Послеполуденная Изабель Кеннеди Дуглас

Как я однажды сказал Ребекке, «что мне нравится в моей работе, помимо всего прочего, так это возможность изо дня в день наблюдать, как человеческое поведение превосходит в своей причудливости любой вымысел».

– Нравится работа, – бесцветно ответила Ребекка, измученная после очередного трудного дня в ее безнадежном деле. – Какая роскошь. Мне сейчас мало что нравится.

– Эта точка зрения изменится, – сказал я. – И надеюсь, ты знаешь, как тебя любят.

– Ага, любит тот, кто, в отличие от меня, только что стал партнером. Гений Трастов и Имущества. Юридический гуру в чужой неразберихе.

Тем вечером я застал неразбериху в собственном доме. Остатки китайской еды из ресторана на вынос, разбросанные не только на нашем обеденном столе, но и по беленым стенам. В сочетании с большим красным пятном – последствием обрушенного на ту же поверхность бокала с вином. Среди прилипших к стене ошметков чего-то жареного виднелась увесистая малиновая капля в стиле Джексона Поллока. Из FM-тюнера нашей стереосистемы доносился громкий рок-н-ролл. И на полу без сознания Ребекка. Пустая бутылка очень хорошего «Шато Марго» валялась рядом с еще одной, полупустой бутылкой «Пойяка». Ребекка лежала с открытым ртом, мокрым от вина и рвоты, и небольшие лужицы того и другого застыли около головы. Она так и не переоделась после работы, и юбка была высоко задрана, а белая блузка и жакет покрыты всем, что она отрыгнула. Я бросился к ней, убедился, что она все еще дышит, все еще жива. Она застонала, когда я чуть ли не отхлестал ее по щекам, и ее глаза распахнулись в пьяном, токсическом шоке.

Я начал действовать. Поднял Ребекку на ноги. Перетащил ее в ванную. Усадил на унитаз так, чтобы она не могла соскользнуть с сиденья. Раздел ее. Пустил воду в заткнутый пробкой умывальник. Подвел ее ближе, объясняя: «Сейчас я окуну твое лицо в раковину… не паникуй». Она все еще сопротивлялась и рычала, пока я проделывал это, но слова не выходили из ее пьяного рта. Я тщательно умыл ее. Вытер лицо полотенцем, перенес ее в спальню, переодел в пижаму и укрыл одеялом. Следующий час я провел, подметая осколки стекла и отмывая горячей мыльной водой стены и полы; наводил порядок в этом хаосе. Мне вспомнился тот поздний вечер в квартире Изабель, когда я так же убирал за ней. Стараясь не слишком пугаться крайностей ее послеродовой депрессии. Желая творить добро. Опасаясь возможности неминуемой потери. Используя тщательную уборку тогда и сейчас как способ подавить свою тревогу.

Винное пятно на стене нашей гостиной никак не поддавалось. Оно требовало «усиленной полировки», но я как одержимый бросился его оттирать, раздевшись до футболки и боксерских трусов, чтобы не испортить костюм. Когда все снова приобрело более или менее приличный вид, я принял очень горячий душ и налил себе оставшиеся бокал или два из бутылки вина «Пойяк» 1979 года, которую не добила Ребекка. Обмякший, я сидел в кресле и думал: это одно из плохих предзнаменований грядущих событий.

В гостиной стоял раскладной диван, и, приготовив себе спальное место, я отрубился на четыре часа, затем встал и вернулся в нашу спальню. Ребекка все еще лежала бревном поперек нашей кровати, тяжело дышала, но не проявляла никаких признаков возможных медицинских проблем. Я принял душ, оделся на работу, выпил много кофе и оставил записку: Позвони мне… я люблю тебя. Однако по дороге в офис ужасная мысль овладела мной: неужели мы обречены как пара?

Звонок раздался около полудня. В голосе Ребекки звучало не только похмелье, но и глубокое потрясение.

– Я совершила какую-то глупость?

– Ты имеешь в виду, что не помнишь, как швырнула что-то сычуаньское и бокал вина в стену, прежде чем тебя вырвало и ты отключилась на полу?

Долгий всхлип на другом конце провода.

– Я такая дрянь.

– Ты просто сама себе злейший враг. Что случилось?

– Один из партнеров вызвал меня в свой кабинет в конце рабочего дня и сказал, что моя воинственность в отношении сотрудников фирмы выбивает всех из колеи. И на совещании в тот же день было принято решение отпустить меня немедленно с сохранением полного оклада до конца года… когда мне все равно пришлось бы уйти.

– И это была причина, чтобы напиться до одури и расписать стены квартиры чудесным вином и едой из ресторана «Счастливая долина»?

– Я обращусь за помощью к специалисту.

– Тебе решать.

– Ты ведь не бросишь меня, правда?

– Мы можем поговорить об этом позже? – предложил я.

– Мне нечего сказать. За исключением одного: я глубоко сожалею.

В тот вечер, когда я вернулся домой, Ребекка едва не швырнула меня в постель. Я отдался этому варварскому сексу. Потом она уткнулась лицом в мое голое плечо и сказала:

– Это больше никогда не повторится.

Ребекка выполняла свое обещание… еще несколько лет. Не давая мне повода подумать о том, чтобы направиться к двери с табличкой «Выход»… во всяком случае, не из-за такой сумасшедшей выходки. Поскольку это был разовый инцидент, я не собирался применять к ней методику «12 шагов»107. Или запугивать лицемерными угрозами. Когда Ребекка не впадала в хандру и токсический стресс, неизменно сопровождавший это состояние (как опасный попутчик), не обрушивался на нее, она оставалась на редкость деловой, смышленой, умной женщиной. К ее чести, она начала посещать психотерапевта. Бегала по три мили каждое утро. Ограничила потребление алкоголя двумя бокалами вина в день. Она получила новую работу, согласившись с тем, что это еще одна позиция, не связанная с партнерством, но та, на которой можно держаться бесконечно, если только не наделать глупостей. Я посоветовал ей продолжать поиски других вакансий, которые могли бы привести ее к статусной должности, о которой она когда-то так мечтала. Но теперь, после увольнения и того нервного срыва, подогретого «Шато Марго», она уже не стремилась как одержимая к заветной цели «П», партнерству. Тем более она решила, что пришло время забеременеть.

Какая-то моя часть всегда мечтала об отцовстве. Если бы Изабель позволила, я бы с радостью имел от нее ребенка… потому что в моих романтических представлениях ребенок – это высшее выражение любви между мужчиной и женщиной. А еще надо мной всегда нависала тень отца, который из-за печальных сложностей характера просто не участвовал в жизни сына. Так что да, в моем желании стать отцом более чем явственно присутствовало стремление сделать лучше, чем он; молчаливо показать человеку, который почти всю жизнь вежливо сторонился меня, что, в отличие от него, я могу быть по-настоящему вовлеченным и любящим отцом. Хотя родительская ответственность немного пугала другую часть меня – юриста. Того, кто ищет способы устранения беспорядка, который мы создаем; кто все еще верит в возможность искупления после несчастья и личного хаоса. Я чувствовал, что рождение ребенка может пробудить настоящую любовь, что мы с Ребеккой когда-то разделяли… в последнее время потускневшую под давлением карьеры и подспудного соперничества между нами.

Я выиграл дело в пользу пожилой женщины, отсудив для нее более трех миллионов долларов из наследства ее покойного сына. Помимо этого, мне удалось отбить упреждающий налет дяди и тети на трастовый фонд в размере 30 миллионов долларов, открытый на двоих детей, осиротевших после гибели их родителей в авиакатастрофе над островом Нантакет. Наша фирма действительно очень хорошо справилась с обоими делами. Я был на коне, но следовал совету моего наставника, Мела Шульмана, и не задирал нос на работе или где-либо еще.

– Хотя я чувствую, что тебе это не свойственно, – сказал мне мистер Шульман после того, как я добился отвода иска по трастовому фонду, – всегда помни ключевое правило жизни: никогда не влюбляйся в аромат собственных духов. Успех – хрупкая субстанция.

Это был конец 1980-х годов: эпоха абсурдного демонстративного потребления и наивысшего материального успеха. Теперь я зарабатывал серьезные деньги и видел, как многие коллеги и некоторые из наших друзей становились чрезмерно расточительными на денежном фронте. Я предпочел другой путь. Мистер Благоразумие. Мистер Осмотрительность. Мистер Спокойствие и тот, кто нарабатывал больше часов, чем все остальные сотрудники фирмы.

– Зачем мне работать? – объявила Ребекка однажды вечером на званом ужине со своими друзьями из Колумбийского университета. – Когда Гений зарабатывает 400 тысяч в год… и все еще довольствуется жизнью в нашем скромном кооперативе… даже если погасил ипотеку своим большим рождественским бонусом в прошлом году.

– Тысяча двести квадратных футов в престижном районе Вест-Виллидж вряд ли можно назвать скромным жильем, – возразил я.

– Но все равно мы можем позволить себе что-то более солидное, – сказала Ребекка, нарушив в тот вечер свое правило двух бокалов вина и внезапно вынося вечную напряженность в семье на публичную арену.

– Сейчас не время и не место говорить об этом.

– Упс, я говорю как разочарованный младший партнер в этом браке, извини, наемный юрист… партнер ведь у нас ты?

– Не сейчас, милая. – Я довольно крепко сжал ее руку под столом, весьма многозначительно поглядывая на ее уже пустой четвертый бокал.

В такси по дороге домой она замолчала, когда я сказал ей:

– Все это выглядело не очень хорошо. И виноват «твой злейший враг».

– Может, тебе действительно стоит жениться на ком-то другом. Может, нам следует оставить попытки завести ребенка. Может, я уже не твой уровень.

– Может быть, тебе стоит подумать о том, чтобы поговорить со своим психотерапевтом о твоем пьянстве.

– О, я тебя умоляю. Всего-то один или два бокала вина сверх нормы. И я же не управляю тяжелой сельхозтехникой. И не сажусь за руль, чтобы отвезти детей в школу. И это первый раз, когда я выпила чуть больше, чем нужно, с момента последнего срыва… который был полгода назад, верно?

– Мне не нравится полоскать на публике наше грязное белье.

– О, у нас есть грязное белье?

– У каждой пары есть грязное белье.

– И ты хочешь сказать, я только что показала всем наше, в пятнах дерьма?

Молчание. Я не верил своим ушам. Таксист, похоже, тоже обалдел и медленно покачал головой. Ребекка заметила, и ей это не понравилось.

– С каких это пор у тебя появилось собственное мнение? – спросила она у него.

– Не обращай на нее внимания, – сказал я парню.

– Так же, как он не обращает внимания на меня.

– Чушь собачья, и ты это знаешь. – Мой голос подскочил на октаву или две… и, поскольку я из тех, кто никогда не выражает гнев так громко, Ребекка съежилась и поутихла.

Разговор закончился.

На следующий день в офисе мой секретарь вручила мне письмо, доставленное тем утром. Увидев почтовый штемпель – Париж, Шестой округ, и такие узнаваемые буквы, выведенные черными чернилами, я почувствовал прилив тоски и глубокой тревоги.

Мой дорогой Сэмюэль,

сто лет мы с тобой не общались. Я чувствую, что нам нужно возобновить контакт, снова открыть линии связи. Ты слишком много для меня значишь, чтобы исчезнуть за стеной молчания.

Мои новости с момента нашей последней встречи в Бостоне семь лет назад. Я все еще с Шарлем. Мы, как всегда, разумны. Эмили теперь совсем юная леди, читает запоем, держится с апломбом, даже когда имеет дело с маленькими монстрами в своей школе, которые причиняют ей немало страданий (маленькие девчонки ужасно вредные и злые, я это слишком хорошо помню). Я так восхищаюсь ее духом и оптимизмом и сделаю все возможное, чтобы сохранить ее жизнерадостный взгляд на мир. Но, как мы оба знаем, жизнь имеет свойство разочаровывать и пугать старших, шествующих ее странным парадом.

На этой ноте… я поступлю совсем не по-французски и скажу прямо: после того, как ты отверг мое романтическое предложение в Бостоне, я впала в депрессию примерно на год. Мое состояние усугублялось тем, что я понимала, какую роковую ошибку совершила, не встретившись с тобой chez toi108. В жизни бывают такие моменты, когда другие посылают нам сигнал, призывая раскрыть наши истинные намерения. Ты сделал это после нашего свидания в «Ритце». Я знала, что ты разрываешься. Знала, что у тебя есть fiance109. Я чувствовала, что ты мечешься, не зная, в какую сторону повернуть. Мне так хотелось сбежать после концерта и оказаться с тобой в твоей постели. Была ли у меня возможность так поступить? Да, приподнялась бы одна из довольно кустистых бровей Шарля. Но я, вероятно, могла бы это сделать без особого риска для себя. Почему я этого не сделала? Трудный вопрос, на который я до сих пор не могу до конца ответить. Разве самая большая загадка в жизни – не мы сами? Мы хотим того, но делаем это… зная, что это, вероятно, обернется потерей. Возможно, я не могла намекнуть мужу, что в моей жизни есть кто-то важный для меня, хотя он был очень откровенен со мной, признаваясь в своем романе. Возможно, какая-то моя часть пришла в ужас от того, что я действительно пересеку эту границу с тобой, безвозвратно. На самом деле я была готова приехать в Нью-Йорк с Эмили, но, когда ты попросил (подсознательно, я это почувствовала) показать тебе серьезность моего намерения сделать этот огромный (для меня) шаг и оставить Шарля и свою богатую и безопасную жизнь… конечно, я заколебалась. Если бы ты настоял на том, чтобы я осуществила заявленное желание начать жизнь с тобой на Манхэттене, могла бы я броситься к тебе? Честно говоря, не знаю. Я хочу верить, что так бы и было… но я не такая храбрая, как хотелось бы.

Так что да, после этого у меня наступил период отчаяния. Я знала, что ты женишься. Знала, что будешь верен своей жене, тем более что изменил ей в тот единственный раз со мной. Знала я и то, что география теперь уж по-настоящему разлучит нас. Я потеряла тебя, а могла поступить иначе. Потом я долго задавалась вопросом: изменила бы поездка на такси через реку Чарльз после концерта траекторию моей жизни? Неужели я упустила возможность, зная, что такую возможность я должна была принять тотчас же? Неужели я ошиблась в своем выборе? Хотя несколько месяцев спустя меня по-настоящему тронула твоя рождественская открытка, я решила не отвечать, в основном потому, что было больно… хотя понимала, что сама причинила себе боль. И что это расплата за все те годы, когда было ясно, что я никогда не оставлю Шарля, а ты жил надеждой. Абсурд, не правда ли? Мы оба хотим одного и того же – друг друга. И дело не столько в том, что мы не совпали во времени… просто мне не хватило смелости. А теперь ты женат. А я?..

Последние два года я встречалась с мужчиной. Он журналист, мой ровесник. Между нами договоренность, очень похожая на ту, что была у нас с тобой. Интересный человек, но тоже женат. И ужасный собственник. Была ли это любовь? Не совсем. Просто заполнила пробел в моей жизни. Но это был не ты. И не та страсть, что разделяли мы; не то единение. Я покончила с этими отношениями, потому что он хотел слишком многого и не мог принять мои границы.

В чем смысл этого письма? Извинение за то, что не приехала к тебе той снежной ночью и не убедила тебя в серьезности намерений строить с тобой жизнь. Запоздалые наилучшие пожелания твоему браку с искренней надеждой, что ты счаслив. И, полагаю, попытка снова открыть дверь.

Я думаю о тебе и надеюсь, что жизнь разумна. Я обнаружила для себя, что «разумность» на самом деле является хорошим стремлением.

Je t’embrasse,

Ton Isabelle

Я перечитал письмо несколько раз. Никаких упоминаний о депрессии, которая, должно быть, осталась далеко позади. Ни слова о работе. Ни намека на что-либо, связанное с ее браком (как всегда). Явный восторг от дочери. Тихая, скрытая тоска, пронизывающая все в Изабель. Я знал, что меланхолия была частью ее внутреннего равновесия. Но эта сторона души никогда не кричала о себе. В прошлом, в те редкие моменты, когда Изабель признавала, что живет в своем замкнутом мрачном пространстве, она отмечала, что это особенность mtier110. Ее профессиональная жизнь проходит в одиночестве, наедине с собственными мыслями и текстами, ожидающими перевода на французский язык.

Перечитав письмо Изабель в четвертый раз, я взял со стола чистый лист бумаги и заправил его в каретку стоящей рядом с моим столом пишущей машинки IBM со сферической головкой. Я нажал кнопку включения и застучал по клавишам указательными пальцами:

Дорогая Изабель,

Читая твое письмо, я поймал себя на мысли: мы разделяем схожую веру в ущербную природу жизни. Это не значит, что мы несчастные или пессимисты. Просто реалисты. И когда у тебя реалистичный взгляд на природу всего… ну разве это не отправная точка для меланхолии? Тем, кому она неведома, не понять, что это вовсе не недуг, связанный с унынием, упадком духа, страданием, угнетенностью (заглянем в тезаурус). И это не выбор. Скорее, состояние души, где-то между ощущением и склонностью… и основанное на вере: прими безнадежность и не думай, что существует некий Святой Грааль счастья, который ты найдешь в конце темного туннеля. Все это путаница. И нужно барахтаться в этой путанице. Но не ждите, что я буду делать это с улыбкой.

Твое письмо очень растрогало меня. И твои слова о том, что дверь все еще открыта… для меня это настоящее потрясение. По понятным причинам. Брак и все такое. И еще одна новость: Ребекка беременна и должна родить чуть меньше чем через восемь месяцев.

И куда нам деваться, моя прекрасная Изабель?

Да, ребенок – над его зачатием мы трудились с огромным усердием и постоянством, – теперь уже был в пути. Ребекка сияла от восторга. Она хотела материнства. И когда месяц за месяцем попытки забеременеть проваливались, ощущение личной неудачи усиливалось страхом: возможно, нам не удастся сделать это естественным путем. Может быть, у кого-то из нас проблемы. И нас ожидает мрачная череда тестов на фертильность и процедур ЭКО. И самое пугающее – что Ребекка, возможно, бесплодна.

Для нее это стало самым чудовищным кошмаром, который подогревал чувство неполноценности, источник главных проблем ее психики. В тот день, когда она вернулась домой от гинеколога и показала два больших пальца вверх – да, у нее определенно будет ребенок, – облегчение сменилось триумфом. Несмотря на случающиеся стычки и стрессы соперничества и даже те два эпизода отвратительного пьянства, наш брак был замечателен общностью цели. Или, по крайней мере, так я говорил себе всякий раз, когда посреди ночи начинали закрадываться сомнения. Точно так же я почувствовал огромный прилив любви к Ребекке, когда вернулся домой с работы, и она бросилась в мои объятия; слезы струились по ее лицу, когда она сообщила мне важную новость: это случилось. Мы станем родителями. Я испытал облегчение, ликование и был слегка ошеломлен мыслью: быть отцом – значит взять на себя огромную ответственность на всю жизнь. И мне так хотелось проявить себя в этом наилучшим образом.

Ребекка не была бы Ребеккой, если бы не стала непревзойденным экспертом во всем, что касалось пренатального периода. Она твердо решила, что беременность и роды пройдут без сучка и задоринки. Что, несомненно, и произошло. Ни капли алкоголя – даже когда в последнем триместре врач сказал ей, что бокал красного вина время от времени может принести желанную разрядку в условиях жесткой диеты, на которую она себя обрекла. Она прочитала, должно быть, два десятка книг на тему беременности, посещала занятия пренатальной йогой, которые, по ее словам, «стабилизировали работу чакр» и позволяли «найти освобождение от всех неизбежных катастрофических сценариев, которые прокручиваются в голове». Хотя не наблюдалось никаких признаков проблемной беременности или потенциальных будущих осложнений, она отказалась от секса на все время, пока носила нашего ребенка. Я пытался терпеливо убедить ее, что нет необходимости прибегать к таким крайностям. Но Ребекка была непреклонна и приводила множество оправданий – что не хочет рисковать, помнит о наших проблемах с зачатием, да и потерпеть-то осталось всего восемь месяцев.

Стиснув зубы, я принял обет целомудрия. Не желая никаких лишних волнений и поклявшись себе никогда больше не преступать границы дозволенного, как это случилось с Изабель в Бостоне, я сопротивлялся всем очевидным возможностям, которые Нью-Йорк предлагал на каждом углу. Точно так же я отказался от деловой поездки в Париж, потому что искушение увидеть Изабель было бы слишком велико. Единственным ответом, который я получил от нее, стала простая белая открытка с надписью в одну строчку: «Желаю тебе и твоей жене большого счастья в связи с предстоящим рождением вашего первого ребенка», и это говорило о том, что она больше не хочет никаких контактов. Я понял намек. И не высовывался. Дома я был надежным супругом и будущим отцом. А вне дома… была работа: лучшее убежище от непростых вопросов, пробуждающихся в четыре утра, которые следовало бы задать себе, но разум подсказывает, что лучше уклониться… по крайней мере, на данный момент.

***

Наш сын, Итан Калеб, родился в нью-йоркской больнице 15 января 1998 года. Его мать рожала без анестезии. Поверьте, это был ее выбор, не мой. Я пытался отговорить ее от такого экстремального, в духе XVIII века, подхода к родам, приводя доводы о том, что если бы она собиралась пломбировать корневой канал, то наверняка приняла бы укол новокаина в десны. Но Ребекка была непреклонна в том, что эпидуралка или какая-либо другая форма обезболивания не только «снизит чувственность опыта», но и поставит под угрозу жизнь и здоровье ребенка. Наблюдающий акушер сказал ей, что с медицинской точки зрения это нелогично, для ребенка безопаснее появиться на свет из утробы матери, не страдающей от невыносимой боли (неизбежной). Ребекка на то и Ребекка: она отказалась от всякого облегчения агонии. Я, разумеется, присутствовал при родах и был в ужасе от звуковых эффектов, производимых Ребеккой в родовых муках. В ужасе, потому что боль была эпической, чудовищной и совершенно ненужной. Итан появился на свет в сопровождении страданий. И завыл так же громко, как и его мать. Ребекка была так травмирована всем, что пришлось пережить, что поначалу была слишком слаба, чтобы держать ребенка. Я взял его на руки почти сразу после того, как перерезали пуповину и медсестра завернула его в белое махровое одеяло, сразу же пропитавшееся кровью плода. Итан был безутешен. На мой вопрос, не причиняю ли я ему боль, поскольку неправильно держу или еще что, она перевела взгляд на Ребекку, убедилась, что та нас не слышит (впала в измученный полусон), и прошептала мне:

– Так всегда бывает, когда мать отказывается от укола. Ребенок появляется расстроенным, потому что мать настрадалась. Но он успокоится и забудет, что все это когда-то было с ним.

Впервые прижав сына к себе, я был одновременно ошеломлен и напуган. Справлюсь ли я? Необъятность задачи, стоявшей передо мной, сводила с ума. Как и всепоглощающая любовь, которой я тотчас проникся к нему. Думая об этом, я хотел сказать ему: «Прости за трудный приход в жизнь. Я обещаю, что с этого момента она станет лучше».

Сама Ребекка тоже забыла травмирующий опыт родов, когда с чрезмерным усердием погрузилась в материнство. Она и слышать не хотела о посторонней помощи. Она переехала во вторую спальню, кторую конечно же мы превратили в детскую, чтобы избавить меня от бессонных ночей. Я предложил свою помощь по выходным – когда мог себе позволить усталость и разделить бремя nuit blanche111. Но она была полна решимости сражаться в одиночку, даже если валилась с ног от недосыпа и была на грани истощения. Через шесть недель, когда пришло время возвращаться на работу в юридическую фирму, она объявила, что хочет взять еще один отпуск, чтобы провести «более важный этап раннего развития ребенка» дома с Итаном. Работодатели пошли ей навстречу – тем более что отпуск не оплачивался. Я поддержал ее решение, но в глубине души задавался вопросом, не является ли такое погружение в режиме 24/7 в жизнь нашего новорожденного сына опасным превышением родительских обязательств. Я знал, что, следуя этой логике рассуждений, ступаю на сложную территорию. Не получалось ли так, что я бросал вызов ее огромному материнскому инстинкту. Но в то же время я наблюдал, как в ней все заметнее проступает отклонение от нормы – она буквально день и ночь проводила с Итаном, спала в его комнате на раскладушке, которую притащила для себя. И, когда я попытался заговорить с ней об этом, намекнуть с подобающей мягкостью, что не нужно быть мамочкой нон-стоп, она отреагировала обвинительным гневом.

– Ты хочешь сказать, что я не должна безупречно исполнять эту роль?

Я возразил, что не стоит стремиться к идеалу в деле материнства; и, насколько я мог судить (по тем редким случаям, когда Ребекка разрешала мне проводить время с нашим сыном), первый родительский опыт – это грандиозная импровизация, и всему можно научиться на практике.

– Я с радостью готов взять на себя бессонные ночи по выходным, – повторял я в который раз. – Мне в радость побыть дома и посидеть с ребенком, если ты хочешь встретиться с друзьями, сходить в кино или театр. И нам действительно стоит нанять няню и как-нибудь вечером самим пойти куда-нибудь.

– И оставить его наедине с чужим человеком? Что за бредовая идея. Скажи мне, что ты просто несешь чушь.

Ее голос взвился от ярости. Я отступил.

Секс наконец-то вернулся в семейную рутину. Недель через десять после рождения Итана, до этого продержав меня на голодном пайке, она снова допустила меня к своему телу. Я чувствовал, что она отдается страсти лишь наполовину, а другая половина витает где-то еще. Я промолчал. Просто был счастлив снова заниматься любовью с Ребеккой. Это стало нормированным опытом – может, пару раз в неделю и еще более ускоренным. «Давай доставим друг другу удовольствие и покончим с этим». Мне следовало бы настоять на том, чтобы мы поговорили о странности нашей новой искрометной близости и о том, что для Ребекки существовал только Итан, Итан, Итан, что приобретало какой-то нездоровый оттенок. Но я опять промолчал. И еще глубже погрузился в работу. Могло показаться, что я принимаю ide fixe112 Ребекки. Я уклонился от любой возможности выразить свою озабоченность, потому что, исходя из недавнего опыта, знал, что такие комментарии приведут к нежелательной конфронтации. И я просто не хотел грузить себя этим.

Почти через девять месяцев после появления Итана в нашей жизни Ребекка встретилась с партнерами в своей фирме. Они согласились принять ее обратно. Она откликнулась на мое предложение найти дневную няню для Итана и проводила собеседования с той же строгостью, с какой ЦРУ, вероятно, отбирает тайных агентов в Восточной Европе. Ребекка вернулась к работе. Прежде чем она сделала этот большой шаг, мы побеседовали с несколькими потенциальными нянями и договорились нанять Розу – общительную, явно способную доминиканку лет тридцати пяти. Она нам как-то сразу приглянулась, и лично мне понравилось, что она тотчас оценила беспокойство Ребекки по поводу возвращения на работу и знала, как его приглушить. Снова в статусе адвоката, Ребекка все равно звонила Розе каждый час. К ее чести, Роза была фантастически терпелива со своим главным работодателем и частенько бросала мне шепотом: «Ваша жена не должна так волноваться насчет Итана… Чем спокойнее будет она, тем спокойнее будет ребенок». Судя по всему, теперь и она находила Ребекку чрезмерно властной. И все же между ними установился рабочий контакт. В свою очередь, в нашей личной жизни появилась упорядоченность. Ребекка стала спать по ночам в нашей постели. Раз в неделю, вечером, она выходила из дома. Один вечер в неделю мы устраивали то, что Ребекка называла нашим «свиданием», и ходили куда-нибудь поужинать или развлечься культурно, с последующим сексом. Я начал брать уроки французского три раза в неделю. Даниэлла, молодая женщина из Лиона, около тридцати, преподававшая в Нью-Йорке. Мы сработались. Я был (по ее словам) внимательным и скрупулезным учеником. Точно так же, как она – строгим учителем. Мы встречались по понедельникам, средам и четвергам в шесть вечера в моем офисе – хотя, если возникали неотложные дела по работе, она была очень гибкой в отношении переноса занятий. С самого начала я рассказал ей о том, что жил в Париже и на самом деле хочу довести свой французский до разумного уровня беглости. Я упорно трудился. Выполнял домашние задания. И ни словом не обмолвился Ребекке о том, что интенсивно изучаю французский язык. Я чувствовал, что она может подумать: «Он все еще не забыл ту женщину в Париже и хочет хотя бы так оставаться с ней на связи». Что в некотором смысле могло быть правдой. Поэтому я предпочитал помалкивать и держать учебники по французскому в офисе, а после урока мчаться домой и нянчиться с Итаном.

Я проводил пять вечеров в неделю дома с сыном. Каждую пятницу вечером я выходил в город со своим новым другом – Дэвидом Кенникотом, журналистом «Уолл-стрит джорнал», недавно разведенным и тяжело раненным этим процессом. Мой тайм-аут с Дэвидом стал своего рода предохранительным клапаном. Он тоже был отцом – семилетней дочери по имени Полли, которая теперь жила в таунхаусе в районе Восточных 70-х улиц с мамой и ее новым приятелем. Дэвид встречался с женщинами, попадал в безумные переплеты и задавался вопросом, не про него ли это сказано: «Неприятности – моя профессия». Дэвид был суперпроницательным, веселым, очень уважал виски и сигареты (курил без остановки) и тенор-саксофонистов (в свободное время он играл в группе на полставки… и совсем неплохо). Он высоко ценил наши еженедельные тусовки. Мы ходили по джаз-клубам города. Между нами сложилось взаимное доверие, и я мог поговорить с ним о трудностях моего брака, признаться в том, что не решаюсь обсудить эти проблемы напрямую с женой, поскольку мы нашли некое разумное равновесие, но я знал, что оно может пошатнуться в одно мгновение. Однажды Дэвид пришел к нам домой на воскресный бранч, и Ребекка ему искренне понравилась, хотя, когда позже я подтолкнул его к откровенности, он признался, что разглядел ее беспокойство в стремлении быть идеальной матерью. Он посоветовал мне сохранить пока статус-кво и довольствоваться тем, что между нами все относительно стабильно.

– Ребенок создает совершенно новую динамику в жизни пары. И это может превратиться в огромную болевую точку. Радуйся, что на данный момент ее мания немного поутихла и вы вернули элементы супружества – секс, еженедельные вечерние выходы, – не ссоритесь по поводу того, что «ты не несешь свою долю ответственности» и прочего предсказуемого дерьма. Просто надейся, что не произойдет ничего критического, что спутает все карты. Кризис может опасным образом обнажить все трещины.

Прямые слова – но Дэвид был прямолинеен в таких вопросах.

И пророческие слова тоже. Те, что вернулись ко мне шестнадцать месяцев спустя, когда Ребекка позвонила мне в офис, чтобы сказать, что допоздна задерживается на работе и что попросила Розу посидеть с Итаном. Я собирался на традиционный вечер джаза и бурбона с Дэвидом. Предложил отменить эту встречу. У меня выдался чрезвычайно напряженный период – две недели подряд без выходных, два огромных дела, с которыми нужно было разобраться. Ребекка настояла, чтобы я развеялся и немного отдохнул. оза останется до десяти вечера, а поскольку впереди выходные, ей не придется приходить рано следующим утром.

– Я знаю, что ей не помешает сверхурочная работа, – добавила она.

Так что я отправился на вечерние посиделки с Дэвидом. Он привел с собой подругу – молодого драматурга по имени Фиби Россант. Я нашел ее резкой, остроумной, еще более уязвимой, чем Дэвид, и поначалу довольно высокомерной по отношению ко мне… особенно когда я появился прямо из суда в своем обычном скучном костюме от «Брукс Бразерс». Узнав, что я занимаюсь наследственными и имущественными тяжбами, она отпустила несколько колкостей по поводу моей работы в «похоронном» сегменте права. Но я перевел разговор на обсуждение того, что назвал нашим новым Позолоченным веком113, и заставил ее погрузиться в близкие ей проблемы, связанные с попытками создания острых и забавных семейных драм с решительным феминистским уклоном в мире, где только и говорят, что о покупке большого лофта в Трайбеке. И как среди нашего поколения молодых городских профессионалов все разговоры сводятся к одному: «Вы проводите лето в Хэмптонс? Сколько стоит ваш портфель акций? Сколько костюмов от „Армани“ в вашем гардеробе?»

– Сколько их у тебя? – спросила она лукавым тоном.

– Ни одного, – ответил я. – Вообще никаких дизайнерских шмоток. Костюмы прет-а-порте. У меня их три.

– И он переодевается в кожаную куртку и черные джинсы, когда выходит послушать джаз, – добавил Дэвид.

– Противоречивая личность.

Я пожал плечами.

– Как и ты, я занимаюсь сюжетами. Как и ты, изучаю бесконечную способность людей усложнять жизнь себе и другим. Как и ты, я сочиняю истории. И, как и ты, хорошо знаю, что деньги и секс – это не просто две тектонические плиты в нашей культуре, а на самом деле, почти во всех культурах, – но главные мотивы большинства личных мелодрам.

Фиби повернулась к Дэвиду и сказала:

– Почему все это время ты скрывал от меня этого парня?

Я не знал, что сказать в ответ. Но подумал: она удивительная… и между нами протянулась связующая нить.

Не в тот ли момент накопившиеся сомнения по поводу брака – послеродовые навязчивые идеи и драмы с помешательством на контроле – достали меня, вынудили заинтересоваться кем-то другим впервые с тех пор, как более десяти лет назад я покинул бостонский «Ритц» в разгар снегопада, терзаясь вопросом, насколько мудрым шагом станет мой предстоящий брак? Тогда я поклялся больше не пересекать черту неверности. Теперь я был отцом. Отношения с Ребеккой давно утратили романтику, но они были стабильными. А стабильность имела решающее значение для Итана и его будущего. Нам всем говорят, что брак – это работа. Но брак – это и адов компромисс. Я прожил с Ребеккой почти десять лет. За исключением одного эпизода, еще до обмена супружескими клятвами, я хранил ей верность. Я был постоянен. Терпелив. Поддерживал, как мог, даже когда закрадывалась мысль: я очень одинок во всем этом. Потому что моя жена жила с демоном в душе с того момента, как ее карьера зашла в тупик. И я ушел в отрицание растущей хрупкости нашей пары, зарываясь в работу, смиряясь с расстройствами Ребекки, вечно делая то, что получается у меня лучше всего, когда дело доходит до личной конфронтации: уклонялся от спора, избегал надвигающегося кризиса, испытывал облегчение, переживая еще один день без серьезной мелодрамы. Все, что мне оставалось, – это карьера. И я не мог не спросить себя: неужели я был так одержим победами на юридическом фронте, потому что чувствовал себя настолько потерянным дома?

Я видел, как Фиби бросила взгляд на обручальное кольцо на пальце моей левой руки. Когда она сделала это еще раз, я инстинктивно сжал кулак, словно пытаясь отрицать существование кольца. Она заметила это и улыбнулась. Потом полезла в рюкзак, достала блокнот и ручку и нацарапала на листке номер телефона и свое имя.

– Что ж, мне пора. Но я хочу, чтобы ты позвонил мне. – Она вырвала листок и подтолкнула его ко мне. – Если захочешь посетить съемочную площадку нашего шоу «Преступление и наказание», могу организовать. Но я бы предпочла, чтобы ты угостил меня пивом.

– С удовольствием продолжу наш разговор, – ответил я, наполовину желая этого, наполовину зная: ни при каких обстоятельствах ты не должен усложнять свою жизнь… В то время как голос плохого мальчика в моей голове шептал: конечно, ты должен усложнить свою жизнь.

Фиби наклонилась и легонько поцеловала меня прямо в губы, шепча мне на ухо:

– Я буду ждать этого звонка.

Когда она ушла, Дэвид по-дружески ткнул меня в плечо.

– Ах ты, собака. Влетаешь сюда и немедленно завоевываешь вечно отчужденную Фиби.

– У меня и в мыслях этого не было.

– Вот почему и сработало.

– Но я не пытался никого «обрабатывать».

– Как ни крути, а от тебя исходили тревожные вибрации.

– О, я тебя умоляю.

– Она видела, как ты прикрывал обручальное кольцо. Я тоже заметил. Она сразу почувствовала: интересный мужчина в несчастливой семейной ситуации.

– Я польщен… и ничего не собираюсь предпринимать. Моя домашняя жизнь вовсе не так уж плоха.

– Но хороша ли на самом деле?

Я уклонился от ответа, сказав, что уже поздно и мне нужно быть дома. Когда я добрался туда, то обнаружил, что жена не спит и выглядит страшно испуганной. Тем более что у нее на руках был наш сын.

– Я вернулась домой около десяти, и Роза сказала мне, что Итана несколько раз за вечер вырвало и он вялый. Она думает, он просто подцепил какую-то заразу. Что меня беспокоит, так это то, что рвота и вялость – явные признаки менингита.

– Но есть ли у него сыпь, судороги или что-то в этом роде? Дай-ка я посмотрю. Могу я его подержать?

Итана действительно лихорадило. При этом он как будто пребывал в глубоком сне. Когда я попытался разбудить его, он никак не отреагировал ни на мой голос, ни на мои все более ощутимые похлопывания по телу.

– Ты уверена, что нигде нет сыпи? – спросил я.

– Я осмотрела его всего.

В этот момент я приподнял его крошечную ножку и проверил ступню. Ребекка стояла рядом со мной и, когда увидела то, что увидел я, истошно вскрикнула:

– О черт, нет… – Потому что подошва была усеяна красно-коричневыми точками, похожими на следы от уколов булавкой; и сыпь уже начинала покрываться волдырями.

– Ты видела это раньше? – спросил я Ребекку, пытаясь сдержать волнение.

– Конечно нет, черт возьми. Неужели ты думаешь, что я бы спокойно сидела здесь, зная, что у моего сына менингит?

– Я тебя ни в чем не обвиняю. Но сейчас мы должны ехать в отделение «скорой помощи».

В кризисные моменты, как я обнаружил с годами, мой голос всегда становился спокойным. Сверхъестественно спокойным. С Итаном на руках я двинулся к двери нашей квартиры.

– Я понесу его! – закричала Ребекка, хватая одеяло, чтобы защитить ребенка от прохлады кондиционеров, разливающейся повсюду, кроме летних улиц.

Я не стал спорить… молча передал ей нашего сына. Я вывел нас за дверь, посадил в лифт и в первое же такси, которое смог поймать на улице. Ближайшая к нам больница Святого Винсента имела репутацию городского зоопарка. Лучше проехать на такси через весь город в Нью-йоркскую больницу, где родился Итан, слывшую оазисом спокойствия Верхнего Ист-Сайда. В тамошнем отделении «скорой помощи» вовсю кипела работа, хотя и в одиннадцать вечера пятницы. Но, как только я сообщил администратору приемного отделения, что у нашего девятимесячного сына подозрение на менингит, она сняла трубку, сделала быстрый звонок и в считанные минуты провела нас к педиатру и двум медсестрам. Врач подтвердил, что у Итана действительно все признаки бактериального или вирусного менингита и что он немедленно заказывает посевы крови и спинномозговую пункцию. Ребекка выглядела так, словно вот-вот рухнет в обморок.

– Если бы я только увидела это… – простонала она.

– Когда вы впервые обнаружили сыпь? – спросил доктор Хатхизинг.

– Полчаса назад, – ответил я.

– Я была с ним за час до того, как мой муж вернулся домой. Там ничего не было. Поверьте, я осматривала его везде.

– О, я верю вам, мэм, – сказал доктор Хатхизинг. – Сыпь может появиться из ниоткуда. Вы правильно сделали, что сразу же привезли его сюда. Не вините себя.

– Ты должен был запретить мне работать допоздна, – громко произнесла Ребекка, но в основном обращаясь к самой себе.

Хатхизинг положил руку на плечо Ребекки.

– Вы ничего не могли сделать, чтобы остановить это. Как и почему менингит поражает ребенка…

– Я могла бы остановить!

Это прозвучало как вой. Хатхизинг обменялся со мной взглядом. От Ребекки это не ускользнуло.

– Вот! Вот! Вы оба обвиняете меня!

Хатхизинг прошептал что-то на ухо одной из медсестер, затем повернулся к Ребекке и сказал:

– Мэм, моя коллега проводит вас в комнату, где вы сможете прилечь. И если вам нужно что-то, что поможет вам успокоиться…

– Не смейте, черт возьми, относиться ко мне снисходительно.

– Ребекка, не стоит так…

– Вы все знаете, что это моя вина, не так ли?

– Вам следует соблюдать спокойствие, мэм. – Медсестра обняла мою жену за плечи, не столько утешая, сколько сдерживая. – А теперь давайте устроим вас где-нибудь, где вы сможете немного отдохнуть…

– Я не оставлю вас с моим ребенком. Я не…

Она попыталась вырваться из хватки. Вторая медсестра – женщина, менее внушительная физически, но, несомненно, такая же сильная, как ее коллега, – теперь держала Ребекку с другой стороны. Она была окружена, поймана в ловушку. Но все равно боролась, выкрикивая оскорбления, непристойности, совершенно неуправляемая. Хатхизинг посмотрел на меня, и в его глазах читался вопрос: «Вы не возражаете, если мы усмирим ее?» Я кивнул в знак согласия. Зажатая со всех сторон, Ребекка сопротивлялась еще более отчаянно. Ее буйство вызывало серьезную тревогу. Хатхизинг спокойно подошел к лотку с лекарствами, отыскал пузырек с какой-то жидкостью и иглу для подкожных инъекций, после чего велел одной из медсестер закатать рукав на рубашке Ребекки. От этого моя жена взвилась еще пуще.

– Ты не собираешься спасти меня, черт возьми? – крикнула она мне.

– Сейчас главное – Итан. – Я склонился над маленькой каталкой, куда его положили, вне себя от страха при одной лишь мысли: мой сын может не пережить всего этого.

– Держите ее крепче, – сказал Хатхизинг коллегам, когда игла вошла внутрь.

Спустя мгновения конвульсии Ребекки утихли. Хатхизинг еще что-то шепнул одной из медсестер. Ее помощница отпустила Ребекку, которая теперь находилась как будто в состоянии лунатизма. Вскоре сестра вернулась с инвалидной коляской. Ребекку усадили в кресло и увезли, а Хатхизинг объяснил мне, что отправляет ее в психиатрическое отделение для «наблюдения». Он спросил, проявлялись ли у нее в прошлом «признаки обсессивно-компульсивного расстройства». Я кивнул.

– Ей явно нужна помощь. Но еще больше в этом нуждается ваш сын.

Затем, подав знак другой медсестре, он сообщил мне, что Итана немедленно отправят в детское отделение интенсивной терапии; что он заказывает люмбальную пункцию для сбора спинномозговой жидкости (СМЖ), объясняя, что при менингите в СМЖ часто наблюдается резкое снижение уровня глюкозы наряду с увеличением количества лейкоцитов и опасно повышенным уровнем белка.

– Возможны ли долгосрочные последствия? – спросил я.

– Я не стану подслащивать горькую пилюлю и говорить, что вам сейчас не стоит беспокоиться о таких вещах. Но правда в том, что да, в будущем определенно могут возникнуть осложнения. Однако тот факт, что вы сразу же доставили Итана к нам и что ваша жена не заметила сыпь за час до того, как вы это сделали, может только помочь делу. В любом случае, пройдет несколько часов, прежде чем мы что-нибудь узнаем. Я бы на вашем месте поехал домой и немного отдохнул. Оставьте администратору свой номер телефона, и мы вам позвоним, как только…

– Я бы предпочел остаться здесь.

– Я в этом не сомневаюсь. Но никакой ясности не будет до завтрашнего утра. Зачем спать всю ночь, сидя на пластиковом стуле, особенно когда ваше присутствие здесь ничего не изменит? У вашей жены кризис. Вашему сыну нужен один родитель в адекватном состоянии. Пожалуйста, идите домой, сэр. Могу я предложить вам что-нибудь, что поможет уснуть?

Я отрицательно покачал головой. Спросил у доктора, могу ли я остаться рядом с Итаном, пока он проходит все эти ужасные процедуры. Хатхизинг замотал головой.

– Идите домой, сэр. Оставьте нам свой номер телефона. Мы позвоним вам, как только появятся новости.

Я не хотел уходить, но доктор чуть ли не приказывал мне уйти. Возможно, он был прав – мне нужен отдых, чтобы справиться с тем, что ждет впереди.

– Он выкарабкается? – спросил я.

Доктор поколебался, прежде чем ответить:

– Следующие сорок восемь часов критические.

В комнате ожидания я обнаружил телефон-автомат. Позвонил Дэвиду. Автоответчик бодро доложил, что Дэвид уехал из города на несколько дней по заданию редакции и будет лишь время от времени прослушивать сообщения. Я оставил ему короткое голосовое послание с просьбой срочно перезвонить и отправился домой. Часа два я просидел у телефона, потягивая виски. Позвонил в больницу. Поговорил с медсестрой детского отделения интенсивной терапии. Никаких изменений в состоянии Итана. Я разделся. Забрался в постель. Попытался уснуть. Невозможно. Я снова позвонил в отделение интенсивной терапии. Никаких новостей об Итане, и медсестра сказала, что, если я оставлю ей свой номер телефона, она попросит доктора Лонергана позвонить мне, как только он приедет в 8:30 утра. Я поблагодарил ее и все-таки завел будильник. Теперь, когда я знал, что доктор позвонит, можно было отключиться на несколько часов. Будильник разбудил меня в 8:30 утра. Доктор Лонерган позвонил в 8:36 утра. Он сообщил, что у него хорошие новости: состояние Итана стабилизировалось, и его жизни ничего не угрожает; но он все-таки обеспокоен «одной или двумя долгосрочными проблемами». Когда я поднажал, выпытывая подробности, он сказал, что не хочет ничего обсуждать по телефону, только при личной встрече. Я спросил о Ребекке. Она тоже была «стабильна», но, когда проснулась, устроила сцену, настаивая на том, чтобы навестить Итана в отделении интенсивной терапии, и на просьбу медсестры подождать прихода лечащего педиатра взорвалась и попыталась сбежать из психиатрической палаты («Нелегкая задача, учитывая, что дверь постоянно заблокирована»), так что ее снова пришлось сдерживать и вкалывать успокоительное. Я обхватил голову руками и сказал, что буду в больнице в течение часа.

Итан оставался в педиатрическом отделении интенсивной терапии почти десять дней. В течение этого времени доктор Кларк, дежурный ординатор, подтвердил обеспокоенность тем, что, хотя бактериальное заражение снято, последствия менингита могут повлиять на слух Итана, вестибулярный аппарат, работу почек и печени.

– Поскольку он младенец, мы не можем сказать наверняка, является ли повреждение серьезным, постоянным, незначительным или даже несуществующим. Мы провели несколько основных тестов, и меня больше всего беспокоит его слух. Но время покажет. Мне жаль, что не могу сказать ничего более определенного. По крайней мере, он выкарабкался. Менингит зачастую оборачивается гораздо хуже.

Эту новость скрывали от Ребекки, пока она не вернулась домой. Я как одержимый читал все, что мог найти о менингите; использовал свои контакты, чтобы связаться с двумя ведущими экспертами по этой болезни. Я выяснил все ужасные возможные побочные эффекты вируса. Эксперты подтвердили то, что говорил мне доктор Кларк: учитывая очень юный возраст Итана, еще слишком рано оценивать серьезность повреждения. Ребекку отпустили в тот же день, когда врачи разрешили мне забрать Итана домой. Роза вернулась к нам на полный рабочий день, а моя жена все винила себя в болезни сына; если бы она не работала допоздна в тот вечер…

Я пытался убедить ее, что это бредовые мысли; что вирус есть вирус, и, что бы она ни сделала, это не помешало бы ему поразить нашего прекрасного сына. Тогда она набрасывалась на меня… мол, если бы я тоже был дома в тот вечер… и да, это действительно вызывало у меня приступ огромной вины. Потому что я порядком изводил себя из-за болезни Итана, говорил себе, что если бы не флиртовал с другой женщиной, появился бы дома на критические час или два раньше…

Тут вмешивалась Роза, давая Ребекке понять, что ни один из нас не несет ответственности за то, что произошло, и напрасно она себя корит. В ответ Ребекка грозилась уволить Розу. Я вступался за Розу, просил ее не обращать внимания на неуместные выпады Ребекки. Однако когда через неделю мы привезли Итана к нашему педиатру – доктор Эллингем был подробно информирован командой из Нью-йоркской больницы, – Ребекка опять впала в истерику, после того как он сказал нам, что хочет провести тщательное обследование слуха и вестибулярного аппарата Итана, поскольку опасается возможной глухоты. Эллингем также сообщил моей жене, что ей самой срочно нужна клиническая помощь, тем более что, как он узнал, она отказалась от седативных препаратов, которые ей прописали в больнице.

В такси по дороге домой я спросил Ребекку, почему она прекратила принимать валиум, который поддерживал ее в стабильном состоянии в течение последних десяти дней.

– Потому что я не заслуживаю стабильности. Потому что я не заслуживаю облегчения душевной боли.

По моему настоянию она начала посещать нового психотерапевта, и тот, в свою очередь, также попросил ее обратиться к психиатру, поскольку было ясно, что ей нужна фармакологическая помощь. Так она вернулась к валиуму, и на несколько месяцев ее состояние действительно стабилизировалось. И это было весьма кстати, поскольку за это время нам сообщили очень неприятную новость: в результате менингита Итан оглох на 75 %. Сказать, что для нас обоих это стало ударом, значит не сказать ничего. Мы были опустошены. Обратились к трем ведущим ЛОР-специалистам. Из них троих наибольшее доверие вызвала у нас деловая немка, доктор Хельга Серф – она провела всевозможные исследования и тщательно проанализировала все, что случилось со слухом Итана.

– По моей оценке, ситуация сложная. Какая-то незначительная функция барабанной перепонки еще осталась. Во внутреннем ухе пока ощущается некоторый эффект реверберации. Увы, менингит поражает нервную систему, что приводит к нейросенсорной потере слуха. Поскольку Итану еще нет и года и мы пока не можем в полной мере оценить, как он реагирует на слуховую стимуляцию, на данный момент можно определить, что, как вам уже говорили, он, вероятно, потерял три четверти нормальной способности слышать. Будет ли это означать, что мы сможем компенсировать это с помощью современных слуховых аппаратов? Нужно ли будет в конечном итоге обучать его языку жестов как форме общения? Сможет ли он овладеть речью и общаться обычным вербальным способом? Мне бы так хотелось дать вам определенные ответы, но… Я собираюсь рекомендовать, с вашего разрешения, даже на этой ранней стадии развития имплантировать в уши очень маленькие слуховые устройства, чтобы посмотреть, окажут ли они какое-то воздействие, позволят ли ему поглощать звуки и голоса, что критически важно для нормального развития ребенка. Мы продолжим очень внимательно следить за его состоянием и предпримем все необходимые шаги, чтобы Итан преодолел инвалидность.

Когда мы вернулись домой в тот день, Ребекка уложила Итана спать в его кроватке, пошла в ванную, заперла дверь и зашлась в крике на добрых полчаса. Она не впустила меня. Не откликалась на мои отчаянные попытки заставить ее выйти. В конце концов я решил позволить ей избавиться от скопившегося внутри горя и крикнул, перекрывая ее агонию, что собираюсь прогуляться.

Я направился в местный бар «У Чамли». Заказал пиво и шот ирландского виски. Закурил сигарету. Я закрыл лицо руками, стараясь не разрыдаться на публике, но чувствовал, что нахожусь на грани. Вот уже несколько дней я пытался держать в узде ужас того, что случилось с Итаном, с нами, как и навязчивую мысль о том, что не сумел защитить сына. Теперь я открывал для себя, что значит столкнуться лицом к лицу с трагической изнанкой жизни. Если не считать того, что я потерял мать и не знал отцовской любви, мне на самом деле выпало не так уж много трудностей в жизни. Никаких катаклизмов. Никаких страшных потрясений. Никаких чудовищных травм, полученных кем-либо из близких мне людей.

До сих пор.

Неужели трагедия – это цена, которую мы платим за то, что живем? Правда в том, что в жизни случаются катастрофы не без нашего участия. Взять хотя бы разводы: разве они происходят по вине только одной стороны? Разве вы не услышите разные версии одних и тех же событий, объясняющие каждая по-своему, что пошло не так и почему? Но существуют и злые ветры случайностей; когда огромное несчастье приземляется прямо в эпицентре вашей жизни. И для родителя нет большего горя или ужаса, чем беда с его ребенком. Теперь я стал отцом ребенка-инвалида. И я знал, что этот суровый, безысходный факт будет отныне определять всю траекторию моей жизни.

Ребекка посещала психотерапевта три раза в неделю. Мы могли себе позволить такие траты, и, похоже, эти сеансы на какое-то время стабилизировали ее состояние. Она объявила, что хочет бросить работу и целиком посвятить себя Итану. Я убедил ее оставить Розу как вторую пару рук (и, хоть я бы не сказал этого вслух, в качестве предохранительного клапана, если она снова войдет в штопор). Мы могли себе позволить оплачивать и услуги Розы. Так же, как и лучшее медицинское лечение для Итана. Хирургическим путем ему все-таки установили в уши микрослуховые аппараты. Ребекка уверяла, что они сильно изменили картину. Я не спорил с ней, но, судя по моим собственным попыткам говорить с ним громко, хлопать в ладоши у самого уха, было ясно, что Итан практически не реагирует на шум. Роза втайне согласилась со мной: мой сын, казалось, был заперт в безмолвном мире. Мы регулярно посещали с ним доктора Серф. Она советовала набраться терпения, посмотреть, улучшат ли со временем ситуацию слуховые аппараты в сочетании с его физическим развитием. Она не уставала повторять, что после тяжелого менингита еще слишком рано полностью оценивать степень и непоправимость повреждения слуха. Ребекка купила односпальную кровать, которая помещалась в углу детской, и именно там спала теперь каждую ночь. Наша сексуальная жизнь прекратилась. Хотя и не осуждая потребность моей жены находиться рядом с Итаном, я не раз намекал, что отсутствие близости не приносит нам никакой пользы; что брак без секса ведет в мутные воды.

– Наш ребенок неизлечимо болен, и все, о чем ты можешь думать, так это о том, чтобы кончить?

– Дело не в том, чтобы «кончить». Тут я могу обойтись своими силами. Речь идет о важном компоненте супружеской жизни…

– Я знаю много функциональных браков, где секс давно остался в прошлом.

– И это в основном пожилые пары, где презрение кипит под маской благополучия.

– Ты будешь удивлен, но нет.

– Почему мы не можем найти время хотя бы раз в неделю, чтобы провести вместе интимный момент?

– Потому, что теперь у меня есть более серьезные проблемы, и потому, что я чувствую себя такой же сексуальной, как сиденье унитаза.

– Хорошая метафора.

– Смирись.

– Нам нужна эта связь, Ребекка.

– Ничего не поделаешь, – решительно сказала она, закрывая тему.

Отчаяние – это арена, где большинство из нас оказывается в какой-то момент повествования, называемого жизнью. Как и трагедия, для меня это была новая территория. Меланхолия, как когда-то говорила Изабель, – внутреннее состояние души, которое я никогда не являл миру, все еще оставалось определяющей частью моей натуры. Но отчаяние стало для меня новым контекстом. Я старался проводить с сыном хотя бы час в день в течение рабочей недели и практически не отходил от него все выходные. Итан начинал делать первые шаги. Он редко улыбался и, казалось, был заперт в себе, едва реагировал на звук моего голоса. Я цеплялся за те моменты, когда крик как будто привлекал его внимание. Но только если очень громкий крик – и даже тогда я чувствовал, что он слышит лишь отдаленную вибрацию, несмотря на то, что сидел рядом. Доктор Серф советовала нам говорить с Итаном как можно громче, хотя и не переусердствовать, чтобы не подавлять его. Но проблески надежды были весьма условными. И я чувствовал растущее влияние хандры на мою психику: ощущение, что я погружаюсь в ползучую безнадежность, которая до сих пор была анафемой для меня, человека дела с жизненным девизом: «Я могу… все решаемо».

Дэвид, долгое время боровшийся с серьезной депрессией после развода, видел все признаки моего нарастающего отчаяния. Он настоял, чтобы я поговорил с его психотерапевтом – бывшим иезуитом Патриком Кифом, который имел свой кабинет в районе 50-х улиц и был одинаково строгим и гуманным. Он заставил меня выложить всю подноготную: о холодном воспитании, о теперь уже токсичном браке, о тоске по любви. Естественно, я рассказал ему все про Изабель, признался, что как будто потерял в себе что-то фундаментальное, когда оттолкнул ее. На что он ответил:

– Но если кто-то все время выражает двойственное отношение к тому, чтобы быть с тобой, а потом внезапно делает volte face114, – неудивительно, что ты остаешься в сомнениях и смятении. Перестань корить себя и думать, что ты был причиной этого разрыва. Изабель тоже потеряла тебя.

Что же до Ребекки, он предупредил меня, что она демонстрирует явные симптомы биполярного поведения, и мне нужно защитить себя и Итана, если она выйдет из-под контроля. Судя по той картине, что я описал, мне придется либо смириться с ее безумными перепадами настроения и отклонениями, либо двигаться дальше… прихватив с собой Итана.

Через несколько месяцев наших еженедельных сеансов, всего за двенадцать дней до грандиозного тревожного обряда посвящения, известного как сорокалетие, я пришел в кабинет Патрика, расположился на его диване середины века и признался, что у меня начался роман. Патрик расспросил меня о ней. Я рассказал, что она драматург, блистательная и страстная женщина.

– Ты влюблен? – спросил он.

– Возможно, – ответил я. – Она говорит, что влюблена. И еще, что боится получить душевную травму; что связь с женатым мужчиной – обычно билет в один конец к несчастью.

– Если только любовь не взаимна и вы не хотите построить совместное будущее.

– Еще слишком рано об этом говорить.

– Конечно. И как ты справляешься со сложностями всего этого, если, конечно, это сложно для тебя?

– Теперь ты лучше, чем кто-либо, знаешь о моих отношениях с чувством вины. Я всегда винил себя за то, что родители держали со мной дистанцию. Я всегда чувствовал, что делаю что-то такое, что удерживает Изабель на расстоянии. И да, какая-то моя часть чувствует себя ужасно из-за предательства по отношению к Ребекке. Но она, в свою очередь, сообщила мне, что в обозримом будущем наша сексуальная жизнь не возродится. Мне было трудно это вынести.

Роман начался осторожно. Однажды вечером, когда мне не спалось, я послал Фиби длинное письмо, в котором сказал, что да, это неожиданное послание спустя многие месяцы после нашей первой встречи, и с тех пор многое изменилось. Затем я описал все, что произошло с Итаном и с моим браком. Я извинился за прямоту, за то, что вывалил на нее кучу своих проблем. И в последней строчке добавил, что, если она когда-нибудь захочет встретиться со мной и выпить, я был бы очень рад угостить ее бокалом-другим мартини.

Как я себя чувствовал, набирая это письмо на своем новом компьютере Apple в три часа ночи, когда моя жена и ребенок спали в соседней комнате? Да, было какое-то беспокойство, ощущение, что я балуюсь с чем-то потенциально горючим. Но было еще и острое возбуждение. И, осмелюсь признаться, любопытный подводный поток надежды.

Я не стал сразу распечатывать письмо и отсылать его по факсу, а сделал это только на следующий день, когда пришел в офис. Если бы я отправил его из дома, Ребекка, возможно, обнаружила бы номер телефона в обычной еженедельной распечатке всех отправленных факсов, которую, я видел, она с интересом изучает. Я всегда знал, что в ней бьется ревнивая жилка. И хотя в прошлом неизменно уверял ее, что не нарушу седьмую заповедь, чувствовал, что после своего отказа от секса она с обостренным вниманием следит за моими передвижениями: с кем я встречаюсь и где, какие факсы уходят с нашего домашнего аппарата. Однажды я совершил ошибку, указав ей на странный контрапункт ее растущего подозрения в отношении моей верности, как раз в тот момент, когда она в очередной раз отказалась заниматься со мной любовью. И вот ее ответ: