Утопия-авеню Митчелл Дэвид

Здравый ум

Дом Энтони Херши – солидный эдвардианский особняк на Пембридж-Плейс. Высокий глухой забор увенчан шипами. У кованых железных ворот гостей встречают двое вышибал, сверяют имена со списком приглашенных и лишь потом пропускают. На заднем дворе виднеется полосатая верхушка шатра.

– У кого-то денег – жопой жуй, – говорит Грифф. – Такой домина на такой улице… Тыщ сто, не меньше. Как по-твоему, Дин?

– Запросто. Ух ты, глянь, какие тачки. «Эй-си кобра». «Остин-Хили». «Дженсен-интерсептор»… Они все его, что ли?

– Смотри, слюной не захлебнись, – говорит Эльф. – Вот как наш новый альбом разойдется миллионным тиражом, купишь себе такие же.

– На наши-то авторские? Их на ржавый «мини» не хватит. А как ты думаешь, на этой тусовке будут кинозвезды?

– А как же иначе, – говорит Эльф. – Он же режиссер. Кстати, ты у нас официально неприкаянный? Без подруги? А то я уже запуталась.

Дин притворяется, что поражен в самое сердце, навылет.

«Комедия», – думает Джаспер.

– Я видел только один его фильм. «Гефсиманию», – говорит Дин. – Что-то там про Иисуса, наркоманов и все такое. Ничего не понять.

– В киноклубе Амстердамской консерватории проходил ретроспективный показ фильмов Энтони Херши, – говорит Джаспер. – Его лучшие работы феноменальны. – Он смотрит на часы: 17:05. – Левон опаздывает.

– Может, он о-Колм-ными путями добирается, – говорит Грифф.

Эльф морщится. Дин чуть улыбается и фыркает. Джаспер не совсем понимает, в чем дело, но тут подъезжает такси. Левон расплачивается с таксистом, выходит из машины:

– Неужели все собрались?

– А что такого? – обиженно ворчит Дин. – Мы не тупые рок-звезды, носы почем зря не задираем…

«Ирония?» Джаспер не успевает разобраться в его словах, потому что все остальные сразу обращают внимание на новый костюм Левона.

Грифф восхищенно присвистывает.

– Кто-то только что из магазина, – говорит Эльф.

Дин щупает лацкан с бирюзовой оторочкой:

– Сэвил-роу?

– Чтобы заключать выгодные сделки, надо выглядеть соответственно, – говорит Левон. – Как дела с «Откати камень»?

– Мы на двадцатом дубле, – говорит Джаспер.

На лице Левона появляется непонятное выражение. «Разочарование?»

– Хорошо бы побыстрее. Виктор хочет выпустить сингл.

– Ты попроси его подождать, пока музыкальные гении не доведут песню до совершенства, – говорит Дин. – Оно того стоит.

Левон закуривает.

– Не просадите весь бюджет альбома на одну песню. Хоть «Илекс» и не скупится после того, как «Рай – это дорога в Рай» вошел в верхнюю тридцатку, все-таки лучше знать меру.

– В общем, Дин, не будет тебе волынки и болгарского хора, – говорит Эльф. – А что мы здесь забыли? – Она кивает на особняк. – Бетани ничего толком не объяснила. Мы между собой решили, что речь пойдет о музыке к фильму.

– А может, мистер Херши в прошлом месяце увидел меня на снимках в газетах и хочет предложить мне главную роль в своей новой картине, – добавляет Дин.

– Вот-вот, – хмыкает Грифф. – «Мурло из Черной лагуны». Он сразу понял, что сможет сэкономить на гриме.

– Эй, полегче! – говорит Дин. – Или же Херши хочет, чтобы группа снялась в его фильме, как The Yardbirds у этого итальяшки, как его там… Ну, в «Фотоувеличении»?

– У Микеланджело Антониони, – подсказывает Левон. – Эльф правильно предположила. Речь пойдет о музыке к фильму. Так что сегодня у нас вроде как предварительное собеседование, но пока без какой-либо конкретики. В общем, развлекайтесь. Но не слишком увлекайтесь.

– Вот только не надо на меня так смотреть! – возмущается Дин.

– Ты тут совершенно ни при чем, – отвечает Левон. – Ну что, вперед, в львиное логово? – Он смотрит по сторонам и переходит дорогу.

На второй день пребывания Джаспера в рийксдорпской лечебнице доктор Галаваци поставил диагноз «тяжелое шизофреническое расстройство слуха» и стал подбирать лекарства для снятия симптомов. Наиболее эффективным средством оказался квелюдрин, немецкий нейролептик, предотвращающий приступы психоза. Джаспер по-прежнему ощущал присутствие Тук-Тука, но «внутренняя долбежка» прекратилась. Нежеланного «квартиранта» в мозгу Джаспера словно бы заперли на чердак. Шестнадцатилетний Джаспер наконец-то получил возможность присмотреться к своему новому месту жительства. Психиатрическая лечебница пряталась в лесах между городом Вассенаром и полосой дюн на берегу Северного моря. Одноэтажное здание клиники соединяло два жилых крыла: просторные особняки, построенные в 1920-х годах, служили мужским и женским спальными корпусами. В лечебнице находилось всего тридцать пациентов. Больничная территория была обнесена глухим забором, а ворота охранялись. Спальни пациентов изнутри не запирались, однако не возбранялось пользоваться табличками «Niet storen»[142]. Обстановка комнаты Джаспера на верхнем этаже включала кровать, письменный стол, стул, шкаф, этажерку и умывальник. По просьбе Джаспера зеркало убрали. Из зарешеченного окна был виден лес.

Джаспера, как самого юного пациента, прозвали De Jeugd – Юнец. Кроме него, в лечебнице были: трапписты – группа маниакально-депрессивных больных, которые разговаривали редко, короткими предложениями; драматурги – эти целыми днями сплетничали, плели интриги и вели бесконечные междоусобные войны; и конспираторы, которые обсуждали и развивали бредовые теории о заговоре Сионских мудрецов, пчелах-коммунистах и тайной нацистской базе в Антарктиде. Джаспер соблюдал строгий нейтралитет. Отношения сексуального характера в клинике теоретически запрещались, а практически были весьма затруднительны и тем не менее все же случались. Например, два соседа Джаспера по этажу иногда занимались сексом, но десять лет, проведенных Джаспером в частной английской школе, приучили его не удивляться таким вещам. Вдобавок квелюдрин подавлял половое влечение, что Джаспера вполне устраивало.

День в Рийксдорпе начинался в семь, звоном гонга. Второй гонг, к завтраку, звучал в восемь утра. Джаспер садился за стол Нейтральных и, почти ни с кем не разговаривая, съедал свои булочки с сыром и выпивал кофе. Затем пациенты в алфавитном порядке отправлялись в аптеку, за прописанными лекарствами. После этого следовали медицинские процедуры, сообразно индивидуальным диагнозам: психотерапия, поведенческая терапия и трудовая терапия для тех, кто хотел и был в силах помогать на кухне или в саду. После обеда наступало свободное время. Пациенты сами выбирали себе занятия: складывали головоломки, играли в настольный теннис или в настольный футбол. Некоторые заучивали стихи, песни или отрывки из пьес, а потом исполняли их на субботних любительских концертах. Доктор Галаваци и Grootvader Вим поначалу настаивали, чтобы Джаспер продолжил учебу по программе школы Епископа Илийского, однако, едва раскрыв учебники, он понял, что распрощался со школой навсегда. Бывший преподаватель античной литературы из Апелдорна, по прозвищу Профессор, стал играть с Джаспером в шахматы. Партии шли медленно, но с яростным упорством. Монахиня из Венло обожала устраивать соревнования по скрэбблу, но, чтобы обеспечить себе победу, все время выдумывала слова и изобретала новые правила, а если ее в этом упрекали, осыпала оппонентов проклятьями, словно с амвона.

Недели складывались в месяцы. В августе доктор Галаваци предложил Джасперу прогуляться за пределами лечебницы. Джаспер согласился, но, отойдя на несколько ярдов от ворот, почувствовал, как участился пульс, а беспокойство усилилось. Его тянуло назад. Перед глазами все плыло. Он стремглав вбежал обратно за ворота, твердо убежденный в том, что Тук-Тука сдерживает не только квелюдрин, но и периметр Рийксдорпа. Он сознавал иррациональность подобного убеждения, однако столь же иррациональным был и монах, который появлялся только в зеркалах и хотел свести Джаспера с ума. Чтобы предотвратить возникновение квелюдриновой зависимости у юного пациента, доктор Галаваци снизил дозу с десяти миллиграммов до пяти миллиграммов. На следующий же день Джаспер почувствовал, что Тук-Тук зашевелился. На второй день в черепе глухо застучало: бум-бум, бум-бум, бум-бум. На третий день Джаспер увидел смутные очертания Тук-Тука в суповой ложке. На четвертый день пришлось вернуться к прежней дозе.

Всю осень Джаспера навещал Grootvader Вим. Строго говоря, Джаспер был не в состоянии «радоваться» этим визитам, однако весьма ценил тот факт, что его навещают. Сам он с большим трудом составлял короткие предложения из трех или четырех слов, но в Первую мировую Вим де Зут пошел добровольцем на фронт и не понаслышке знал о нервических контузиях. Поэтому, общаясь с Джаспером, он говорил за двоих: рассказывал, как живет семейство де Зут, что происходит в Домбурге, обсуждал новости и книги, упоминал эпизоды из собственной биографии. Отец Джаспера, Гюс, приехал к сыну всего однажды. Встреча прошла неважно. Гюс де Зут, в отличие от Вима, питал стойкую неприязнь и к слабому здоровью Джаспера, и к душевнобольным пациентам лечебницы. Супруга Гюса и единокровные братья и сестры Джаспера не приезжали ни разу. Впрочем, Джаспера это не огорчало: чем меньше свидетелей его жалкого состояния, тем лучше. Письма Хайнца Формаджо были единственной нитью, которая еще связывала Джаспера с внешним миром. Формаджо писал еженедельно – из Или, Женевы и из других мест. Иногда он просто присылал открытку, а иногда – десятистраничный эпос. Джаспер попытался ответить на одно из писем и даже написал «Дорогой Формаджо…», но запутался в бесконечной веренице возможных первых строк и полдня сидел над листом, пока совершенно не отчаялся. Тем не менее односторонняя переписка ничуть не тяготила бывшего одноклассника.

В ноябре из Лёвенского университета на восьминедельную практику в Рийсдорп приехала ученица доктора Галаваци, Клодетта Дюбуа. Темой ее диссертации было влияние музыки на некоторые психические расстройства. Клодетта Дюбуа горела желанием проверить свои теории на практике.

– Входи, – пригласила она Джаспера. – Ты – мой первый подопытный кролик.

На столе были разложены всевозможные музыкальные инструменты – духовые, струнные, ударные. Озорно улыбаясь, мисс Дюбуа предложила Джасперу что-нибудь выбрать. Джаспер взял акустическую гитару, сделанную в испанской мастерской Рамиреса. Ему понравилось, как она лежит у него на колене. Он коснулся струн и внезапно ощутил, что его будущее изменилось. Пальцы сами вспомнили несколько простых аккордов, которым он научился после встречи с Биг Биллом Брунзи в Домбурге. Джаспер рассказал об этом мисс Дюбуа. Так много он не говорил уже несколько месяцев. Он спросил, можно ли позаимствовать гитару. Мисс Дюбуа любезно разрешила ему забрать гитару с собой и дала книгу Берта Уидона под названием «Научись играть за день».

Джаспер не понял, что название книги не следует воспринимать буквально, и очень расстроился, когда к утру освоил только две трети самоучителя. Подушечки пальцев пришлось заклеивать пластырем. Мисс Дюбуа, впечатленная таким рвением, разрешила Джасперу на время оставить гитару себе, при условии что он выступит в субботнем концерте. Деваться было некуда. Когда Джаспер играл на гитаре, он забывал и о своих страхах, и о незавершенном образовании, и о том, что находился в голландской психиатрической лечебнице. Когда Джаспер играл на гитаре, он становился и служителем, и повелителем Музыки. В субботу он исполнил простенькую версию «Зеленых рукавов». В дальнейшем ему предстояло испытать обожание многотысячной толпы, но даже самые бурные овации восхищенной публики не шли ни в какое сравнение с теми аплодисментами, которыми его наградила горстка шизофреников, душевнобольных, полоумных фантазеров, врачей, медсестер, поварих и уборщиц. «Я хочу выздороветь», – решил он.

Перед отъездом в Лёвен мисс Дюбуа оставила гитару Джасперу, заручившись обещанием, что к весне он достигнет больших высот. Незадолго до Рождества Джаспер сыграл дедушке «Yes, Sir, That’s My Baby» и «Forty Miles of Bad Road»[143] Дуэйна Эдди. Grootvader Вим, который из-за болезни не приезжал к Джасперу несколько недель, очень обрадовался поразительным успехам внука и нанял для него преподавателя, профессионального гитариста родом из Бразилии, женатого на голландке из Гааги. Преподаватель приезжал в Рийксдорп раз в неделю. На субботних концертах Джаспер теперь исполнял сложные и продолжительные композиции, иногда даже собственного сочинения. Впрочем, когда его об этом спрашивали, он называл их «аргентинскими народными мелодиями». В подарок на Рождество Джаспер получил проигрыватель «Филипс» с наушниками – «от семейства де Зут» (на самом деле – от Grootvader Вима). Мисс Дюбуа подарила записи Баха и Мануэля Понсе в исполнении Абеля Карлеваро. Преподаватель гитары вручил ему комплект пластинок Андреса Сеговии «Мастер испанской гитары» и альбом Одетты «Odetta Sings Ballads and Blues»[144]. Джаспер провел целый день, разбирая песни Одетты, ноту за нотой, аккорд за аккордом, слово за словом. Он не считал себя певцом, но если приходится напевать мелодию, то почему бы и не словами? На первом же субботнем концерте 1963 года Джаспер исполнил одну из песен Одетты, шанти «Санти Анно», и его вызвали на бис. Повторения потребовали не дважды, а трижды, но Джаспер вовремя вспомнил слова преподавателя: слушателей не следует пресыщать.

Зима выдалась суровой. По всей стране замерзли каналы, но Элфстеденстохт, конькобежный марафон по Фрисландии, по кольцевому маршруту через одиннадцать городов, пришлось прервать, когда из десяти тысяч стартовавших участников на дистанции осталось лишь шестьдесят девять, избежавших переохлаждения или обморожений. Джаспер отрабатывал технику игры на гитаре по самоучителю Франсиско Тарреги. Перед своей ежегодной поездкой в Южную Африку отец Джаспера решил навестить сына. Джаспер сыграл ему «I’ve Got It Bad (And That Ain’t Good)» и «До-мажорный этюд» Тарреги. На этот раз Гюс де Зут задержался в Рийксдорпе дольше, чем планировал. На следующей неделе монахиня из Венло умерла во сне, и Джаспер сочинил «Реквием по той, кто жульничала в скрэббл». Некоторые пациенты растрогались до слез. Джасперу понравилось, что музыка дает ему возможность управлять их эмоциями.

Весна принесла тюльпаны и перемены. Однажды апрельским утром Джасперу почудилось, что он слышит далекое «тук, тук, тук…». К вечеру его подозрения оправдались. Доктор Галаваци предположил, что организм Джаспера приспособился к квелюдрину и препарат больше не оказывает желаемого действия. Попытка заменить его другими нейролептиками привела к тому, что стук усилился, поэтому дозу пришлось увеличить до пятнадцати миллиграммов. Формаджо прислал полный комплект пластинок Гарри Смита «Антология американской фолк-музыки». Джаспера привлекали блюзовые мотивы. Под началом своего преподавателя-бразильца он освоил «Воспоминание об Альгамбре» Тарреги. Это было так прекрасно, что дух захватывало. Распускались бутоны. Жужжали насекомые. Стучали дятлы. Леса полнились птичьими трелями. Джаспер разрыдался, но не мог объяснить почему. Когда организовали экскурсию на поля тюльпанов, Джаспер сел в автобус вместе со всеми, но едва отъехали от Рийксдорпа, как он начал задыхаться. Его отвезли назад. Миновала первая годовщина его пребывания в лечебнице. Сколько их еще будет? Две, три, десять?

Стук возобновился. Доктор Галаваци увеличил дозу квелюдрина до двадцати миллиграммов и предупредил Джаспера:

– Это максимум. Иначе откажут почки.

Джаспер чувствовал себя котом на последней, девятой жизни.

В один из августовских дней в Рийксдорп приехал Grootvader Вим с Хайнцем Формаджо, который подрос дюймов на шесть, растолстел, а также обзавелся бородкой и габардиновым костюмом. На следующий день Формаджо предстояло отплыть из Роттердама в Нью-Йорк. Какой-то институт в Кембридже, штат Массачусетс, предложил ему стипендию. Друзья уселись под миндальным деревом. Джаспер сыграл «Воспоминание об Альгамбре». Формаджо говорил о школьных приятелях, о театре, о плавании под парусом среди греческих островов и о новой науке кибернетике. Все новости Джаспера сводились к размеренной жизни пациента психиатрической лечебницы. Ему очень хотелось освободиться от нескончаемой борьбы с демоном или, если верить доктору Галаваци, с психозом, который маскируется под демона. Глядя, как автомобиль Grootvader Вима увозит Формаджо в его блестящее будущее, Джаспер внезапно осознал, что смерть – это дверь, и спросил себя: «Что делают с дверью?»

Дверь распахивается в коридор, полный смеха, шуток и музыки с альбома «Getz/Gilberto», включенной на полную громкость. В греческих урнах вздымаются стебли орхидей и лилий. Дуга лестницы тянется к модернистской люстре. В вестибюле возникает мужчина лет за сорок, с улыбкой радушного хозяина.

– Так… узнаю Дина по недавним фотографиям в газетах. Эльф – единственная девушка. Джаспер – ну да, волосы. Кто там остался? Грифф – и Левон. Тут понятно, кто есть кто. Добро пожаловать на мой летний бал.

– Нам очень лестно ваше приглашение, мистер Херши, – говорит Левон.

– Зовите меня Тони, – настаивает режиссер. – Мы тут особо не церемонимся. Жена сказала мне, что ее звонок застал вас в студии. Умоляю, только не говорите, что я – ваш человек из Порлока. Я себе этого в жизни не прощу.

– Ваш звонок предотвратил убийство, – говорит Грифф. – Из-за соло на клавишах.

– А это те самые вестибюль и лестница, где снимали эпизод «Колыбели для кошки»? – спрашивает Джаспер.

– Точно! К тому времени бюджет был полностью израсходован, так что пришлось экономить на декорациях. Эй, Тифф! – Он машет рукой золотоволосой женщине с пышной прической. – Посмотри, кто пришел!

– «Утопия-авеню»! – На ней длинная блуза без рукавов, в розовых и голубых разводах, и брюки клеш. – И мистер Фрэнкленд, – улыбается она. – Я так рада, что вы нашли для нас время!

«Она лет на пятнадцать младше мужа», – думает Джаспер.

– Мы бы ни за что не упустили такую возможность, Тиффани, – говорит Эльф. – А ваш дом – просто сказка.

– Финансовый консультант посоветовал Тони вложить в недвижимость деньги, вырученные за «Батлшип-Хилл», иначе их пришлось бы отдать налоговой. Здесь хорошо устраивать вечеринки, но содержать этот дом – чистый кошмар.

– Тиффани дала мне послушать «Рай – это дорога в Рай», – говорит режиссер. – Еще до ваших итальянских гастролей. Великолепный альбом.

«Комплимент», – думает Джаспер и говорит:

– Спасибо. – «Добавь еще что-нибудь полезное». – Мы тоже так считаем.

Все смотрят на него.

«Я что-то не то сказал…»

– Но самое замечательное, что, сколько его ни слушай, невозможно определить любимую песню, – говорит Тиффани Херши. – Я каждый раз выбираю новую.

– И какая у вас сейчас любимая? – спрашивает Дин.

– Ох, даже не знаю, с чего начать. «Неожиданно» – очень прочувствованная. От «Темной комнаты» просто мурашки по коже… Однако если бы меня под пыткой заставили выбрать одну-единственную… – Она смотрит на Дина. – «Пурпурное пламя».

Дин молчит. Джаспер предполагает, что он доволен.

– Тиффани, не сочтите за нахальство… – Эльф вытаскивает из сумочки альбом для автографов. – Вы не подпишете?

– Ой, как мило с вашей стороны… – Тиффани берет авторучку. – Я уже сто лет ничего не подписывала. Кроме чеков.

– Мама повела нас с сестрами в ричмондский кинотеатр «Одеон», на «Пух чертополоха». После этого моя младшая сестра, Беа, заявила: «Когда вырасту, стану актрисой». А сейчас она студентка Королевской академии драматического искусства.

– Какая очаровательная история! – говорит Тиффани.

– Вот видишь, твои поклонники тебя не забывают, – говорит Херши.

Тиффани Херши пишет в альбом: «Беа Холлоуэй, моей сестре-актрисе. Тиффани Сибрук».

– Спасибо! – говорит Эльф. – Она вставит страницу в рамку и будет хранить вечно.

– А о чем ваш новый фильм, Тони? – спрашивает Джаспер.

– В Голливуде такие называют «фильм-путешествие». Знаменитому поп-вокалисту из Лондона говорят, что ему осталось жить месяц, и он отправляется автостопом на остров Скай, чтобы уладить незавершенное дело. Его сопровождает призрак умершей сестры, Пайпер. В пути их ждут всевозможные приключения и откровения. Эмоциональная кульминация. И затем – совершенно неожиданная развязка. Конец. «Оскары» гарантированы.

– А кто будет играть вокалиста? – спрашивает Левон. – Если это не секрет, конечно.

– Очень важный вопрос, который пока еще не решен. Альберт Финни или Патрик Макгуэн? Или все-таки лучше пригласить настоящего певца, который все испытал на себе?

– Настоящее всегда лучше, – заявляет Дин. – Тут без вопросов. Вот я, например. В ближайшие месяцы у меня будет много свободного времени, правда, Левон?

Дин произносит это совершенно искренне, но все вокруг улыбаются, поэтому Джаспер подозревает, что он шутит. Джаспер тоже изображает улыбку и спрашивает:

– А как будет называться фильм?

– «По тропинкам Севера», – отвечает Тиффани.

– Очень выразительно, – говорит Эльф. – Мне нравится.

– Это из Басё, – поясняет Джаспер. – Был такой японский поэт.

– Ого, среди нас начитанные люди, – говорит Тиффани.

– Когда я был моложе, у меня было очень много свободного времени для чтения.

– О да, сейчас ты – член клуба старперов, – с улыбкой говорит режиссер, но Джаспер не понимает, в чем тут шутка.

– Тиффани сыграет роль Пайпер, – продолжает Херши. – Вернется на большой экран после четырехлетнего перерыва.

– Пятилетнего, – поправляет его Тиффани. – А к выходу фильма будет все шесть. Кстати, Джаспер, твоя песня, «Приз», чем-то напоминает «Tomorrow Never Knows»[145]. Так было задумано?

– Не совсем, – отвечает Джаспер.

Все молчат. «Надо еще что-то сказать?»

– Между прочим, Джон здесь, – говорит Энтони Херши.

– Фигассе! – восклицает Грифф. – Леннон? Здесь?

– Был в гостиной, – говорит хозяин дома. – У чаши с пуншем. Тиффани, ты не представишь наших новых гостей? Меня Роджер Мур попросил раздобыть оливок…

– Три факта. – У чаши с пуншем стоит не Джон Леннон, а какой-то тип постарше, с плохими зубами, ожерельем из акульих зубов и глазами евангелиста.

Тиффани и остальные идут дальше, но Джаспер любит факты, поэтому задерживается.

– Факт первый: космические пришельцы посещали Землю еще в период неолита. Факт второй: лей-линии – их навигационные системы. Факт третий: там, где лей-линии сходятся, – посадочная площадка. Стоунхендж был аэропортом Хитроу прероманской Англии.

– Настоящий археолог сказал бы, что факт становится фактом, только если он подкреплен доказательствами, – говорит австралийка.

– O, сегодня нас осчастливила своим присутствием Афра Бут собственной персоной, – говорит уфолог. – И как только анархисты обходятся без нее? Да, обитатели башен из слоновой кости дружно заблеяли мою книгу, но я ответил им то же самое, что сейчас отвечу вам, мисс Бут: в моей книге шестьсот страниц доказательств – идите и читайте. – Он выдерживает паузу, наслаждаясь смехом. – И как вы думаете, они послушались моего совета? Нет, конечно. Полиция мысли контролирует умы ученых с колыбели и до самой смерти. За годы, потерянные в Оксфорде, я посетил множество конференций и везде задавал один вопрос: как вышло, что общества, географически удаленные друг от друга – в долине Нила, в Китае, в Америке, в Афинах, в Атлантиде, в Индии и так далее, – практически одновременно начинают изобретать металлургию, сельское хозяйство, законодательство и математику. Знаете, что мне отвечали? – Уфолог имитирует кого-то с болезнью Паркинсона. – «Дайте мне свериться с научной литературой… – Он переворачивает воображаемую страницу. – Ах да, вот здесь написано: это совпадение». Совпадение! Последнее прибежище несостоятельных интеллектуалов.

– Если в небесах над Стоунхенджем некогда кишмя кишели зеленые человечки, – спрашивает австралийка Афра, – то куда же они сейчас подевались?

– Прониклись отвращением и убрались восвояси… – С лица уфолога сползает улыбка. – Пришельцы даровали нам мудрость звезд. С ее помощью мы изобрели орудия войны, рабство, религию и женские брюки. И все же… В наших мифах, легендах и сказаниях все время упоминаются существа из других измерений. Ангелы и духи, бодхисатвы и феи. Голоса в голове. Моя гипотеза объединяет все эти феномены. Это внеземные сущности. Тысячелетие за тысячелетием они прибывают к нам на Землю, проверяют, готовы ли гомо сапиенс принять Великое Откровение. Ответ всегда один: «Пока еще нет». А теперь «пока еще нет» превращается в «очень скоро». Появляется все больше и больше НЛО. Психоделические препараты открывают нам путь к высшим измерениям. Грядут глобальные перемены… В своей книге я назвал их звездными переменами…

Воцаряется глубокомысленное молчание.

– Отпад! – восклицает кто-то.

Джаспер не знает такого выражения, но догадывается, что оно означает «ух ты!».

– Если б вы были фантастом, – говорит Афра Бут, стряхивая пепел с сигареты, – я подумала бы, что это заезженное клише, но ваши поклонники заценят. Если б вы пропагандировали культ, я решила бы, что раз уж сайентологам, кришнаитам и Ватикану дозволено распространять свои бредни, то и вам не возбраняется. Но в данном случае меня бесит то, что вы излагаете свой бред, пользуясь научной терминологией. Засираете кладезь знаний, так сказать.

– Нам следует поблагодарить мисс Бут за наглядную демонстрацию того, как мыслят ученые. «То, во что я не верю, не является знанием».

Афра Бут выдыхает дым:

– Лет через пятьдесят вы вспомните всю эту ахинею и сгорите со стыда.

– А вы лет через пятьдесят пожалеете о своих словах, думая: «Как можно было связать себя по рукам и ногам и воспринимать все через жопу?»

– Любопытная комбинация метафор… – Афра Бут гасит окурок в пепельнице. – Как мы невольно себя выдаем…