В шаге Никитин Юрий
Он вздохнул.
– Да, конечно… Четыре перечислю тремя траншами, хорошо?.. У тебя чутьё, ты опередишь конкурентов.
– Это у тебя чутьё, – возразил я. – А у меня расчёт.
Он улыбнулся, на заднем плане секретарь или референт зашёл справа и положил на стол бумаги, а в руку шефа сунул ручку с золотым пером.
Мацанюк кивнул мне, экран погас.
Я некоторое время сидел, не двигаясь, сердце начинает стучать чаще. Этот короткий разговор тоже слегка изменит мир. А то и не слегка. Массовый выпуск чипов четвёртого поколения для нейролинка уничтожит старое общество, начисто уничтожит, а затем… а затем, как в нашей старой песне, «…ну а затем, мы наш, мы новый мир построим…».
Хотя никто не знает, каким он будет. Дальше только вера. Одни верят во взлёт, другие в падение до самого ада.
Всё-таки, как ни крути, человеческое общество создалось благодаря возможности прятать что-то от других особей. Нашими усилиями эта стена с грохотом рухнет и обратится в песок под ногами.
И настанет новый страшный мир огромных возможностей, вызовов и свершений, но цена малейшей ошибки станет неизмеримо выше.
На экране появилась заставка с красной рамкой, что значит кто-то из близких плюс неотложное, затем пейзаж Курил исчез, уступая крупному лицу Кота Баюна, нашего весельчака из старой студенческой компашки.
Мацанюк как в воду смотрел, только её вспомнили, как один из них тут как тут.
Кот Баюн, как говорится, краше в гроб кладут, исхудавший до крайности, с жёлтой обтягивающей кости кожей, глаза ввалились, а когда заговорил, я видел с каким трудом заставляет губы шевелиться:
– Врач сказал, мне осталось не больше недели… От силы две.
– Но ты ещё говоришь, – сказал я торопливо. – Значит, до мозга не поднялось, туда путь долгий и трудный. Природа его защищает изо всех сил…
Он прошептал:
– Сердце не качает кровь… Всё на аппаратуре, но капилляры схлопываются…
– Понял, – сказал я. – Что могу сказать?.. Если пробовать сейчас, шанс куда меньше, чем даже пятьдесят на пятьдесят!
– Артём, – шепнул он. – Мне и один шанс из миллиона… Через неделю меня не будет…
– Понял, – повторил я, – тогда завтра-послезавтра, хорошо! Но если бы сперва на мышках, потом на свиньях, у тебя шансов было бы побольше.
Лицо его чуть изменилось, я понял, что пытался улыбнуться, но лицевые мускулы отказываются повиноваться.
– Крепись, – повторил я. – Завтра… а то и сегодня тебя перевезём к нам.
Он посмотрел с благодарностью, а я было стыдливо отвёл взгляд, но вздохнул и заставил себя смотреть прямо и честно. Он абсолютно прав, если по логике, но то, что называем нравственностью и ещё тысячью других неподдающихся объяснению слов, громко кричит во мне, что нельзя рисковать жизнью человека. Даже своей нельзя, а чужой так и вовсе тягчайшее преступление. Как по этике, так и по Уголовному кодексу.
Но эти понятия хоть и кажутся верными, но они для мелкой повседневной жизни. А когда играешь по-крупному, там ставки другие.
Экран отключился, это Баюн отрубил связь мысленным усилием, стыдится, что вижу его таким, но я сам чувствовал стыд, что я вот здоровый как слон, а он, хоть и был тогда здоровее меня, подхватил эту заразу, что не отцепится, пока не убьёт.
Надо бы, конечно, сперва на мышках, но, если следовать этой строго прописанной процедуре, он точно не доживёт до нужного дня, так что да, нравственные законы выше юридической путаницы, а юриспруденция лишь толкование, разжёвывание для туго соображающих.
Глава 6
Бронник сказал настойчиво:
– Артём Артёмович, есть очень веское мнение, что следующим испытуемым должна быть женщина.
На экране он выглядит старше и значительнее, какие-то эффекты настройки, я поинтересовался почтительно:
– Почему? Политкорректность?
Он двинул плечами.
– Возможно. Но наша страна не так ещё погрязла. Скорее, хотят усилить своих людей для каких-то шпионских дел.
– А-а, – сказал я, – мнение силовиков?
– Мнение тех, – уточнил он, – кто оплачивает вашу работу. Но, думаю, вообще-то правы. У женщин несколько другая физиология и чуточку иначе устроен мозг. Артём Артёмович, это дельная мысль.
Я пробормотал:
– Надо обдумать.
Он покачал головой.
– Некогда. Уже просмотрены медицинские карточки всех ваших сотрудников… ну, это затем, чтобы не выносить эксперимент за пределы стен института. Наиболее идеальное здоровье у Натальи Насибовой.
Я спросил с сомнением:
– Киноактриса? Да, она в списке кандидатов, но… зачем ей это? Фотомодель, сессии, разъезды по странам…
– Это не наше дело, – обронил он. – Возможно, она ещё в чьём-то списке? А что фотомодель и часто бывает на раутах… это самое то для силовиков. Второй чип, который готовили для вас как запасной, внедрите ей, она прибудет по первому же слову. Думаю, и она будет счастлива…
– Да ну, – сказал я, сильно усомнившись, – это тяжёлая для психики штука.
Он улыбнулся.
– Но с вами же всё в порядке? Не собираетесь ещё покончить жизнь самоубийством? Или уйти в буддизм?.. А женщины в этом покрепче нас. Успеха!
Экран погас, я некоторое время сидел, слегка отяжелев, потом вызвал к себе Фауста и Анатолия, пересказал, у обоих вытянулись лица. Похоже, у них тоже ощущение, что мы в открытом поле, а нас настигла тяжёлая грозовая туча с молниями и градом.
– И что будете делать? – спросил Фауст.
– Всё будем, – уточнил я, – что решили. Это так, мелочь, вживим чип и забудем. У нас есть кое-что и выше правоты. И это на нашей стороне.
За ночь словно стены института пропитались чем-то возбуждающим, все двигаются быстрее, говорят коротко и тут же убегают, голоса звучат нервно и взвинченно.
Сегодня пробуем на Коте Баюне прототип нейролинка четвёртого поколения, а это риск, впервые пытаемся проникнуть в настолько слабо изученные области мозга, что без пафоса можно называть прорывным вторжением в неведомое.
Вообще-то изучен слабо весь мозг, как бы ни трубили о победном шествии науки. Правда, чуть ли не каждый день открываем что-то новое, но сегодняшняя биология, как Колумбы и Магелланы, страстно прёт в незнаемое, врождённая черта человека идти на риск в неистовой надежде узреть впереди сказочные возможности.
Фауст, Фраерман и Анатолий ещё вчера готовили аппаратуру, сегодня с утра пришли пораньше проверить. В отличие от нейролинка второго и третьего уровней, электроды нужно поместить в другую область неокортекса и загнать глубже. Даже у Влатиса руки трясутся, вымученно улыбается белыми губами, но в глазах страх, хотя у него это ещё с того дня, когда шла обкатка нейролинка первого поколения на мышках, которых закупили по этому случаю.
Кота доставили ещё вчера вечером, ночь провёл под нашим наблюдением, ещё раз сделали все анализы.
Фауст мрачнеет и поглядывает на меня исподлобья, Кот Баюн плох, но всё же, если операция пройдёт успешно, у него шанс с первого же дня обратить нейродегенерацию вспять и вернуть контроль над телом.
Других вариантов у современной медицины нет, так что у нас только этот шанс. Сегодня и сейчас.
Влатис подошёл неслышно, голос его упал до шёпота:
– А каким был толстым и весёлым!.. Это что же, я так давно его не видел?
– Есть шанс потолстеть снова, – ответил я как можно бодрее, – так что ничего не упусти.
Но сердце заныло, предчувствие ненаучная штука, но часто угадывает точно, а сейчас начало нашёптывать, что такого шанса уже нет, ничего не получится, всё рухнет, слишком поторопились, нужно бы на мышках, свиньях, приматах, гуманитариях…
Получится, сказал я зло. А вот заставим. Всё должно идти, как человек изволит и велит.
Первый нейролинк внедрялся в мозг, как у нас говорят, с помощью молотка и зубила, но уже со второго начали избавляться от проводов, потом вообще привыкли к закреплённому за ухом устройству для беспроводного считывания.
Третье поколение нейролинка должно, кроме коры, считывать показания средней доли мозга, сигналы обещают быть достаточно чёткими для интерпретации, третье апгрейденное, что будет завершающим, позволит наконец-то настоящее «чтение мыслей», как говорят в народе, без всяких преград и помех.
Остались считаные минуты до начала, все отделы гудят, сотрудники передвигаются на цыпочках и говорят тревожным шёпотом, я сам на взводе, спросил тихонько Фауста:
– Как Баюн?
– Плох, – ответил он сумрачно. – Хреновая у нас медицина, даже отсрочить не может. Шеф, если не успеем…
– Надо, – сказал я, – время прижало вилами к стене.
Сердце стучит часто, даже не стучит, а колотится, словно в панике собирается выбраться, даже температура тела, как чувствую, поднялась на пару делений.
Дальше по коридору так живо переговариваются Анатолий и Фауст, что выглядят сцепившимися в драке, причём Фауст стоит как вмороженный в лёд, Анатолий размахивает руками и чуть ли не подпрыгивает, как танцор на льду.
Я никого не назначал ещё своими заместителями, но эти двое как-то сами выдвинулись, что коллектив принял как естественное явление, самые энергичные и должны брать на себя добавочную ответственность за организационность.
В коллективе научных сотрудников работать лучше всего, понимают и оценивают трезво как себя, так и коллег, нет тех склок и подковёрной борьбы за места, как было бы среди гуманитариев.
Только сами Фауст и Анатолий как огонь и лёд, но если Фауст ворчит, что наука и техника развиваются слишком быстро, человеческая мораль не успевает подстраиваться, а это несёт опасности, то Анатолий сердится, что в хайтеке вообще застой, ничто не сдвигается с места, а что сдвигается, то по-черепашьи, стыдно даже, ну что за люди!
Но учёные люди есть учёные, для них дважды два всегда равняется четырём как после завтрака, так и после ужина, а то время как у гуманитариев получаются не только дробные числа, но и вообще стеариновые свечи.
Я вздрогнул, Влатис подошёл так неслышно, что я вроде бы весь как сверхчувствительный сенсор, отвлёкся, не уловил.
– Шеф… Баюн очень плох. Может, отменим?
Я скривился.
– Чтобы не отвечать, если что пойдёт не так?.. Всё равно вряд ли протянет больше недели. От силы – месяц да и то при удаче. И ничего на горизонте, что спасло бы.
– Только мы?
– Есть шанс, – ответил я нехотя. – Он сам настоял.
Он сказал с некоторым облегчением.
– Да-да, настоял. Упрашивал, настаивал, требовал, уверял… Ладно, в лаборатории всё готово.
– Идём, – ответил я. – Он там?
– Уже на столе.
И снова, когда увидел Кота Баюна на столе, сердце дрогнуло и сжалось в недобром предчувствии. Не жилец, мелькнула тревожная мысль. Не жилец. Ничто уже не поможет…
Поможет, ответил я зло. Нейроинтерфейс уже сегодня к вечеру начнёт осторожно брать под контроль все органы, пойдёт медленное восстановление нервной ткани, но всё же пойдёт. Нейродегенерацию сперва остановим, а потом вспять эту сволочь…
Фауст, Влатис, Страйдер начали осторожно убирать участок кости, я смотрел, как вводят в мозг сверкающие в ярком хирургическом свете тончайшие нити электродов, их можно заметить только вот так в пучке, вышел в коридор, где нервно прохаживается Анатолий, а Бер и Марат подпирают спинами стену.
Анатолий спросил быстро:
– Ну как там?
Я буркнул:
– Мы не в ретроказуальности, потому долго и сложно. Ждём. Ребята делают всё виртуозно.
Он вздрогнул, посмотрел на дверь. Я прислушался и смутно увидел через её толщу, как вокруг стола с Котом Баюном нервно задвигались, на лицо ему спешно надвинули кислородную маску, Фауст вроде бы вводит в вену иглу шприца…
Донёсся слабый голос:
– Сердце не качает кровь!
– Что там? – спросил Анатолий.
– Тревога, – ответил я и вбежал в операционную.
Фауст и двое из команды ухватили безвольное тело, у всех очень серьёзные и сосредоточенные лица, на соседнем столе разложено всё в строгом порядке для запуска сердца, от классического дефибриллятора до заполненных шприцев для инъекций.
Несколько минут в грозовом молчании пытались запустить сердце, однако лица всё мрачнели, наконец Фауст отсоединил электроды, лицо бледное, сказал мне шёпотом, не поворачивая головы:
– Обширное кровоизлияние в мозг… Шеф, это уже не убрать. У него там все изношено, рассыпается, взгляните на экран… Даже аорта лопнула, совсем трухлявая…
– Пытайся, – велел я. – Потом восстановим!
Сбоку Влатис сказал быстро:
– Да, шеф, мозг тоже… как сыр, изъеденный мышами. Здоровый, может быть, выдержал бы… да и то бабка надвое сказала.
Я стиснул челюсти, все эти варианты проговаривали, но это кого другого можно бы сперва подлечить, а потом вот так с электродами, а из Кота Баюна жизнь утекала, как вода из дырявого пакета, цугцванг вообще страшное дело.
Потом Фауст и Бер вышли со мной в коридор, все понурые, хорошо бы из-за смерти старого члена команды, а не из-за проваленной возможности испытать нейроинтерфейс нового поколения, мы про этику не говорим, у каждого встроена по дефолту.
На меня поглядывают молча, сейчас один их тех критических моментов, когда решается быть нам или не быть.
Я удержал тяжёлый вздох, выпрямил спину.
– Мы всё сделали правильно!.. Нужно бы раньше, но и так спешили изо всех сил!
Анатолий сказал осевшим голосом:
– А как успеть, когда весь мир ещё в прошлом веке?
Фауст сказал педантично:
– Боюсь, это не убедит проверяющие органы. У них параграфы и подзаконные акты.
– Присобачат врачебную ошибку, – сказал Влатис. – Хотя у нас дипломы медиков, а знаем и умеем больше, но мы не практикующие… Это и поставят в вину.
Я подумал, отрубил с тяжёлым сердцем:
– Просто не успели оказать необходимую помощь! Так и скажем. Он умер до того, как приступили к операции. Никаких подробностей!.. Помните, у нас много противников. И никто не упустит возможности сунуть палку в колёса, а то и вовсе прикрыть шарашку, где нарушают законы.
Бер сказал тягостно:
– А кто не нарушает? Сейчас рухнуло во всём мире… Шеф, молчание – залог нашего выживания. Так что мы как стая глубоководных рыб!
– Всё, – ответил я, – расходитесь. Готовьте второй экземпляр. Проверим на мне.
Глава 7
И всё же словно бы тяжёлые тучи нависли над городом. И хотя все знаем, Коту Баюну оставались считаные дни, но если бы всё у него дома в постели или в больнице, это как бы по правилам, а вот у нас уже нарушение, переступили некую черту, впереди уголовная ответственность.
– К чёрту, – сказал Бер, – Всех к чёрту!.. Мы не нарушили заповеди, а законы – это всего лишь их толкование, обычно не успевающее за временем. Так что в афедрон мерехлюндии, как говорит шеф!.. Мы всё делали верно. Хотя по закону правильно было бы дать ему умереть, не вмешиваясь, не пытаясь что-то сделать. По крайней мере, для нас безопаснее.
Анатолий взглянул на него исподлобья.
– Чего объясняешь очевидное? Да, он погиб, но своей гибелью спас сотни тысяч человек!.. А вот остановить или замедлить испытания – это дать умереть всем тем, кого ещё можем спасти!..
Все молчали. Подошли наши женщины, Ежевика и Виолетта вытирают слезы, мордочки заплаканные.
Фауст сказал трезво:
– Шеф, для всех это потеря. Кот Баюн был друг и… специалист. Но, шеф, зато разом отсекаем, как неперспективный, этот сектор неокортекса. Теперь и я уверен, что нужно в соседний… Там скопления нейронов меньше, зато упорядоченнее. Кот Баюн всё же продвинул наши исследования!.. Он шахид науки.
Влатис сказал быстро:
– Да-да, он сократил исследование на несколько недель, а то и месяцев!.. Он не напрасно… Давайте думать так, а не то, что у нас катастрофа, человек погиб… Он не погиб, а отдал жизнь… чтобы шли быстрее и спасли жизни многим, кто, как он, ждёт помощи!
Влатис тяжело вздохнул.
– Вечером останемся после работы, помянем его душу. Ладно, как выгонят, зайдём в кафе. Заодно и прикинем, по какой тропке двинемся… рванёмся в его честь и его память! А сейчас расходиться, нечего жужжать зазря. А то от обязательных слов, пахнущих официальщиной, начинает подташнивать.
Анатолий обвёл нас странноватым взглядом, так разве что глядел Господь на то стадо, что сотворил на пятый и шестой дни.
– Мы страдаем, – сказал он негромко, – но мы же знаем, что в ретроказуальности нас обязательно воскресят!.. До последнего атома такими, какие сейчас, а уже потом сами перестроим себя, как восхочется и как не противоречит этическим принципам…
Фауст при слове «этические принципы» поморщился, а у Бера рука дёрнулась, словно бы к пистолету.
Ежевика сказала быстро:
– Да-да, его обязательно воскресят!..
– Всех нас воскресят, – уточнил Анатолий непривычно мягким голосом, всё-таки говорит с женщиной, а они все дуры, – и будем вместе с потомками перестраивать вселенную… Потому давайте сейчас вернёмся к работе! Чем лучше её сделаем, тем быстрее приблизим будущее и обязательную ретроказуальность времени…
И всё-таки, как не загружаем себя работой, но тень погибшего Баюна словно витает по зданию, проходит через стены из лаборатории в лабораторию. Кто-то её видит, кто-то нет, но почти всякий темнеет лицом, хмурится, опускает голову.
Фауст сказал вроде бы ни с того ни с сего, как будто продолжая прерванный разговор:
– Вот и упёрлись в сложный этический вопрос. По логике, должны бы остановить сами. До команды сверху.
– По логике, не должны и начинать, – возразил Влатис. – Но мы начали, в наших руках жизни людей. Как на войне один отряд на прорыв, чтобы основной массой ударить в другом месте!
– Сейчас не война.
– Ещё какая! Человек вообще воюет всю жизнь! Даже когда вроде бы и не воюет. И другой жизни у нас пока нет… Надеюсь, у вас колебания не из-за трусости?
Фауст сказал со вздохом.
– Ладно, убедил. Хотя нас убеждать не надо. Если что, все сядем на одну скамью в Гааге.
– История нас оправдает, – гордо сказал Влатис.
– Как Галилея, – согласился Бер. – Через пятьсот лет.
Анатолий напомнил:
– Кот Баюн сам просился на эксперимент. Настаивал! Хотя его предупредили о невысоком шансе. Но, ребята, командующий не сам идёт в атаку, других посылает вот так на верную смерть… Такое ещё тяжелее.
– В благополучное время живём, – обронил Влатис. – Потому и законы… для благополучных. Но мир идёт вразнос. Потому не будем жевать сопли, я следующий!.. Шеф нам ещё нужен.
Фраерман сказал мрачно:
– Чуть подправлю код и… давай спасай мир!.. Поставим памятник рядом с мышью. Только помельче. Всё-таки мышь была первой.
Влатис подошёл тихонько, дёрнул за рукав.
– Шеф, – сказал он тихо, – как оформили?
Я сказал зло:
– Кровоизлияние в мозг, что ещё?.. Это ему грозило с каждым днём всё сильнее… вот и случилось. Если что, военные прикроют. Ты наш главный медик, оформи бумаги, чтобы комар носа не подточил. Семье пособие.
– У него её нет.
– Я имею в виду родителей… Тоже нет?.. Тогда всё проще. Главное, чтобы этики не пронюхали и не начали копать. То-то радостного визгу будет!
Его лицо из скорбного стало злым и серьёзным.
– Да, этот Константинопольский шанса не упустит. Цепкий, как энцефалитный клещ. Может добиться, что наш институт вообще закроют!.. А нас по лагерям валить лес для повышения этики и нравственности.
– Ну, до этого не дойдёт. Хотя если работы остановят, то всё равно жизнь кончена, в самом деле можно в лес.
Вечером, когда добрался до квартиры, Ежевика там уже хозяйничает на кухне, ко мне повернулась со сковородкой в руках, но смотрит с открытым ртом, как воронёнок в ожидании вкусного червячка.
– Говорят, – спросила она тревожным шёпотом, – ты хочешь быть следующим?
Я ответил с неудовольствием:
– Вообще-то я и должен был быть первым. Раз у нас нет времени на поэтапные опыты с мышами, свинками и приматами, то первым должен тот, кто отвечает… если следовать этическим принципам Средневековья.
Она взглянула с ещё большим изумлением.
– Этическим?
Я двинул плечами.
– То, что не разглагольствуем насчёт этики на каждом шагу, не значит, что не следуем. Скорее, наоборот. Для многих этика просто завеса для махинаций и жульничества.
У неё вырвалось:
– Константинопольский не такой!
Я даже отступил на шажок.
– А он при чём? Я в целом в общем. Верю, что так говорит и думает вполне искренне. Но быть искренним не значит быть правым. Ладно, чипирование покажет, кто где срал.
Она повернулась со сковородкой в руках, глаза заблестели торжеством.
– Ага!.. А вот Анатолий вчера говорил в курилке, что тебе ввиду должности положено чипирование с полным доступом для черепных коробок всех сотрудников… и не только их. Да и ты будешь открыт даже нам всем…
Я нахмурился.
– Вообще-то я тоже слышал, как он это утверждает…
– Ну вот!..
Я покачал головой.
– Странно, почему так настойчив.
Она сказала обвиняющим тоном:
– Твои друзья желают тебе добра!
– Анатолий, – проговорил я осторожно, – никогда не был моим близким другом. Хотя и учились вместе, и в одних студенческих компашках тусили, но как-то не срослось. Хотя он тогда не был так настойчив, а вот теперь, когда в моей жизни появилась ты…
Она в изумлении вскинула брови.
– Ты чего? Считаешь, я как-то вовлечена?
Я ответил медленно:
– Не знаю.
– Да ты чего!
Я прямо заглянул ей в глаза.
– Ты с ним бывала?
Ежевика в изумлении отшатнулась.
– Да что с тобой? Когда тебя такая мелочь интересовала?.. Ладно-ладно, успокойся. Я вязалась с многими твоими друзьями, но с Анатолием, как ни странно, ни разу.
Я не отводил от неё внимательного взгляда.
– Странно, почему?
Она пожала плечами.
– Не знаю. На вечеринках всегда с кем-то да повяжешься, это почти правило для хорошего вечера. Но с ним в самом деле… Постой-постой, это же он не хотел! Да-да, теперь вспоминаю… Мы общались, пили, танцевали, снова общались, он вполне мог меня уложить и поиметь во все щели, но почему-то не стал…
Она прикусила губу, нахмурилась, явно припоминая подробности. Я видел в её взгляде недоумение, не врёт, вообще всегда предельно откровенна, вязалась достаточно часто и со многими, не скрывает, да теперь это уже никто не скрывает, но чтоб кто-то отказался её трахнуть по своей воле, явно бывало нечасто. Если вообще такое случалось.
– Тогда за этим что-то, – произнёс я медленно. – Тогда это не совпадение…
– Что? Ты о чём?
– Возможно, – пояснил я, – ты нравишься ему больше, чем самочка, которой можно вдуть и тут же о ней забыть.
Возможно, мелькнула успокаивающая мысль, собака зарыта где-то здесь. Или он посовокуплялся с Ежевикой каким-то особо грязным способом, хотя теперь грязных нет, всё позволено, потому и хотел бы, чтобы я увидел это в её воспоминаниях во всех красках.
Да, возможно, это кольнуло бы самолюбие, даже позлился с полчаса, но секс на стороне не повод для ссоры, а теперь оказывается, даже простейшей вязки не было, так что в его настойчивости что-то другое.
Может, мелькнула мысль, я слишком подозрителен, вижу то, чего нет? Но тогда что?
А если имеет в виду не её, а меня?.. Вдруг в моей памяти хранится слишком много грязного белья, которое покажется Ежевике отвратительным настолько, что порвёт со мной?
Да, у каждого человека накапливается всяких стыдных поступков немало, но… насколько?.. Многое из того, из-за чего раньше стрелялись, вешались и бросались под поезда, сейчас вызывает лишь усмешку.
Читать бесплатно другие книги:
