В шаге Никитин Юрий
– В том и дело, что ещё как может. И сделает с удовольствием.
Константинопольский что-то чует, хотя вовнутрь лабораторий его не пропускают, ссылаясь на особые условия чистоты и стерильности.
Только общение в коридоре, буфете или на веранде, которую по старинке называем курилкой.
Сегодня довольно бесцеремонно зашёл ко мне в кабинет, у меня ни секретности, ни стерильности, а он глава своего Совета, мы как бы наравне в табели о рангах.
Так же бесцеремонно сел напротив меня, улыбочка мягкая и вежливая, но намекающая, что приглашения от меня не ждёт, знает, что не дождётся, но я слишком мягкий в общении, в свободное время читал Канта и Гегеля, а он – Карнеги «Как заводить друзей и влиять на окружающих».
Я вздрогнул, когда он с той же доброжелательнейшей улыбочкой спросил в лоб:
– Артём Артёмович, не кажется ли вам, что вы слишком много внимания уделяете Ежевике?..
Я в картинном изумлении вскинул брови:
– А вам, простите за мой французский, какое собачье дело?
Он приятно улыбнулся:
– Всем нам, кому небезразлично общество, до всего есть дело. А вы со своим нейролинком обещаете, что скоро будет дело вообще до всего-всего, даже до потайных мыслей.
– Повторяю, – сказал я чуть громче, – какого хрена?
Он перестал улыбаться, но ответил всё с той же оскорбительной вежливостью:
– Вы директор в институте, но не за его пределами. Неделю тому вы не разрешили ей пойти со мной в Большой театр, это просто… просто недостойно!.. Она свободный человек…
Я посмотрел на него с холодком во взгляде.
– Что значит не разрешил? Она человек, как вы сказали, свободный. Куда хочет, туда идёт.
Он уточнил:
– Вы отсоветовали, но это был фактически запрет. Вы очень авторитарны, Артём Артёмович!.. Не замечали?.. При всей вашей вежливости и сглаженности формулировок вы человек жёстких установок. Даже ригидных, не побоюсь этого определения.
– Да мне ваши определения, – сообщил я. – А с какого хера отвлекаете моих сотрудников всякой непотребной хренью?.. Нам мир то ли спасать, то ли рушить, а вы в кукольный театр!.. Знаете что, Константинопольский… Идите на хрен со всеми вашими претензиями, что не относятся к нашей работе!
Он учтиво поклонился, даже не выказал себя оскорблённым, что я обратился к нему по фамилии, не добавив вежливых «господин», «товарищ» или что-то ещё.
– В вашей работе тоже, – произнёс он с расстановкой, чтобы я полнее ощутил скрытую угрозу в его бархатном голосе, – как весьма заметно, тоже слишком много скрытного. Но с этим уже разбираются специалисты. А я просто обратил внимание на моральную сторону. Думаю, у комиссии будут вопросы к вашему злоупотреблению должностными полномочиями!
Он надел шляпу и отбыл, прямоспинный и оскорбительно вежливый. Я в бессильной злости и нарастающей тревоге смотрел вслед.
Из-за Ежевики, конечно, вопросов не будет, мелко, а вот прикопаться к работе можно всегда. Даже если ничего и не докажут, то затормозят. А на время расследования при соответствующих связях можно добиться полной остановки исследований до выяснения.
Глава 14
В кафешке во время обеденного перерыва больше разговаривают, чем едят, да и не просто идут досужие разговоры, а именно споры. Конечно же, как обустроить мир, явный признак скорой и бесповоротной глобализации, а ещё помню, как спорили насчёт того, как обустроить всего лишь Россию.
Я переступил порог, в глубине помещения Анатолий за одним столом с Влатисом, Уткиным и Бером яростно доказывает, что человек растёт не только в интеллектуальном плане, но и в нравственном, все ноздря в ноздрю, Влатис кривится, словно перед ним поставили прокисший суп в грязной тарелке.
Влатис и Уткин, как и Бер, улыбаются и помалкивают, наблюдая за схваткой этих титанов.
Я сел за стол к Страйдеру и Фраерману, за соседним столом Данила Ведмедев обедает с Фаустом, Фауст ест молча, а Данила сказал в сторону Анатолия ехидно:
– А как же академик Сахаров и мать Тереза?.. Первому не откажешь в высоком интеллекте, но предлагал взорвать атомные мины у побережья Штатов, чтобы смыть в океан прибрежные города! Даже наши военно-морские чины охренели. Нет, ответил командующий, с мирным населением не воюем… А вот у матери Терезы с интеллектом был напряг, но нравственности на дивизию хватило бы… А то и на две.
Анатолий сказал сварливо:
– Время было другое!.. Считалось допустимым, когда можно убить меньшее число людей, чтобы спасти большее.
Данила сделал отметающий жест, едва не смахнув на пол тарелку с супом.
– Время ни при чём, – сказал он с напором. – Основы нравственности чётко прописаны в Библии, на которую так любите ссылаться, а это случилось пораньше, чем родился доктор Менгеле или настроили Освенцимы!.. Народ нравственнее ни в условиях свободы, свободы от всего, а в узком коридоре запретов!
Фауст подмигнул мне, я улыбнулся. Психически здоровому человеку наблюдать за их схваткой интереснее, чем слушать допотопную «Травиату» или зачем-то смотреть «Лебединое озеро».
Анатолий сказал плаксивым голосом:
– Это вы, батенька, загнули… При чём тут Освенцимы? Меняется время, меняется и нравственность. Ладно-ладно, не сама основа, а так сказать, подзаконные акты. Применение, обоснование, рихтовка под сегодняшние условия. А так всё плавненько!
– Плавненько уже приплыли, – заявил Бер. – Только массовые расстрелы спасут гуманизм и нравственность!.. Упор сделаем на жёсткость законов, только они удержат население в рамках нравственности с помощью кнута и пистолета!
Страйдер от нашего стола добавил деловитым тоном:
– И тогда нравственным «от природы» не будет обидно, что безнравственные хапают больше! Да ещё и ржут над нравственными. Мол, тупые, зашоренные…
Анатолий, подбодрённый Страйдером, который раньше не был замечен в его поддержке, сказал пылко:
– Власть должна поощрять нравственных и наказывать безнравственных! Вот как в Китае замутили с этим рейтингом порядочности! Пальчики оближешь!.. А с нашим нейролинком сразу станет видно, кто где… напачкал.
Анатолий повернулся ко мне, встревоженный и опечаленный, сказал трагичным голосом:
– Шеф, помните правила этикета, которые нам вдалбливали с детства? Если кто-то за столом опрокинул бокал с вином, нужно сделать вид, что не заметили, а не орать радостно, показывая пальцем… Также и с массой стыдных моментов, которые очень не хотели бы экспонировать. Притворимся, что не замечаем!
Я сказал горько:
– Ну да, но все же увидят.
– Опрокинутый стакан тоже видят, – отпарировал он. – Но как бы и не видят. Если хотим качественный скачок своего интеллекта и всей цивилизации… придётся принять новую реальность полной открытости. Издержки есть, но плюсов неизмеримо больше.
– Да кто спорит насчёт плюсов, – ответил я, – но если ложка дёгтя портит бочку мёда, то что, если дёгтя полбочки?
Он развёл руками.
– Любое открытие приносит много щастя, но в нём и капля горечи. В этом столетии впервые за всю мировую историю накормили население всех так называемых развитых стран, где страдали от засух, саранчи, морозов, наводнений… И что же? В эру благоденствия и сытости пошла эпидемия ожирения и гиподинамии… Так и с нашим нейролинком. Он даст миру много, но кому-то прищемит пальцы. А то и не пальцы.
Страйдер сказал встревоженно:
– А что дальше? Обязательно разработают проги, что будут блокировать доступ. Не только наш Джин над этой задачей пашет в поте лица, но и другие разработчики. Думаю, таких сперва будут просто не допускать на высокие должности, а потом и вообще куда-то отселят, дабы не смотрелись соблазном.
– Будут обращения в суд, – сказал я.
– Но юристы докажут, – парировал он, – что «закрытые» живут свободно и вольно, ни в чём не ущемлены, никто за ними не следит. Если желают войти в правительственные структуры, препятствий не будет, но должны принять их дресс-код, то есть открытость нейролинка. Вообще открытым будут доверять больше во всём, потому что если человек закрыт, то кто знает, что недоброе замышляет?
Я пробормотал:
– Вы это Анатолию скажите.
Он сказал сумрачно:
– Как с ним спорить? Если его пистолет дал осечку, тут же собьёт с ног рукояткой.
Я прожевал кусок бифштекса, ответил сдавленно:
– Его энергии хватит, чтобы заменить одну из атомных станций.
Из-за соседнего столика сказал Уткин:
– Термоядерных. Она нескончаема, только вся в выхлоп…
– Не вся, – уточнил Фауст корректно, – он тащит на себе половину работы отдела, ну а так, конечно, если бы всю его энергию да в мирных целях…
Помолчали, так как принесли второе, а когда расправлялись с ним, я услышал, как от стола с Анатолием донёсся его энергичный голос:
– Вы все дураки!.. Ретроказуальность!.. Глобальный Интеллект не сможет развиваться без этических принципов!.. Потому для него всемирное воскрешение предков является единственно верным решением, является мерилом того, перестроим вселенную или же останемся троглодитами…
– Мы уже троглодиты, – сказал со вздохом Страйдер.
– Ну хоть не кистепёрые рыбы, – утешил Фауст. – Анатолий есть Анатолий. Слишком умён и высокомерен, чтоб кого-то слушать.
И всё же даже прекрасный обед, общение с коллегами и вообще приятная атмосфера обеденного перерыва не сгладили неприятного впечатления от визита Константинопольского.
Только вернулся и сел за экран компа, как перед глазами всплыло его приятно улыбающееся лицо с прищуренными глазами. Да, доктор наук, поставленный Академией наук во главе Совета по этике. Тридцать два года, молод, хорошая спортивная фигура, остроумен, всегда тщательно одет, везде старательно заводит и укрепляет связи.
Я на год старше, но всё ещё кандидат, хотя публикаций хватит на три докторских, однако всё некогда, слишком много не имеющих ничего общего с наукой условий, надо же написать, представить и защитить, потому так и остаюсь мэнээсом, в то время как в моём коллективе уже двое защитили докторские.
Так что по формальным признакам проигрываю по всем статьям. Но сейчас наконец-то живём в мире, презревшем формальности. Раньше кандидата не поставили бы руководить докторами, а сейчас смотрят на то, кто что умеет, а не какого цвета у него диплом.
Ежевика всё же сходила с Константинопольским и в Большой, и в Малый, а потом в концертный зал на гастроли какой-то знаменитости с куриными мозгами, зато громким голосом.
Я постарался не выказывать недовольства и некого смутного разочарования, всё-таки каждый из нас личность, своё пространство оберегаем, так что я сам приготовил поздний ужин, поставил на стол её и свою тарелку.
– Или ты там поужинала?
Она помотала головой, короткая стрижка чуть встряхнулась и послушно вернулась на место.
– Нет, только пирожок в буфете. Спасибо, ты очень заботливый!
– Да? – спросил я с сомнением.
Она торопливо ела, как изголодавшийся котёнок, но всё равно тараторила и тараторила, переполненная впечатлениями.
Я смотрел с сочувствием, но помалкивал. Сейчас что-то говорить бесполезно, всё отметёт, как враждебные и гнусные выпады, хотя вообще-то ничего не имею против искусства, просто понимаю: любое искусство всего лишь позолота и вышивка на нужном для работы комбинезоне.
Но такое не скажешь ни самому человеку искусства, который вообще-то это и так знает, ни тем более фанатам этого странноватого увлечения человеков. Но как-то сумели внушить себе, что руины древнего святилища варваров должны вызывать умиление, священный трепет и охраняться государством и что наложенные на холст краски в известном порядке могут стоить десятки миллионов долларов, но самый большой и непонятный вывих в их мышлении, что чем вещь стариннее, тем ценнее.
Полная противоположность человеку мыслящему, для которого всё новое почти всегда лучше и потому ценнее старого. Но быть мыслящим трудно, даже очень трудно, потому немало таких, что не выдерживают, скатываются кто в депрессуху, кто уходит в буддизмы, идёт на природу в дикие места, чтобы что-то там понять и почувствовать, хотя там свихнуться можно ещё больше.
Ежевика счастлива тем, что ей приоткрылся как бы совершенно новый мир. Константинопольский уверяет, что так человек обогащается, находит новые грани жизни, но так же точно можно обогащаться, взяв бутылку вина или даже пакетик наркоты.
Более того, можно и там стать знатоком и эстетом, начиная запоминать различные марки вин, спорить о вкусовых оттенках, говорить о букетах запахов… но много это даст человеку, чтобы, к примеру, избавиться от болезней, страданий и жить неограниченно долго?
Она взглянула на часы.
– Ой, уже два ночи!.. И куда время так бежит, когда не надо? Скорее спать, спать…
Я промолчал, уже понимаю, что именно спать, вязаться не будем, да что-то и не хочется. Странно, но даже древнейшие и самые могучие инстинкты отступают в тень, когда в мозгу происходит что-то такое, как вот сейчас.
Часть III
Глава 1
Частенько бывает, когда погавкались и тут же оба отошли, но никто не решается сделать первый шаг, чтобы не быть осмеянным. Нейролинк не даст такое утаить, с ним броситься друг другу в объятия будет намного проще и легче. Ну, если думать о людях хорошо.
Правда, разгавкаться до драки, ненависти и презрения ещё легче. Однако же человек как-то поднимался из этого тёмного царства дремучих инстинктов?
Мы с Фаустом и Влатисом в моём кабинете перетирали разные варианты как и что, когда брошенный искоса взгляд на боковой экран показал мигающий огонёк, предостерегая, что на крыльце по ступенькам поднимается чужой, не из нашего коллектива.
Фауст раздражённо засопел, я проследил за его взглядом, на экране выше ко входной двери идёт Константинопольский. Вот уж слово «чужой» к нему применимо больше всего. Чужой и враждебный, но наше общество демократично, допускаем в известных пределах эту враждебность, чтобы сами не занеслись, все мы человеки, нужны противовесы.
– Как к себе на работу, – сказал Фауст зло. – Что ему, мёдом намазано?
– Госдеп знает, – ответил Влатис, – кому доплачивать. Значит, вредит!..
– Ещё как, – согласился Фауст. – Может, даже больше, чем думаем?
– Давайте поймаем в тёмном углу, – предложил Влатис, – и всыплем?.. Чтоб по нашим бабам не ходил?
Фауст бросил на него предостерегающий взгляд, Влатис осёкся, покосился в мою сторону. Я стиснул челюсти, у нас коллектив небольшой и спаянный, наши с Ежевикой отношения не секрет, сейчас вообще эра отказа от секретов, но знают и то, что Константинопольский уже дважды водил её в театр и на вернисажи.
– Он явно по делу, – сказал я, – только дела у него недобрые. Все по местам! Изображать бездельников уже умеете.
В кабинете я пробыл в одиночестве минут двадцать, это значит, Константинопольский бродил по коридорам, всюду совал нос и старался вызнать, на каком этапе наши разработки.
Наконец Кшися заглянула в кабинет и сказала страшным голосом:
– Артём Артёмович, к вам глава комитета по этике!
– Совета, – уточнил я.
– Совета, – послушно повторила она. – Впустить или удавить на месте?
– Трупы уже негде прятать, – ответил я. – Пусть пока ходит неудавленным. Впусти, но не бей в спину.
– Удержусь, – пообещала она. – Хотя мифриловый кинжал уже запасла!
Константинопольский шагнул в кабинет уверенно и вальяжно, словно возвращается после прогулки в свои апартаменты, шляпа уже в руке, учтиво снял в присутствии Кшиси, это её должно растрогать и расположить к нему, но Кшися пока что держится.
– Артём Артёмович, – сказал он бархатным голосом, – я не сильно отвлёк вас, постоянно занятого работой?.. Вы хоть видите, какой за окном прекрасный мир, а на подоконнике птички что-то клюют?
– Это синички, – сообщил я. – Ещё два чижика иногда прилетают. Синички – это из класса воробьиных, кто бы подумал, а чижи из вьюрковых, если это вам что-то говорит. Кшися им зёрна сыплет, вот и повадились. А вот вам, как погляжу, совсем делать нечего?
Он приблизился к столу, на лице улыбка, но взгляд острый и колючий, сел в кресло, не дожидаясь приглашения, какое приглашение, если мы уже виделись несколько раз, уже френды, хотя френды ещё не друзья, как многие путают, но некоторым выгодно считать френдов и друзей синонимами, хотя вообще-то френды даже не приятели.
– Я слышал, – сообщил он, – готовите переворот в общении между людьми?
Я поморщился:
– Поменьше журналистов слушайте. Откуда такие сведения?
Он улыбнулся шире:
– Люди говорят. У вас много сотрудников, кто-то да побахвалится перед женой или подружкой. Но, если спросить в лоб, отопрутся, конечно.
– Сенсаций не будет, – ответил я.
Он сказал понимающе:
– Пока не наступит час икс?
– Не знаю, – отрубил я, – на что намекиваете. У нас плановая работа, хотя в науке чаще всего результат бывает отрицательным. Но отрицательный – тоже результат.
Он кивнул.
– Да, конечно, но ваша наука тесно связана с производством. Прикладная, можно так сказать?.. Лаборатории по производству чипов для нейролинка у вас здесь же?
– У нас только сборка, – уточнил я сухо. – Если полагаете, что чип такой сложности можно изготовить в наших условиях в подвале на коленке…
Он отмахнулся шикарным жестом.
– Да ладно, это не важно. Завтра выходной день, даже ваши сотрудники уже прикидывают, как его проведут, куда сходят и съездят, какие спектакли посмотрят… Вы какой посещали в последний раз?
Улыбочка его стала ехидной, я ответил сдержанно, глядя ему в глаза:
– «Лебединое озеро», когда нас в пятом классе повели всей группой в театр. На сцене была какая-то хрень, вроде бы танцы, но не танцы… Но пришлось потерпеть, деться некуда, с нами были учителя и военрук.
Он покачал головой, в голосе прозвучала укоризна:
– «Лебединое озеро» хрень?..
– А что? – ответил я подчёркнуто вежливо. – Неужели за эти сто пятьдесят лет не могли сделать что-то лучше?.. Вместо карет создали автомобили, даже бескучерные, а в искусстве – застой?
Он ухмыльнулся.
– Всё-таки знаете, когда создавался этот шедевр? А зачем ёрничаете?
– Шедевр был для того времени, – отрубил я. – Сейчас любой средний композер сделает быстрее и лучше. Да только кому нужны копии исторических памятников?.. А даты помню случайно, головы наши частенько забиты таким ворохом мусора, откуда только и берётся.
Он чуть поджал губы, выказывая, что беспардонное высказывание может только коробить воспитанного культурного человека, но снизошёл и ответил очень серьёзно:
– Вы делаете огромную ошибку, сосредоточившись только на сухой науке. Человек вне искусства не человек. Вы все окажетесь в плену искусственного интеллекта, если не привьёте ему этические принципы.
Я насторожился.
– Где-то я это уже слышал… Вы не знакомы с ведущим специалистом по проблемам глобального интеллекта Анатолием Минченко?
Он чуть наклонил голову.
– Дважды сцеплялись с ним в ходе… дискуссий. Он легко идёт на контакт, но слишком уж старается навязать своё видение. Хотя, надо признаться, в отдельных случаях это ему удаётся. Насчёт этических принципов общая платформа, как ни странно, отыскалась, хотя он ещё тот ястреб от науки… Но в этом случае смотрит дальше вас, хотя директор вы, должны заглядывать за горизонт, в который упираются взгляды ваших сотрудников…
Я бросил пару раз взгляд на экран дисплея, пусть видит, что работаю, прервал в подчёркнутом нетерпении:
– Вы пришли поговорить не о «Лебедином озере»? Или этикам в самом деле нет работы?.. Могу дать, во дворе много мусора. Даже лопаты дам!
Он прямо и ясно взглянул мне в глаза.
– Нет, конечно. Вы не должны использовать свою власть, чтобы запрещать своей сотруднице Ежевике посещать те места, куда хотела бы пойти.
Я уточнил:
– Власть директора?
– Власть доминанта, – уточнил он. – Ежевика очень чувствительна и податлива. Нехорошо этим пользоваться.
– Но вам можно, – согласился я, – вы же этик!.. Даже на «Лебединое озеро» можете повести!.. А то и, простите за грубое слово, на «Антигону»!
– На «Антигону» уже ходили, – сообщил он с едва сдерживаемым видом полнейшего превосходства. – И ей понравилось. Должен напомнить, знаки внимания никогда не бывают неприятны женщине. Я вас понимаю, но в данном случае это её личное дело… Да-да, я знаю о ваших отношениях, что подразумевают чуть более глубокую близость, чем просто телесную, но знаю и о вашей гибкой морали.
Я насторожился, гибкая мораль в современном мире вроде бы необходима, но вряд ли Константинопольский упомянул её в форме комплимента.
– Простите, – сказал я, удержавшись, чтобы не добавить его имени-отчества, – в вашей интерпретации это звучит … тоже как-то гибко.
– Вы современный человек, – пояснил он. – Для вас что одна женщина, что другая. Во всяком случае, с лёгкостью их меняете. Это общая тенденция, в какой-то мере правильная по меркам социализации, но рискованная из-за возможности чрезмерной дегуманизации.
– Ну-ну?
– Я же, – сказал он и строго посмотрел мне в глаза, – как вы сами однажды сказали, более… консервативный, что ли. К женщине отношусь как к женщине, а не боевой подруге. Потому полагаю, могу Ежевике больше дать, чем даёте вы.
Я запнулся, Константинопольский достаточно быстро берёт быка за бога, что для него не очень свойственно, да и хорошо помню, что не говорил ему ничего насчёт боевой подруги. Значит, это Ежевика ему сказала, так что выходит, общаются, общаются часто.
Конечно, не обязана докладывать мне, когда и с кем, мы в свободных отношениях, как вообще-то и весь мир, за исключением совсем уж мусульманских стран, но могла бы хотя бы как-то упомянуть, Константинопольский в нашем мире совсем не рядовая фигура.
Может, она просто хочет узнать, не тревожа меня, что Константинопольский знает о нашей работе, чем опасен, что его комитет может предпринять в отношении нашего института?
Гм, такое да, может. Очень самостоятельная, рискованная, способна сама принимать быстрые и резкие решения.
Он всё ещё всматривался в меня, словно продолжал рисовать мой портрет со всеми психологическими особенностями в довершение к тому, что наверняка уже есть у него в файле, но всегда можно чем-то дополнить.
– Что ж, – проронил я, потому что молчание затянулось, – давайте, если она всё ещё берёт.
– Спасибо за разрешение, – ответил он скромно, даже не подчёркивая иронию. – Воспользуюсь.
Я снова посмотрел на экран и даже подвигал мышкой. Константинопольский намёк понял, этики чувствительнее тараканов, снял шляпу с колен и поднялся, красивый и благородный, как князь Трубецкой на параде.
– Всего лишь, – произнёс он церемонно, – поинтересовался вашими мотивами. Повлиять на вас не могу, да и не стану. Действуйте, как считаете нужным.
Я с иронией в глазах ответил предельно вежливо:
– Спасибо за разрешение. Обязательно воспользуюсь. Как сейчас, так и вообще. Позвольте работать дальше?
– Позволяю, – ответил он как можно более безразличным голосом. – Всяк тратит своё бесценное время жизни как хочет.
Я сделал вид, что всецело занят значками на экране, Константинопольский сухо поклонился и пошёл к выходу из кабинета, прямой и красивый, словно и походке его обучали балерины из Александрийского театра.
Дверь за ним закрылась тоже интеллигентно тихо, я некоторое время смотрел в неё бараньим взглядом, стараясь понять, что за послание мне принёс и оставил.
Ежевика с ним бывает чаще, чем мне говорит. Правда, я не спрашиваю, а она не считает нужным рассказывать. Во-первых, мне неинтересно, чем живут этики, вовторых… учитывает, что, возможно, мне будет неприятно.
А он, похоже, предупредил, что его натиск только усилится. Этика этикой, но у него есть те козыри, которых нет у меня, как человека всецело занятого наукой.
Этики, по нашим меркам, не только бездельники, что разглагольствуют о высоком искусстве и сибаритствуют, но ещё и тормозят научно-технический прогресс высокопарными рассуждениями о каком-то особом пути, когда человек будет развиваться изнутри, а не снаружи.
Константинопольский, однако, говорил о Ежевике в самом деле искренне. Я это ощутил, хотя не этик, он в самом деле постарается окружить Ежевику заботой, что для неё ново и непривычно. Живём в достаточно комфортном мире, в добавочной опеке не нуждаемся…
Или нуждаемся? Вон Константинопольский окружил её вниманием, а ей это, похоже, нравится. Это помимо театров и вернисажей, что тоже экзотика в нашем рациональном мире, словно поездка в какой-нибудь Бангладеш, где попугаи на помойках и обезьяны срут на улицах.
Не хочется думать, что срабатывает ещё и общественная значимость. У него выше уровень связей, шикарная квартира во Флориде плюс вилла в лучшем месте Лазурного Берега во Франции. Он не скрывает, что на банковском счёте в его распоряжении около сотни миллионов долларов, как главы фонда по развитию этики. Правда, сейчас это не то, чем можно завоевать женщину… но только в теории, на самом же деле свою песчинку а чашу весов бросит.
Глава 2
Фауста в последнее время вижу всё чаще нахмуренным, со сдвинутыми над переносицей бровями. Они у него лохматые и кустистые не по возрасту, по их приподнятости, изгибу или наклону можно понять, что с ним происходит.
– Что-то тревожит? – спросил я напрямик.
Он покачал головой.
– Да нет, все идёт даже с опережением. Но вот это опережение несколько…
– Пугает? Ещё больше, чем меня?
Он с сочувствием заглянул мне в глаза.
– Вас тоже? Психологи говорят, даже самые прочные семейные узы распались бы, если бы наши мысли были написаны у нас на лбу. Но нейролинк, который опробуем уже на этой неделе, именно это и сделает!
– Устаканится, – успокоил я. – А психологи ошибаются чаще всех на свете. Это не погоду или фондовые биржи предсказывать. Хотя и там постоянно мордой об стол. Но им проще, всякий раз говорят, что это не они ошиблись, а погода.
Он сказал с неохотой:
– Искренность в небольших дозах опасна, в больших – смертельна. Не зря же говорят «только не поймите меня правильно!».
Я сказал нетерпеливо:
– Мы всего лишь готовимся заменить чип нейролинка второго уровня на чип третьего!.. Мир не перевернётся. А потом… суп с котом. Как-то разрулим. До этого же получалось? Даже с атомной бомбой живём!
Он пробормотал:
– Спасибо. Но всё же… У вас что, ответ был наготове?
– Думаешь, – огрызнулся я, – меня такое не посещает?.. Гони в шею. Много чего натворили непотребного, но как-то уживаемся, да ещё и удобства нашли. А с нейролинком мы же и отработаем, так что всё в наших пролетарских руках. На себе, как на подопытных мышках. Нет, на мышках уже сделано, а как на свинках! Кого-то уморим, но наука требует жертв больше, чем искусство. За науку умереть как бы благороднее?
– Добрый вы, – буркнул он. – На похоронах ещё и слезу выроните?.. Ладно, всё равно надо спешить, а то в других странах хлебалом не щёлкают.
– То-то и оно, – сказал я с тоской. – Никто не успевает просчитать, что может случиться и есть ли впереди пропасть, наращиваем скорость…
Он зыркнул внимательно, директорскую браваду видит, не всё в наших руках, хотя вроде бы и в наших. Говорят, у книг своя судьба, так вот и у всех наших достижений и открытий тоже своя. Дальше они сами, сами, как только у них и получается! Или чёртов рынок виноват? Кругом одни предатели.
– Прогресс, – сказал он с тоской, – сам нами рулит. От людей ничего не зависит. Он сам по себе, а мы только винтики в его гигантариуме. Нам осталось только ждать, куда приведёт.
– Принесёт, – уточнил я. – Ускорилось так, что по сторонам только мелькает, а мы солнцу и ветру навстречу… В график укладываешься?
– С опережением, – повторил он, но тут же вздохнул, – на компах прогнали, можно начинать в реале…
– К внедрению в мозг?
Он сказал без всякой бодрости:
– Да. В наш священный мозг.
– Когда-то и сердце было священным, – напомнил я. – А сейчас только сердечная мышца.
В соцсети, хотя ни мы, ни наши конкуренты стараемся не давать интервью, начали просачиваться слухи о возможностях нейролинка следующих поколений.
Народ, падкий на слухи, в первую очередь обратил внимание на опасности, что могут исходить от этого девайса. Конечно, это правильно, в первую очередь нужно думать насчёт не повредит ли нам, а уже потом, как использовать, но нагонка жути это уже слишком потакательно либералам и даже демократам, что сплошные алармисты и луддиты.
Фауст под ником опубликовал статью, где доказывал насчёт великого счастья, когда нейролинк будет доступен всем. Прекратится преступность, мошенничество, всякие злоупотребления и всё тому подобное, будет сплошной рай, а на следующий день принёс и положил мне на стол распечатку завязавшейся дискуссии.
Народ сразу обратил внимание, что даже у матери Терезы было что скрывать, папа римский тоже небезгрешен, так что внедрять чип наверняка придётся силой где-то в закрытых от народа тюрьмах. Предварительно связав и накачав снотворным. И снабдив чип взрывчаткой, чтобы никто не попытался выдрать потом в домашних условиях.
Читать бесплатно другие книги:
