный рейс в 6:46 вечера по воскресеньям. Ребекка прибывала на поезде «Амтрак» на Южный вокзал Бостона в первые минуты субботы, чтобы мы могли провести две ночи вместе, прежде чем отправлялась обратно в свой профессиональный мир в 5:15 вечера в воскресенье. Нас вполне устраивало то, что рабочую неделю мы проводим порознь. Удовольствие видеть друг друга после пяти дней разлуки компенсировало все неудобства. В наших отношениях выработался ритм. Два дня страсти и совместных радостей, а затем обратно, каждый в свой мир. Поскольку междугородные звонки между Нью-Йорком и Бостоном все еще были дорогостоящими, мы договорились о том, что каждый день Ребекка будет звонить мне из своего офиса на коммунальный телефон на этаже моего общежития. Второй курс юридической школы оказался еще более интенсивным. У меня не было никакой жизни, кроме лекций, самостоятельной учебы и выходных с Ребеккой. Она, в свою очередь, возмущалась возрастающим объемом работы, но, как только внесла первый взнос на кооператив прямо перед Рождеством, заметила с высокой долей иронии и смирения, что «обменяла профессиональную свободу на собственный небольшой сегмент нью-йоркского рынка недвижимости» (замечательную квартиру с двумя спальнями на восьмом этаже многоквартирного дома рядом с Вашингтон-сквер-парком).

В том году мы провели большую часть рождественских каникул в переезде на новое место и покупая мебель на ее рождественский бонус… Хотя именно Ребекка была одержима дизайном, решив, что ей нужен приглушенный стиль датского модерна. У нее был наметанный глаз в сочетании с потребностью в том, чтобы все детали интерьера были точно подобраны. В новогодние выходные я согласился полететь с ней в Омаху. Арктический холод, плоская пустынная местность, город в постиндустриальном упадке и оба родителя, стареющие хиппи, вполне довольные своей жизнью и отстраненно-приветливые. В их доме действительно царил общинный хаос, как будто любое ощущение порядка приравнивалось к конформистскому преступлению. Я пытался понять, они все еще близки как пара или просто притерлись друг к другу и тянут лямку совместного существования. Тем не менее мероприятие «знакомство с родителями» прошло вполне сносно.

Быть в паре, особенно в первые годы этого путешествия, – значит убедить себя в том, что вместе вам будет лучше; и вы станете исключением из обычных романтических правил, которые вступают в игру всякий раз, когда повседневность начинает заявлять о себе.

В течение следующих полутора лет, несмотря на то, что у Ребекки появилось куда более роскошное гнездышко, она настояла на том, чтобы приезжать в Бостон два раза в месяц… потому что, опять же, мы пара и оба должны проявлять приверженность, курсируя туда и обратно.

Восемнадцать месяцев. Экзамены по окончании второго курса. Еще одна летняя стажировка в «Ларссон, Стейнхардт и Шульман». Двухнедельные туристические каникулы в Монтане. Мой последний год в юридической школе. Диплом. Работа в «Ларссон, Стейнхардт и Шульман». Я переехал в квартиру Ребекки. И когда она завела разговор о свадьбе – назначить дату и все такое, но организовать что-то нетрадиционное, – я конечно же сказал «да». Почему? На ум пришло слово «определенность», хотя оно одинаково дразнило и бесило меня.

Мы назначили дату нашей свадьбы на 21 декабря 1980 года, через полгода.

Теперь я погружался в жизнь. Расставив все галочки. И убеждая себя: ты счастлив.

И все еще не теряя связи с Изабель.

***

Я все-таки ответил на ее телеграмму после того, как отменил августовскую неделю:

Спасибо тебе за великодушие и нежность. Ты всегда будешь в моих мыслях. Je t’embrasse. Сэм.

Шли месяцы. И вдруг в октябре пришло письмо.

Мой дорогой Сэм,

поздняя осень в Париже. Надвигающаяся тьма. И я скучаю по тебе.

Мои новости скупы. Эмили спит по ночам. Постоянно улыбается. Все говорят мне, что у нее очень счастливое лицо. Я согласна. Но в самые мрачные моменты задаюсь вопросом: надолго ли она сохранит эту вечную улыбку, когда в ее жизнь постучится реальность? И уже в школе она узнает, какими злыми бывают другие девочки.

Но, как я уже сказала, это мои депрессивные эпизоды. Впрочем, они случаются все реже. По мере того как все больше электричества закачивают мне в мозг. У меня был срыв через несколько недель после твоего отъезда. Ужасные мысли о детоубийстве вернулись. Шарль нашел меня на нашей кухне посреди ночи, я снова билась головой об пол в попытке заглушить безумные патологические голоса внутри. Меня поместили в больницу на четыре недели. Подвергли еще более интенсивной электрошоковой терапии. Я потеряла кратковременную память больше чем на месяц. Мне позволили выздороветь. Я обнаружила, что тоскую по тебе еще сильнее, и отчасти это вызвано последствиями лечения… но и ностальгией по всему, что связано с тобой, с нами.

Вот почему я с таким нетерпением отсчитывала дни до августа, до твоего приезда и возвращения в твои объятия.

А потом пришла твоя телеграмма.

Ревную ли я к той женщине, с которой ты сейчас?

Безусловно.

Чувствую ли я себя так, будто потеряла кого-то, к кому до сих пор испытываю глубокую, искреннюю любовь?

Безусловно.

Не слишком ли я экспрессивна… то, что вы, американцы, называете «душа нараспашку»?

Пожалуй.

Но это так.

Карты на стол… опять же, как говорите вы, янки.

И если уж о картах на столе… Хотя ты толком не рассказал, что происходит – кто она, насколько это серьезно (впрочем, отмена поездки в Париж говорит обо всем), – я была охвачена самым глубоким сожалением, когда прочитала телеграмму и поняла: его сцапали (как знала с самого начала, что это произойдет рано или поздно).

Не знаю, что еще сказать. Разве что, я не виню тебя за то, что ты отказался от меня. Потому что я не дала тебе никакой надежды. Потому что – и я это вижу сейчас – застряла в собственном заточении, скорее в роскошном тупике, чем в тюрьме. И да, я пишу это поздним вечером в своем кабинете дома, за закрытыми дверями, чтобы Шарль не слышал, как я печатаю. И, закончив письмо, я положу его в конверт, не читая, надпишу твой адрес, надену пальто и поспешу к ближайшему почтовому ящику, чтобы отправить письмо, прежде чем у меня будет возможность перечитать его и передумать.

Je t’aime… и, пожалуйста, не говори мне ничего о ней в ответном письме. Даже при том, что я хочу знать все.

А если ты передумаешь и все-таки сможешь приехать в Париж…

Можно ли сказать, что меня несколько ошарашило это письмо?

Если повторить вслед за ней:

Безусловно.

Задавался ли я вопросом: теперь, когда я столкнулся с любовью, Изабель испытывает что-то вроде запоздалого сожаления, упустив меня?

Будь я все еще одинок и пылал бы страстью к ней, баланс сил был бы другим? Держала бы она меня по-прежнему на удобном расстоянии, готового примчаться по первому зову? Или мои изменившиеся обстоятельства внезапно высветили проблему ее собственных обстоятельств, ее собственного выбора?

А еще письмо Изабель заставило меня задуматься о моих отношениях с Ребеккой. Я знал, что абсурдно рассуждать об этом упрощенно: «или – или». Но впервые Изабель намекала на то, что хочет чего-то большего, чем наши предвечерние часы. Но и это, я чувствовал, было связано с тем, что я стал недоступен. И, хотя какая-то моя часть по-прежнему страдала и тосковала по ней, более рациональная половина предупреждала: ты тоже реагируешь на то, что недоступно, и так было всегда.

Разумеется, я ничего не сказал Ребекке об этом письме. И, когда спустя несколько дней она приехала навестить меня, и мы тотчас рухнули в постель, и секс был таким же бурным и быстрым, как всегда, я поймал себя на том, что вижу перед собой Изабель и вспоминаю, как занятия любовью с ней, будь то томные или в спешке, всегда имели эротический заряд и насыщенность, чего попросту не было с Ребеккой.

Но зато с Ребеккой было ощущение соучастия. Удовольствие от сознания того, что мы можем построить здание совместной жизни, и наши общие устремления не требовали перевода.

Мы жаждем получить то, что нам недоступно… и одновременно задаемся вопросом, не слишком ли прогадали с тем, что имеем и что приносит нам так много из того, чего мы всегда хотели.

Следуйте по этой траектории извращенной логики, залу кривых зеркал – и окажетесь обделенными по всем фронтам. Вот к чему приводит погоня за любовью как за неуловимой мечтой, а не за чем-то серьезным и стабильным.

Конечно же Ребекка спросила меня, получал ли я ответ от Изабель после того, как отменил поездку в Париж.

Я рассказал ей о телеграмме, в которой Изабель выразила сожаление, но пожелала мне всего хорошего.

– Тебе стало грустно, когда ты прочитал ее? – спросила она.

– Наверное, все мы испытываем некоторую грусть в конце чего-то… даже если в глубине души знаем, что это пагубно для нашего эмоционального здоровья. Но все уже позади.

Я лгал.

Разве можно оставить позади то, что когда было сокровенным, значительным, лишало сна?

***

Я ни словом не обмолвился Ребекке о том необычном письме, полученном из Парижа в начале осени. Поскольку она больше никогда не спрашивала, нет ли вестей от Изабель, я не чувствовал себя обманщиком. Точно так же я ничего не сказал, когда недели через две после получения письма решил, что ответ запоздал, но необходим.

Я написал:

Дорогая Изабель,

Ты, конечно, дала мне много поводов для размышлений… как всегда.

Но прежде позволь сказать, как мне жаль, что тебе пришлось пройти через еще один круг ада. Не могу себе представить ужас всего этого, не говоря уже о том, чтобы терпеть назначенное лечение. Я с огромным облегчением читаю, что худшее, кажется, позади – и я никогда бы не послал такую короткую телеграмму, если бы знал, что с тобой происходит. И должен сказать: из всего, что ты описывала, совершенно ясно, что Шарль проявляет себя с лучшей стороны. Он не только добрый и благородный человек, но еще и глубоко понимающий. И ты, судя по тому, что ты рассказывала мне на протяжении этих лет, тоже всегда его поддерживала. Надеюсь, это не прозвучит неискренне с моей стороны, если я скажу: вам обоим повезло друг с другом.

Что подводит меня к твоему письму со словами любви. Когда в прошлом я делал такие заявления, ты говорила мне, чтобы я не губил себя признаниями, которые не встретят взаимности… хотя я был самонадеян, думая, что наша любовь взаимна и глубока.

А теперь карты на столе… и я несколько сбит с толку. Ее зовут Ребекка. Она очень умная, веселая и красивая женщина. На девять месяцев старше меня, высококвалифицированный юрист. Она живет в Нью-Йорке. Говорит мне, что я – все, чего она когда-либо хотела. И, по правде сказать, я не могу сделать такого оглушительного заявления. Потому что ты – это все, чего я когда-либо хотел. Но ты остаешься, даже сейчас, недосягаемой. Неужели ты действительно бросишь все, заберешь Эмили и начнешь новую жизнь здесь, со мной? Мы уже обсуждали это раньше. Ты сама заметила в письме, что живешь в роскошном тупике. Я бы вряд ли назвал это так. И да, несколько месяцев назад был момент, когда, предложи ты то, что предлагаешь сейчас, я бы полностью отдался тебе. Но… что я знаю из своего относительно ограниченного жизненного опыта и последних нескольких месяцев с Ребеккой, так это то, что мы понятия не имеем, какой в реальности окажется совместная жизнь с кем-то, пока не проживем ее. Я не смог по многим причинам познать это с тобой. И это не упрек – просто голая правда. С Ребеккой мы пока в разных городах. Но видимся каждые выходные. Так мы начали строить совместную жизнь.

Перечитывая все это, я невольно задаюсь вопросом: неужели многое в жизни зависит от момента? Мы говорим о судьбе, о настоящей любви. Я прочувствовал это с тобой. Всецело. Как и несовпадение во времени.

И теперь…

Я прошу прощения за прямоту в отношении Ребекки. Ты просила не говорить о ней. Но тебе лучше знать: она – мое будущее. Хотел ли я такого будущего с тобой? Bien sr93. Но…

Несовпадение во времени.

И да: je t’aime… но не в future proche94.

Я твой друг навсегда.

Жестокое получилось письмо? Угадывалась в нем некая расплата за то, что когда-то меня поставили на место, сказав, что мои мечты о будущем с Изабель попросту недостижимы? Позволил ли я себе некоторую долю превосходства? Теперь в моей жизни появился кто-то важный… тот, кто действительно хочет меня… и кто не оттолкнул меня ради прежней жизни. И, наконец, она увидела именно то, чего избегала. Как бы сильно я ее ни желал… слишком большой багаж она несла с собой. В то время как с Ребеккой дорога открыта, чиста, не усыпана таким количеством мусора.

Или, по крайней мере, это то, что я говорил себе.

После этого письма из Парижа последовало долгое молчание. Месяцы молчания. Ни слова. Я был погружен в работу, в уикэнды с Ребеккой. Интересно, как после решительного объяснения мы хотим получить какое-то подтверждение того, что дверь все еще открыта; что нет ничего непоправимого, даже если сами наломали дров.

Я твой друг навсегда.

Задним умом понимаешь, что самое обидное для бывшего возлюбленного – услышать то, что теперь вы просто хотите быть друзьями; что вы отбрасываете все сексуальное между вами, убивая это под разными предлогами самооправдания. Вы ощущаете свою власть, когда делаете такое заявление; когда устраняете возможность возвращения к близости. Даже убеждая себя в том, что это решение к лучшему, вы ловите себя на том, что сожалеете о захлопнутой двери. И вам придется взять на себя ответственность за это, даже если будете бесконечно твердить себе, что другая сторона сыграла определенную роль в вашем громком уходе… что вы совершили этот экстремальный поступок потому, что вам не предложили иного, или вы действительно уверены в том, что такие решительные действия в ваших интересах.

Но, если только другая сторона не страдает психическим расстройством – или не оказывает такого пагубного влияния на вашу жизнь, что разрушает вашу психику, – понижение любовной связи до дружбы всегда окрашено сожалением. И неизбежно встает вопрос: почему мы тратим большую часть жизни, сжигая романтические мосты? В то время как Изабель говорила мне: не нужно ставить точку в таких вещах, действуя по принципу «дело закрыто». Куда лучше исповедовать более открытую философию: on verra. Посмотрим.

Поэтому, хоть я не удивился тому, что ответа не последовало, привкус разочарования остался. Только однажды Ребекка поинтересовалась, поддерживаю ли я связь с «парижской возлюбленной». Я рассказал ей, что написал Изабель о своей новой жизни и дал понять, что между нами все кончено. Ребекка улыбнулась, поцеловала меня и прошептала на ухо: «Спасибо». Конкуренция устранена. Теперь она полностью завладела мной – и именно этого хотел и я.

Где-то на вершине горы в Монтане тем летом, проснувшись до рассвета в маленькой хижине в северо-западной части хребта Биттерут, я познал момент тревожного откровения. Ребекка все еще крепко спала. Я тихо оделся и вышел на улицу посмотреть, как просыпается ночь. Светящаяся дымка затмевала небесный фейерверк звезд над головой. Затем точка, зажегшись в эпицентре неба, начала расширяться, как нарисованная на карте белая линия, разграничивающая бесконечный горизонт. Мгновение спустя линия пришла в движене, словно поднялся двусторонний занавес. Эпическое величие головокружительных Скалистых гор окутало меня; открылся горизонт такой первозданной красоты, что я заморгал и почувствовал слезы.

Я любовался разворачивающейся передо мной панорамой. Доисторический пейзаж. Заснеженные вершины (даже в конце августа). Необъятные дали, изрезанные очертаниями скал. Потом я подумал о своей возлюбленной в постели прошлой ночью – как она работала над сложным судебным решением, усердно строчила в блокноте, разложенном на коленях, и говорила мне, что мы займемся любовью утром. Ко мне вернулась та цитата из Ницше о маленькой идее, которая захватывает всю жизнь. Но пришло и осознание: когда дело доходило до выбора между великими удовольствиями плоти и тяжким бременем закона… в ней, скажем так, наступал разлад.

Но несколько часов спустя после десяти минут страсти поздним утром мы отправились на долгую прогулку по бескрайним просторам, и тропа сужалась, поднимаясь на головокружительную высоту. Стоя на краю скалы, обозревая всю эту первозданную необъятность, Ребекка взяла меня за руку и воскликнула:

После чего объяснила, что процитировала Уолта Уитмена.

Ребекка очень начитанная. Очень хорошо информированная. Очень культурная. Но в то же время непреклонная в своем желании подчинить жизнь собственному сценарию, а потому немного навязчивая, когда траектория событий не соответствовала ее генеральному плану. И когда в дело вмешивалось слишком много алкоголя. Я начинал замечать некоторую склонность к упрямству, которая в двух недавних случаях переросла в приступ гнева.

– Ты хочешь сказать, что я была резка с той официанткой? – спросила она меня однажды по дороге домой с позднего концерта в джаз-клубе The Vanguard.

– Просто ты становишься немного задиристой после третьего «Манхэттена».

– Я легко справляюсь с тремя коктейлями. А вот чего не выношу, так это грубости.

– Она всего лишь сказала: «Вы, похоже, ужасно спешите сегодня», когда ты неистово размахивала руками, пытаясь получить чек.

– Ты согласен с ней в том, что я Мисс Нетерпение?

– Милая…

– Не заигрывай со мной…

Она вырвалась из моих объятий и сердито помчалась по улице. Одна моя половина хотела погнаться за ней. Другая была полностью сбита с толку этой вспышкой. Но уже в следующее мгновение она прибежала ко мне, само раскаяние. Обвила меня руками. В ее глазах плескался стыд.

– Я поступила дерьмово, – сказала она.

И заверила меня, что такое больше не повторится. То, что она назвала «In vino stupidus»95. Я, в свою очередь, заверил ее: инцидент исчерпан.

Шли недели, месяцы. Больше никаких пьяных вспышек от Ребекки. Ось Нью-Йорк – Бостон оставалась моей постоянной траекторией. Из Парижа по-прежнему тишина, и я постепенно смирился с мыслью, что мое письмо действительно положило конец всему; что я убил наши отношения. Это осознание было горько-сладким. Печаль от того, что связь оборвалась, что я так решительно покончил со всем этим. Облегчение от того, что теперь я свободен от многих сомнений и могу закончить свой конфликтный танец между женщиной, которая так хочет меня, и женщиной, которая держит меня в подвешенном состоянии. Тем более что стремление к недосягаемому – неотъемлемая часть человеческой природы.

А потом, откуда ни возьмись, пришла телеграмма. В мою дверь постучал комендант нашего общежития.

– «Вестерн Юнион» для тебя, – крикнул парень. – Ты здесь?

– Здесь.

Вжик. Просунутый под дверь конверт скользнул по паркету прямо к моим ногам. Телеграмма в 7:46 утра никогда не предвещает ничего хорошего. Я решил, что мой отец ушел из жизни, и одна из его сварливых сестер (их было четверо, и все мегеры) отправила мне извещение о его «кончине» (слово, которое я уже начинал ненавидеть, поскольку оно обходило реальность смерти). Я сделал глубокий вдох и открыл желтый конверт, читая короткое сообщение, набранное заглавными буквами:

В БОСТОНЕ НА ТРИ ДНЯ. МОЖЕШЬ ВСТРЕТИТЬСЯ СО МНОЙ В ОТЕЛЕ «РИТЦ КАРЛТОН». ЗАВТРА В ЧАС ПОПОЛУДНИ? ДУМАЮ О ТЕБЕ. ТЫСЯЧИ ПОЦЕЛУЕВ – ИЗАБЕЛЬ.

Первое реакцией было полное неверие. Неверие и потрясение.

Изабель в Бостоне? Абсурд. Она никогда не покидала Францию, разве что время от времени отдыхала не в Нормандии, а где-нибудь в Италии.

Изабель в Бостоне?

Я много раз перечитывал телеграмму, пытаясь найти смысл в каждой ее интонации, в построении каждой фразы, решив, что она разыгрывает гамбит. Но в одном ее намерения были ясны – рандеву в отеле, тысячи поцелуев, – она точно знала, какой развязки хочет. Точно так же она предлагала мне шанс избежать этой встречи; навсегда захлопнуть дверь, отказавшись пересечь реку Чарльз, чтобы прийти на свидание. И в то же время она бросала мне вызов. Призывала не устоять перед искушением. Выйти на ту же арену, на которой играла она со мной в Париже: арену тайны. Она знала, что я в отношениях с другой женщиной. Знала, что это серьезно. И знала, что я порвал с ней именно по этим причинам. И все же она была здесь, в этом городе, в моем городе, давая мне понять, что между нами еще не все кончено… если, конечно, я встречусь с ней завтра в час пополудни в самом крутом отеле Бостона.

Меня разрывали противоречивые желания. Хотелось немедленно ответить: НЕТ, СПАСИБО.

Хотелось ничего не делать и упустить возможность.

Хотелось посвятить во все это Ребекку, тем самым продемонстрировав безмерную верность ей и выдержку. Но самый громкий внутренний голос сразу же отверг эту идею как движимую страхом и чувством вины… хотя мне не в чем было себя винить… во всяком случае пока. Но, как бы я ни любил Ребекку и ни нуждался в ней, в глубине души я знал, что, если расскажу ей об этой телеграмме, об этом приглашении к возобновлению связи, в игру вступит эффект ящика Пандоры.

Я знал, что это вызовет шквал эмоций и стресса… и зачем нагружать ее всем этим? Бывшая – если вообще можно отнести Изабель к этой категории, поскольку мы никогда не были официальной парой, – связалась со мной, желая встречи, желая большего. Поделиться этим… значит окунуть в собственные противоречивые мысли женщину, которую я люблю. Словом, молчание представлялось мне самым разумным вариантом.

И большая часть меня помнила великую истину, сформулированную профессором права: «Как я обычно говорю клиентам: секрет, которым делятся, уже не является секретом».

Я рад бы сказать, что душа моя долго блуждала в потемках, гадая, надо или не надо мне видеться с Изабель. На самом деле решение пришло быстро и без посторонних… когда я совершал раннюю зимнюю пробежку вдоль берега реки Чарльз.

Было бы неправильно с моей стороны не повидаться с Изабель, пока она здесь, в Бостоне. Когда-то у нас была серьезная интимная связь. Теперь все позади. Не явиться – значит проявить незрелость и оскорбить то удовольствие, что мы дарили друг другу; страсть и душевную близость, что мы разделяли. Но я бы пошел на свидание, ясно осознавая, что не пересеку интимную черту. Я не собирался предавать то, что у меня было с Ребеккой, ради возрождения послеполуденной фантазии, у которой никогда не было будущего. Теперь у меня появилось будущее с другой женщиной. И я больше не был одинок в этом мире. Я бы ни за что не стал рисковать своим счастьем.

Так что я отправился в офис «Вестерн Юнион» на Гарвард-сквер и заплатил один доллар девяносто пять центов, чтобы отправить на другой берег реки следующее послание:

БУДУ РАД ВСТРЕТИТЬСЯ С ТОБОЙ ЗАВТРА ЗА ОБЕДОМ В «РИТЦ» В ЧАС ПОПОЛУДНИ. С НАИЛУЧШИМИ ПОЖЕЛАНИЯМИ – СЭМЮЭЛЬ.

Такое же формальное, вежливое и холодное, как ответ на приглашение на деловой обед. Она выложила карты на стол. Я только что раскрыл свои.

В тот вечер, около одиннадцати, когда я уже собирался спать, зазвонил телефон. Ребекка. В одном из своих пакостных настроений, когда ее бесило все, начиная с профессиональных проблем, и она изливала желчь на коллег по работе и клиента, который оказался полным ничтожеством. «И я выпила на два бокала вина больше, чем нужно, и у меня сейчас дикие боли от месячных, и я чертовски сыта по горло всем этим, и почему, черт возьми, ты терпишь такую дрянь, как я, и…»

Я заверил ее, что у нас все хорошо; что мы будем вместе в конце недели; но, возможно, четыре бокала вина за вечер – не лучшее противоядие от тяжелого дня…

– Ты обвиняешь меня в том, что я заливаю вином свое отчаяние?

– Ты в отчаянии?

– Я не знаю.

– Ты так думаешь только потому, что сегодня немного устала от жизни. И еще одно: ты вовсе не дрянь.

– Почему ты меня обзываешь?

– Ты сама только что так себя назвала.

– Серьезно?

О боже…

– Все будет хорошо, любовь моя.

– Почему у меня всегда такое чувство, будто тебе приходится меня вразумлять, черт возьми? – За ее словами таился гнев, подогретый алкоголем. Я был немного сбит с толку ее тоном и горячностью.

– Дорогая, думаю, будет лучше, если мы поговорим завтра, когда ты будешь в лучшем настроении.

– Что, черт возьми, ты хочешь этим сказать? – Теперь гнев выплеснулся наружу.

– Спокойной ночи, – сказал я и повесил трубку.

Телефон тут же зазвонил снова. Инстинкт подсказал мне не отвечать. Я проследовал за телефонным шнуром к розетке и быстро выдернул его. Сел на кровать и обхватил голову руками. Я поймал себя на мысли: это было действительно ужасно… и не признак ли это каких-то скрытых проблем; ее темной стороны, ускользавшей от моего взгляда… до сих пор?

Я плохо спал. Проснувшись вскоре после восхода солнца – моя первая лекция начиналась в восемь, – я снова включил телефон. Пока я готовил себе чашку растворимого кофе на маленькой электрической плитке, которую установил в комнате, снова затрезвонил телефон. Я посмотрел на часы: 6:47 утра. На этот раз я ответил.

– Я не спала… потому что сидела на телефоне с того момента, как ты повесил трубку, пыталась дозвониться тебе.

Голос Ребекки звучал приглушенно, встревоженно.

– Я отключил телефон, – сказал я, добавляя: – И тоже плохо спал.

На другом конце провода послышался всхлип.

– Я не стану винить тебя, если ты захочешь положить конец нашим отношениям после моей ужасной выходки.

– Что на тебя нашло?

– Это все бутылка вина. Я выпила лишнего, потому что день был таким дерьмовым.

– Но я видел тебя после бутылки вина и раньше… и никаких отвратительных сцен ты не закатывала.

– Я знаю, знаю. – Снова всхлип. – Если ты бросишь меня, я умру.

– Не впадай в крайности, Бекка.

Придуманное мною ласковое прозвище сейчас пригодилось как форма утешения.

Еще один всхлип.