Утопия-авеню Митчелл Дэвид

Она отходит. Ее место занимает Эльф с девушкой экзотического вида, в черном бархате, расшитом серебром.

– Джаспер, познакомься, это Луиза.

– Привет, Луиза.

– Я обожаю вашу музыку, – произносит она с американским акцентом. – Во-первых, конечно, песни Эльф… – (Луиза и Эльф переглядываются.) – Но твоего «Свадебного гостя» я слушала столько раз, что запилила пластинку. Совершенно сверхъестественная композиция… Нуминозная, если так можно выразиться.

«„Нуминозная“, – думает Джаспер, – от латинского слова „numen“, что значит „Божественное волеизъявление“».

– Спасибо. А на твоем жакете вышиты кометы?

– Да. Стилизованные.

– Луиза их сама вышивала, – говорит Эльф. – А вот я на уроках домоводства заработала «пару» за вышивание и запись в дневник: «Больше работать над собой». От этой психологической травмы я так и не оправилась.

– А ты уфолог? – спрашивает Джаспер Луизу. – Или модельер?

Луиза улыбается вопросам:

– Ни то и ни другое. Я учусь на факультете журналистики, приехала в Англию по программе Фулбрайта. Повезло, правда?

– Везение тут абсолютно ни при чем, – говорит Эльф.

– Ну как же? Я оказалась на Три-Кингз-Ярд как раз в тот день, когда Эльф выступала с вдохновляющей речью, совсем как Мартин Лютер Кинг.

– О господи, вообще не помню, что я там наговорила, – вздыхает Эльф. – Уж явно не «У меня есть мечта…».

– Не скромничай. Я написала статью для «Подзорной трубы», процитировала твои слова – и вот пожалуйста, мою статью перепечатали в международной прессе. Так что за мной должок.

– Глупости какие! – Такой улыбки Джаспер не видел у Эльф с тех пор, как умер ее племянник.

– А вы не собираетесь на гастроли в США? – спрашивает Луиза. – И Нью-Йорк, и Лос-Анджелес будут от вас без ума.

– Это хорошо или плохо? – спрашивает Джаспер.

– Это хорошо, – отвечает Луиза. – Очень хорошо.

– Наш лейбл обсуждает возможность американского турне, – говорит Эльф. – Особенно теперь, когда продажи альбома возросли. В общем, кто знает.

На середине лестничной дуги Джаспер слышит голос:

– Привет, мистер Знаменитость.

У владельца голоса один глаз голубой, а другой – черный. Он одет в черный костюм с серебряными пуговицами и белым кантом.

– В прошлый раз мы тоже встретились на лестнице, – говорит Дэвид Боуи. – Только тогда я поднимался. А сейчас спускаюсь. Это метафора?

Джаспер пожимает плечами:

– Это как тебе захочется.

Дэвид Боуи глядит Джасперу через плечо:

– А Мекка здесь?

– Последнее письмо она прислала из Сан-Франциско.

– Ну да, откуда же еще. Девяносто девять человек из ста забываются мгновенно. А Мекка – та самая единственная из ста. Из пятисот. Она сияет.

– Согласен.

– Тебя не мучает бес ревности.

– Женщины уходят к тем, с кем хотят уйти.

– Вот именно! А мужчины все больше «Я Тарзан, ты Джейн». Я, например, ревную к успеху. Ваш альбом хорошо раскупается. Не сочти за наглость, но… – Дэвид Боуи подается вперед. – Это Левон подстроил итальянские приключения?

Левон как раз стоит у подножья лестницы, наливает вино в бокал Питера Селлерса.

– Нет, вряд ли. Ну разве что он в десять раз хитрее и ловко это от нас скрывает.

– А мой менеджер в десять раз хуже и этого нисколько не скрывает. Мои синглы не крутят по радио. Мой альбом не рекламировали, и он с треском провалился.

– А я его купил. Там есть чем восхищаться.

– Бррр. Уж лучше б сразу дал мне глоток виски и пистолет.

– Прости, я не хотел тебя обидеть.

– Нет, это ты меня прости. Я слишком тонкокожий. – Дэвид Боуи ерошит светло-рыжие волосы. – Меня прочат в знаменитости с тех самых пор, как я окончил школу. А толку-то? Денег как не было, так и нет. Разумеется, классно тусоваться со звездами на летнем балу у Энтони Херши, но завтра я весь день проторчу в долбаной конторе, буду стоять у ксерокса и размножать какие-то нудные доклады. А вдруг мой единственный талант – убеждать других, что у меня есть талант?

Мимо проходят две девушки в ботфортах.

– Моментального успеха добиваются годами, – говорит Джаспер.

Дэвид Боуи звенит льдинкой в бокале.

– Даже ты?

– Я три года был уличным музыкантом, играл на площади Дам. А до того… – («Можно ему довериться?») – несколько лет провел в психиатрической лечебнице.

Дэвид Боуи смотрит на Джаспера:

– Я не знал.

– В частной лечебнице, в Голландии. Я об этом особо не распространяюсь.

Помедлив, Дэвид Боуи говорит:

– Мой единоутробный брат Терри – частый гость в лечебнице Кейн-Хилл. Она рядом с домом родителей.

Джаспер качает головой, как положено Нормальному. «Или надо кивать?»

– Мы с ним были вместе, когда у него случился первый приступ. Идем себе по Шафтсбери-авеню, а он вдруг как заорет, мол, асфальт плавится, лава течет. Я сначала подумал, что он прикидывается, говорю ему: «Хватит, Терри, не смешно». А ему на самом деле было страшно. Тут подбежали полицейские, решили, что он под кайфом, повалили его на землю – а ему ведь чудилось, что там кипящая лава… Психоз – ужасная штука.

Джаспер вспоминает Тук-Тука в зеркалах.

– Да.

Дэвид Боуи хрустит льдинкой.

– Я боюсь, что и во мне оно тикает. Как бомба с часовым механизмом. Это же наследственное.

«Ну, я-то знаю наверняка, что во мне оно точно тикает».

– У меня два единокровных брата, и с ними все в полном порядке. Семейство де Зут утверждает, что плохая наследственность у меня со стороны матери.

– А как ты с этим справляешься?

– Психотерапия. Музыка помогает. И… – («Как бы назвать Монгола?») – советы. Вроде как наставника. – Джаспер допивает пунш и объясняет свою теорию: – Мозг создает модель реальности. Если она не слишком отличается от той, которая существует в умах большинства людей, тебя называют здравомыслящим. Если модель радикально иная, то тебя объявляют гением, эксцентриком, провидцем или безумцем. В самых тяжелых случаях ставят диагноз «шизофрения» и отправляют в психушку. Я вот не выжил бы, если бы не рийксдорпская лечебница.

– Но безумие – это ярлык, который не отклеишь.

– Об этом надо писать, Дэвид. О нетипических состояниях ума. Кто знает, может, твои страхи сделают тебя знаменитым.

По губам Дэвида Боуи скользит нервическая улыбка.

– У тебя сигаретка найдется? Леннон у меня последнюю стрельнул. Ныжда ливерпульский, даром что миллионер.

Джаспер достает пачку «Кэмел».

– Он еще здесь?

– По-моему, да. Был в кинозале.

– В каком кинозале?

– У Энтони Херши в подвале кинозал. Богачам недурственно живется. Вон там, по коридору, за китайской вазой династии Мин, есть дверь. Ты ее сразу увидишь.

Лестница уходит вниз круто, почти отвесно. На блестящих стенах висят афиши фильмов. «Les yeux sans visage»[146], «Расёмон», «Das Testament des Dr. Mabuse»[147]. Ступеней как-то слишком много. Лестница выводит в небольшой вестибюль, где пахнет горьким миндалем. В кресле сидит женщина, вышивает на пяльцах. Голова у нее совершенно лысая.

– Простите, это кинозал?

Женщина смотрит на него. Глаза – две бездны.

– Попкорн?

Никакого попкорна не видно.

– Нет, спасибо.

– И зачем вы со мной в эти игры играете?

– Простите, не понимаю.

– Все так говорят. – Она дергает витой шнур, и портьеры раздвигаются, открывая прямоугольник тьмы. – Ну, входи.

Джаспер послушно входит. В темноте даже собственные руки не разглядеть. Складки занавеса касаются лица. Джаспер попадает в небольшой зал, где в шесть рядов выстроились кресла, по шесть в каждом ряду. Все места заняты, кроме одного впереди, у прохода. Сквозь табачный дым видны титры на экране: «Паноптикум». Тень Джаспера горбится, он пробирается к свободному креслу. Если Джон Леннон и здесь, то его не видно. Фильм начинается.

В черно-белом зимнем городе сквозь толпу пробирается автобус. Усталый пассажир, человек средних лет, смотрит в окно на деловито падающий снег, на разносчиков газет, на полицейских, избивающих спекулянта, на голодные лица в пустых магазинах, на обгоревший остов моста. Джаспер догадывается, что фильм снимали за «железным занавесом». Выходя, человек спрашивает у водителя дорогу, получает в ответ кивок в сторону громадной стены, заслоняющей небо. Человек идет вдоль стены, пытаясь найти дверь. Вокруг воронки от бомб, поломанные вещи, одичавшие собаки. Развалины круглого здания, где какой-то косматый псих разговаривает с костром. Наконец человек находит деревянную дверь, наклоняется и стучит. Ответа нет. Из каменной кладки торчит обрывок провода, к нему привязана консервная банка. Человек произносит в нее: «Есть тут кто-нибудь?» Субтитры на английском, сам же язык шипящий, хлюпающий, трескучий. Венгерский? Сербский? Польский? «Я доктор Полонски, начальник тюрьмы Бентам ждет меня». Он прикладывает консервную банку к уху и слышит что-то вроде криков тонущих моряков. «Тук-тук-тук». Дверь тюрьмы открывается. Усталость мешком накрывает голову Джаспера. Он поддается…

…и просыпается в крошечном кинозале, озаренном ртутным сиянием пустого экрана. Джаспер оглядывается. Никого нет. Фильм кончился.

– Соболезную, – произносит интеллигентный голос за спиной.

Джаспер оборачивается и видит лицо с обложки альбома. Сид Барретт.

Бывший вокалист Pink Floyd – черно-белый отпечаток на сияющей темноте.

– Как фильм? Я задремал.

Сид Барретт проводит языком по краю папиросной бумаги «Ризла».

– Те, кто никогда не ступал за пределы Страны Здравомыслия, просто не понимают.

– Не понимают?

Сид постукивает кончиком длинной самокрутки.

– Как все неописуемо грустно здесь, снаружи. Зажигалка есть?

Джаспер вытаскивает зажигалку Grootvader Вима. Вспыхивает язычок пламени. Сид сжимает косячок губами, наклоняется. Втягивает дым, предлагает затянуться Джасперу. Кайф наступает мгновенно. В косяке не только марихуана. Слова Сида звучат прерывисто, с задержкой, будто отскакивают от Луны.

– Мы думаем, что мы – единство, но мы-то с тобой знаем, что «я» – это «множество». Есть Я-хороший. Я-психопат. Я-насильник. Я – самовлюбленная личность. Я-святой. Я – Все в порядке. Я-самоубийца. Я – тот кто не смеет произнести свое имя. Я – темный шар. Я – царство «я».

Джаспер думает о Тук-Туке. Наверное, нет ни минуты, когда бы он не думал о Тук-Туке. «Только музыка внутри».

– А кто царь, Сид?

Сид Барретт глядит на него черными дырами глаз, открывает рот и тушит косячок о язык. Окурок шипит.

Начинается другой фильм. Экран сияет синим. Заштрихованное море, залакированное небо, береговая линия телесного цвета. На экране возникает лайнер компании «Уайт стар». Трижды звучит гудок. Титры: «У ПОБЕРЕЖЬЯ ЕГИПТА, НОЯБРЬ 1945».

Кадр сменяется. Палуба парохода «Солсбери». Капитан щурит глаза, смотрит в молитвенник. «Господи Боже, властью Слова Твоего усмирил Ты первозданную стихию морскую…» Капитан-северянин читает молитву невыразительно, как донесение в адмиралтейство. «…Ты остановил бушующие воды потопа и пресек великое волнение на море Галилейском…»

Ракурс сменяется. Палуба. Пассажиры и команда стоят вокруг гроба. Измученная нянюшка баюкает трехдневного младенца. Младенец плачет. Капитан продолжает: «Господи, мы предаем бренное тело Милли Уоллес в морские глубины. Даруй ей, Боже, мир и…»

Кадр сменяется. На палубе первого класса две англичанки стоят у поручней, смотрят на церемонию.

– Какая трагедия, – говорит одна.

– Моя горничная слышала от миссис Дэвингтон, что она… – рука в перчатке указывает на гроб, – вовсе не миссис Уоллес, а незамужняя мисс.

– Прислуга всегда сплетничает.

– Как будто у них других дел нет. Так вот, эта самая мисс Уоллес – медсестра, которая отправилась в Бомбей… гм… ловить рыбку, простите за вульгарность. Многие девушки едут в Индию в надежде подцепить на крючок состоятельного мужа. Судя по всему, мисс Уоллес переоценила свой рыболовный талант. Ее саму поймал в сети какой-то голландец… – Она переходит на шепот: – Женатый! У него семья в Йоханнесбурге.

Первая англичанка изумленно распахивает глаза:

– Не может быть! Но его призвали к ответу? Неужели губернатор не вмешался?

– Как только угроза подводных лодок миновала, мерзавец сбежал в Южную Африку. А мисс Уоллес осталась в Бомбее. Одна-одинешенька, да еще и в интересном положении. И денег у нее хватило только на билет в третьем классе. Вдобавок пароход задержался в Бомбее и в Адене, а природу не удержишь, вот и…

Первая англичанка обмахивается веером:

– Да, конечно, тут виноваты оба, но бедняжке нельзя не посочувствовать…

Камера наезжает на… Гроб, трехдневный младенец на руках. Джаспер.

Голос второй англичанки:

– Бедный малыш… Без матери, незаконнорожденный… Трудно ему в жизни придется.

Четверо матросов в парадной форме подносят гроб к поручням. Пятый трубит традиционную вечернюю зорю.

Кадр сменяется. Подводная съемка. Наверху – очертания корпуса «Солсбери». Сверкающий шар солнца. Гроб падает в воду. Рыбешки бросаются в разные стороны. Гроб Милли Уоллес опускается… опускается… опускается и наконец ложится на песчаные складки дна. Гребные винты, взревев, приходят в движение, вспенивают воду. Пароход удаляется под звуки «Аквариума» Сен-Санса. Рыбешки подплывают к гробу.

Глаза Джаспера наполняются слезами. Впервые в жизни. Невероятное, чуждое ощущение. «Значит, вот какое это чувство…»

Может быть, Милли Уоллес оставила сыну какую-то весточку? Камера наезжает на гроб, крышка заполняет весь экран. Джаспер прижимает ухо к деревяшке.

Тук…

Тук тук тук

ТУК! ТУК! ТУК!

ТУК! ТУК! ТУК!

В коридоре толпятся люди, болтают, флиртуют, пьют, курят, спорят. Джаспер задыхается. Сердце колотится. Стук не поднимается по крутым эшеровским ступеням вслед за Джаспером, но неотвязное ощущение смертного приговора не исчезает. «Тук-Тук выбирается на свободу, и я не могу его остановить». Появляется Брайан Джонс – в накидке, бусах и золоте, – загадочно произносит:

– Есть разговор. – Его болезненное дыхание неприятно пахнет дрожжами. – Кое-какие фразы из твоей песни «Приз». Я вспомнил. Я их тебе говорил. В клубе «Scotch of St. James».

Джаспер усилием воли переключает мысли с Тук-Тука на несчастного Брайана Джонса.

– Правда. Некоторые фразы твои. Спасибо.

– Волшебное слово! – Брайан Джонс осеняет его крестным знамением. – Отпускаю тебе грехи, сын мой. Вот, я тоже кое-что умею. Генерирую идеи для Мика и Кита, но от них благодарности не дождешься, один сарказм. Вообще-то, мне надо песни сочинять. Вон, даже Уаймен сочинил одну для «Сатанинских травести». Значит, так и порешим. Прямо сейчас и начну. Завтра. У тебя наркота есть?

– А, лорд де Зут Мэйферский и король Брайан Котчфорд-Фармский! – К ним приближается Род Демпси, наркодилер Дина. – Тут только что прозвучали четыре моих любимых слова или мне послышалось? Кто спросил: «У тебя наркота есть?»

– Спаси меня, сэр Родни Грейвзендский, – стонет Брайан Джонс. – С некоторых пор я боюсь выходить из дома даже с упаковкой аспирина.

– Для вас, друг мой, аптека всегда открыта. – Род Демпси вкладывает пакетик в карман жилетки Брайана и поворачивается к Джасперу. – А тебе? Есть прелли, молли, марь… Кислота, чистейшая, как первый снег.

– В другой раз.

– Как скажешь, я не в обиде. Брайан, я к тебе на следующей неделе загляну, счет подбить. А то там уже набежало. Сам знаешь, в долг не бери и взаймы не давай… – Род Демпси подмигивает и теряется в толпе.

Его место занимает Дин.

– Джаспер. Мистер Джонс.

– А, друг-узник! – Брайан Джонс хватает Дина за плечи. – Мне только что пришла в голову классная мысль. Давай мы с тобой сварганим кинец. Про тюрьму. Мик вон снимается в каком-то фильме про гангстеров. Плещется с Анитой в ванне, голышом. Кит ревнует до чертиков. Так ему и надо. А мы пригласим Херши в режиссеры. И назовем фильм «Несломимые», или что-то в этом роде. Ну, что скажешь?

– Скажу: «Сколько денег?» и «Где подписать?».

– «Тонны» и «кровью на указанном месте».

– Я согласен. Статуэтка Оскара украсит пианино моей бабули.

– Класс. Я поговорю с… с моими людьми. А пока мне надо навестить укромный уголок, вскрыть подарочек моего друга Демпси. Я мигом.

Они глядят ему вслед.

– Он себе бутерброд не сварганит, куда там кинец, – вздыхает Дин. – Ты где все это время прятался? Я думал, ты ушел.

– Я задремал в кинозале.

Дин странно смотрит на него.

– Когда ты в кино успел?

– Тут, в подвале, кинозал. Там был Сид Барретт. Кажется.

– Сид тоже здесь? Нет, на этой вечеринке слишком много знаменитостей. Просто смешно. Мы с Хендриксом в сортире столкнулись.

– А Джон Леннон еще здесь?

– Где-то там… – Дин машет рукой в направлении коридора с книжными шкафами вдоль стен; там толпятся люди. – С этой своей азиаткой. Беседует с какой-то теткой, подозрительно напоминающей Джуди Гарленд. Эльф куда-то запропастилась. Левон тут… циркулирует. Колм тоже здесь. В общем, увидимся дома или завтра в «Пыльной лачуге», если дома не увидимся…

– Хорошо.

Едва Джаспер отходит, как путь ему преграждает Эми Боксер, бывшая подруга Дина, с недавних пор – репортер «Дейли мейл».

– Я б спросила: «И ты здесь?» – но здесь кого только нет! – восклицает она, стряхивая пепел в хрустальную вазу с ароматическими сухими лепестками. – Тони и Тиффани все очень ловко обставили. Они наверняка заморочили вам голову: «Ах, мы снимаем фильм про рок-н-ролл… Не знаем, кого брать на главные роли – актеров или настоящих вокалистов…» Забавный кунштюк.

– Кунштюк? – Джаспер не знает такого слова.

– Джаспер, Херши заманил на свой летний бал всех лондонских знаменитостей, во-первых, для того, чтобы об этой вечеринке говорили как о главном событии сезона, а во-вторых, чтобы устроить колоссальную пробу актеров… – Эми прижимается к нему, пропуская принцессу Маргарет и лорда Сноудона, – для фильма, который еще не факт что снимут.

– Я и не подозревал, – говорит Джаспер.

– Вот поэтому ты весь такой из себя… дин-дон, динь-дон!.. – Эми дергает галстук Джаспера, как веревку колокола. – Очаровательный. Между прочим, ты со мной еще не рассчитался за то, что я вас всех вызволила из жуткой итальянской тюрьмы. И как ты думаешь со мной расплатиться? Динь-дон, динь-дон?!

Вечернее небо – сланец и перламутр. В свете прожектора бассейн сияет полуденной синевой. Шатер на лужайке в саду мерцает изнутри, а труба и фортепьянное джазовое трио играют «Summertime»[148]. Джаспер подходит к Гриффу, которого окружает толпа манекенщиц, актрис, интеллектуалов и бог знает кого еще.

– …Глаз не сомкнул. В соседней камере кто-то всю ночь орал. По-итальянски, так что я не знал, что там вообще происходит. Ну, наутро мне приносят поднос с завтраком, а там, среди фасоли на тарелке, лежит отгрызенный большой палец!

Девушки визжат. Кто-то говорит на ухо Джасперу:

– Это он серьезно? Или заливает ради смеха?

Джаспер оборачивается. На него смотрят насмешливые глаза из-под всклокоченных прядей афро, на которых сидит цилиндр змеиной кожи с ярко-синим перышком.

– Охренеть! – вопит Грифф. – Это Джими Хендрикс!

– А вот и название для твоего сольного альбома, – говорит Кит Мун. – «Охренеть, это Джими Хендрикс». А я назову свой «Мун как Мун».

– «Утопия-авеню», я просек вашу музыку. – Джими Хендрикс пожимает руки Джасперу и Гриффу. – Ваш альбом – полный улет.

«Сделай ответный комплимент», – напоминает себе Джас-пер.

– «Axis»[149] – новаторский альбом.

– Да ну, я его слышать не могу, – говорит Джими Хендрикс. – Там звук хреновый. Я мастер в такси забыл…

– …Или лучше «Мун во всей красе»? – продолжает Кит Мун. – Нет, это еще хуже. Звучит как дешевая порнушка. Черт, как начнешь, так не остановиться…

– …ну, мы взяли бобину у Ноэля, а она была зажеванная. Чезу пришлось ее выглаживать. Буквально. Утюгом. А вы где записываетесь?

– В «Пыльной лачуге», – отвечает Джаспер. – На Денмарк-стрит.

– А, знаю. Мы там первую демку записывали.

– …может, назвать «Зверский Мун»? – не унимается Кит Мун. – И фотка на обложке: я, загримированный под оборотня, вою на Луну…

– Слушай, а что у тебя там за примочки, на «Вдребезги»? – спрашивает Джими Джаспера. – Фузз, что ли? Я так и не понял…

– Да я подключил гитару в старый «сильвертон» Диггера, а там динамик с прорехой, вот и получился такой странный звук.

– А, вот в чем дело. Кстати, это «стратокастер» или «гибсон»?

– У меня только «стратокастер». Я его купил… – (в бассейн кто-то прыгает), – у одного моряка в Роттердаме. Модель пятьдесят девятого года, «фиеста ред». Звук не такой взрывной, как у тебя, ни фузза, ни спирали, зато инструмент универсальный, подходит для всего. Очень классно рычит в новой тюремной песне Дина.

– Ага, я читал про ваши римские каникулы. В тюряге несладко.

– Повезло вам, что журналюги встали на защиту, – говорит Брайан Джонс. – А меня гнобят. За жалкий пакетик дури… между прочим, подброшенный детективом Пилчером. Этот мудак мне еще и предложил, мол, выбирай, за что хочешь сесть – за дурь или за кокс.

– Власти боятся, что ваше вызывающее поведение послужит дурным примером для масс, – говорит грузный человек в строгих очках; Джаспер знает, что это известный драматург, но не может вспомнить, как его зовут. – Если вам сходят с рук дерзкие выпады в адрес власть имущих, то и заводские работяги начнут вести себя так же. А это может привести к революции.

– Пиф-паф, ты убит! – Малыш в ковбойской шляпе, банном халатике и шлепанцах стреляет в драматурга из игрушечного пистолета.

– А кто не убит, в конце-то концов? – вопрошает драматург. – Вот так рожают, распластанные на могиле, блеснет день на мгновение, и снова ночь.

Мальчик оглядывает круг великанов, выбирает следующую жертву – Джими Хендрикса:

– Пиф-паф, ты тоже убит!

– Привет, коротыш. Вообще-то, очень привлекательная мысль.

Мальчик крутит пистолет на пальце и засовывает в кобуру. Подходит Тиффани Херши:

– Криспин! Кто разрешил тебе выйти из твоей комнаты?

– Шалун Фрэнк, – серьезно говорит Криспин, будто это все сразу объясняет.

– У моего сына целая орава воображаемых друзей, – вздыхает Тиффани. – Фрэнк отдувается за все проделки Криспина.

Драматург ставит пустой бокал на поднос проходящего мимо официанта, берет полный.

– Здоровое воображение – бесценный дар.

– Воображение Криспина здоровым не назовешь, – вздыхает Тиффани.

– Ты – его мама?! – восклицает Дин. («Когда он успел подойти?» – думает Джаспер.) – Правда, что ли? Я даже не…

Криспин направляет пистолет на Дина:

– Пиф-паф, ты убит!

Тиффани говорит Дину:

– Я уже дважды мама. Поэтому так давно не появляюсь на экране. Все, Криспин, пойдем к Агги. Хватит нам убийств в летнюю ночь.

Но Криспин еще не наигрался. Он наводит пистолет на Джаспера и начинает медленно нажимать на спусковой крючок. Джаспер смотрит прямо в дуло, глаза в глаза человеку, которым станет Криспин, и говорит:

– Как приготовишься, так сразу…

– Нет, тебя не надо, – вздыхает мальчик, будто мудрый старец, и поворачивает дуло на Брайана Джонса: – Пиф-паф, ты убит! – И на Кита Муна: – Пиф-паф, и ты тоже!

Кит Мун притворно стонет:

– В глазах темнеет…

– Иди на свет, Кит, – замогильным голосом вещает Брайан. – Иди прямо на свет…

– Не надо поощрять его фантазии, – говорит Тиффани, но Кит, не прекращая стонать, хватает Брайана Джонса за локоть, они вдвоем отступают на самый край бассейна… и плюхаются в воду, забрызгивая всех вокруг каскадами воды. По саду разносятся смех и визг.