В шаге Никитин Юрий

Глава 8

Ежевика последние три дня появляется у меня дома всё позже, сегодня вообще что-то задержалась. Ближе к полуночи Алиса сообщила, что моя сотрудница уже близко, вышла из автомобиля, спешит к подъезду, приготовить ли что-то и для неё на ужин.

– На ночь есть вредно, – огрызнулся я.

Ежевика вбежала в прихожую счастливая, с раскрасневшимся лицом, блестящими глазами, запыхавшаяся и взволнованная.

– Что-то случилось? – спросил я.

Думал, выпалит в своей манере что-то остренько задорное, но, как показалось, чуть смутилась и даже приопустила взгляд, потом вскинула голову и прямо посмотрела мне в глаза.

– Была с Адрианом в оперном.

– Адрианом? – переспросил я в замешательстве.

– Константинопольским, – уточнила она, и снова некоторое смущение промелькнуло в её взгляде. – Он сказал, что у него два билета на концерт Моцареллиони, у того гастроли в Москве. Ты же говорил, что его нужно лучше узнать, вот я и рискнула…

Я не стал говорить, что такого не говорил, это она говорила, произнёс как можно нейтральнее:

– Концерт? Он на чём-то играет?

Она сказала с упрёком:

– Это лучший баритон мира!..

– А-а, – сказал я и умолк. Баритоны были и в древней Хаммурапии, с тех времён ничего не изменилось, баритонят, как и баритонили. – И как его баритонство?

– Потрясающе, – выпалила она, и по её лицу я понял, что в самом деле потрясена. – Мороз по коже!.. Как поёт, как поёт…

– Громко? – уточнил я. – Да, это искусство. Правда, могу синтезировать ещё мощнее и громчее… Да ладно, шучу. Понимаю, это же человек! Он просто лучше не может.

Она сказала недовольно:

– Что ты сравниваешь? Ещё скажи, трактор сильнее человека.

– Сильнее, – согласился я.

– Да иди ты, гад, ещё и дразнишься! Никогда синтезатор не сможет обойти голос человека…

– Узнаю Константинопольского, – произнёс я, сам ощутил в моём голосе, нечто прозвучало ещё, сам не понял, то ли настороженность, то ли неудовольствие, что не только была с ним в концертном зале, но кроме Мацареллиони слушала ещё и Константинопольского. – Даже интонации…

– Иди ты, – повторила она, но уже чуть тише, ощутила, что в самом деле всё ещё под влиянием этих Моцареллиони и специалиста по этике. – Послушал бы, сам бы так сказал!

– Сказал бы, – согласился я. – Такое бы сказал!.. Ладно, вы там хоть поужинали?

– Да, – ответила она, – прямо в буфете!.. Всё в порядке. Приму ванну, а ты лезь под одеяло, грей мне место.

Всё ещё малость ошалелый, я проводил её туповатым взглядом. Как-то слишком быстро, только что Константинопольский был гадом, а сейчас вот опера и Моцареллиони. Что-то я пропустил, не до Константинопольского было, а жизнь, оказывается, идёт и вне стен института…

Утром, когда я проснулся и потащился в ванную, слышал, как Ежевика щебечет с Алисой на кухне, гремит посудой, хотя её у меня с гулькин нос.

Я со стыдом подумал, что сейчас ни за что не признаюсь, что в какие-то моменты случки перед сном представлял на её месте Агнессу, а потом Виолетту с её пышными формами, это придаёт перчику, хотя вообще-то в отношении любимой девушки не совсем хорошо с точки зрения старой морали, но какая теперь мораль в эпоху всеобщих свобод всех и от всего?

Да и она, вполне возможно, томно закрывая глазки, представляла кого-то вместо меня, но разве это меня оправдывает? Только и того, что оба в говне по самые уши.

А интерфейс четвёртого уровня откроет всё-всё. И настанет апокалипсис… Не по таким поводам, конечно, есть и посерьёзнее, но и этих столько, что утонешь, а «человек звучит гордо» покажется горькой насмешкой над нынешним павианом.

Потому что мораль мы соорудили не для себя, а для того существа, которое получилось как бы из другого материала, минуя стадию грязной похотливой обезьяны, брехливой и завистливой.

Я стиснул кулаки, в груди остро кольнуло, то ли невралгия, то ли снова сердце. Мозг напоминает, что как только встроим первый нейролинк следующего уровня, то мир, как любят многозначительно говорить обыватели, уже не будет прежним.

– С другой стороны, если каждый из нас в говне, – прошептал я мёртвыми губами, – то зачем ужас-ужас-ужас? Как бы ещё не дно, а новый уровень… искренности? Ведь самые искренние существа животные?

Этот вот уровень, на котором сейчас, скрыт, от него отворачиваемся и делаем вид, что его не существует. Но вот-вот всё тайное станет явным. И мир либо рухнет, и мы перестанем быть теми, кем рисуемся, либо… либо всё же и как-то выкарабкаемся… Хотелось бы выкарабкаться, а то с каждым годом воронка сужается, а времени на принятие решений всё меньше.

Я вышел на кухню, на ходу вытираясь полотенцем, мохнатым как зверь, по словам Маяковского, Ежевика оглянулась, сказала бодро:

– Чё такой хмурый? Опять о нашем грёбаном нейролинке?

– О нём, – ответил я со вздохом, – о ком ещё, когда уже как Достоевский на краю пропасти?.. Либо падать, либо взлететь, другого не дано.

Её голос прозвучал звучно и победно, как на побудке труба пионерского горна:

– Не трусь!.. Мы уже настолько люди и человеки, что наше звериное прошлое не утянет в тьму инфузорных инстинктов. Вот так! Раньше бы, лет двести, даже сто тому ещё да, но теперь уже и так почти оторвались от животной сути… Или приблизились?

Я пробормотал:

– Оптимистка. Хорошо быть несмышлёным киндер-сюрпризом.

– Спасибо, – сказала она сердито, судя по её виду, ещё не решила, посчитать комплиментом или обидеться. – Садишь, я тут картошки с мясом поджарила.

– Животная суть, – сказал я задумчиво, – это типа как кто-то, не я, конечно, красочно представляет, как вдувает всем женщинам в институте. Но уже не животная, когда думаю о замдиректора, ему диссертацию написали его помощники, а он вообще-то дуб дубом, и если бы не его связи, сраной бы метлой…

– Это тоже животная суть, – возразила она, но голос прозвучал как-то неуверенно. – Только вприщур и сбоку…

– А что тогда не животная? Мы всё ещё кистепёрые, а ты так вообще хладоминада-туфелька! Хотя некоторые даже мыслят, кто бы подумал! Нельзя всё отдать животным, а человеку только философию Декарта. Да и та, если подумать, тоже плод животных инстинктов доминирования и захвата новых кормовых участков. Потому если определять, какие зоны мозга открыть, какие оставить тёмными, то всё закроем!.. Человек мыслит не только неокортексом!..

Она задумалась, даже картошку с мясом перекладывала в тарелку чисто автоматически, на лбу проступили крохотные морщинки, знак, с какими титаническими усилиями мыслит о чём-то ещё, кроме картошки с мясом и фоток в соцсетях.

Все мы мыслим с удовольствием только о еде, сексе и захвате кормовых участков. Обо всём остальном заметным усилием воли. И обязательным обещанием отложенных удовольствий.

Похоже, человек в самом деле мыслит не только мозгом, а всем телом, то есть нервной сетью, разбросанной от ушей до пяток. Иначе да, многое из нашей дури не объяснить, аршином общим не измерить…

Уже и козе понятно, что в наше время, когда всё больше стран обзаводятся ядерным оружием и биолаборатории растут как грибы, необходимо единое мировое правительство.

Но как к нему прийти без всеобщей и страшной войны?

Отец рассказывал, в его детстве и юности было чёткое деление на сознательных и несознательных. Сознательные интересы общества ставили на первое место, несознательные – свои личные, хотя и прятали, маскировались. И самым позорным был вопрос: «Ты что, несознательный?»

По идее, сознательных должно было становиться всё больше, и тогда коммунизм был бы построен. И было бы всем щасте. Хотя вообще-то при всеобщей сознательности любой строй был бы хорош, даже феодализм.

Без войны к единому правительству можно бы прийти, стань люди сознательными. Но человек всё ещё павиан и становится всё павианистее из-за обилия свобод, что пришли на смену «хорошему воспитанию».

Так что да, только война. Увы… Большая дубинка надёжнее сознательности. Когда выживет только один и распространит свою власть на всю планету, тогда и придёт время единому правительству.

Какое бы оно ни было, всё равно лучше полного уничтожения человечества, а оно будет, если не будем заранее знать, кто что задумал.

Наш вариант, если подумать, всё же лучше, чем мировая война. Хотя нейролинк тоже тряхнёт мир, мировую экономику и всё-всё ещё так, что мама не горюй, но, надеюсь, не так страшно, как ядерный апокалипсис.

Да, надеюсь. Верю. Хотя учёные футурологичат, а не верят, но тут приходится верить, без такой веры человеку не выжить.

Фауст сегодня заметил как бы вскользь:

– Этот специалист по этике что-то зачастил к нам. Снова был замечен в машинном зале среди настройщиков хладагента. Это что-то вроде комиссара в Красной Армии?

– Тех посылал Кремль, – ответил за меня Влатис, – а эти возникли под давлением простого и слишком простого народа, что с каждым годом всё проще и проще.

– Но с другой стороны, – обронил я, – этим простым зачем-то дают всё больше власти. Зачем?.. Большой Адам подготавливает неизбежное внедрение нейролинка?.. Анархия – мать свободы?

Фауст сказал трезвым голосом:

– Возвращаясь к этому специалисту… Сейчас толпа и есть Кремль. Это называется демократией, хотя демократией и не пахнет, а либерализм – это не демократия… Пока нет параграфа о допуске именно этого Константинопольского, можно и перекрыть ему вход.

– С одной стороны, – заметил Влатис, – проще ссылаться на отсутствие такого в законах, с другой…

Подошёл Уткин, прислушался, проворчал:

– Сейчас к этим простейшим так прислушиваются, что даже не знаю! В гробу я видел этот странный выверт, почему-то называемый демократией. Не хочу, чтобы толпа указывала мне, как секвенировать геном и отделять нуклеоиды от, скажем, бозонов! А толпа указывать любит, особенно в вещах, которых не понимает.

– То есть, – сказал Фауст трезвым голосом, – вопрос в том, кто будет контролировать этот нейролинк?.. Сейчас контроля нет, и мы даже не знаем, как внедрить. Даём всем предельную свободу!.. И даже волю. А перед такой свободой русский бунт, бессмысленный и беспощадный, что-то вроде детской забавки.

Я прислушался, даже у нас нет единой точки зрения, а делаем только потому, что если другие сделают, то может получиться хуже для всех.

Однако, если нейролинк в спешном порядке распространить по всему миру, можно обойтись и без всеобщей разрушительной войны.

– Мне кажется, – с усилием ответил я под требовательно устремлёнными на меня взглядами, – в первую очередь нужно быть порядочным человеком. Зато никто не будет завидовать.

Бер буркнул:

– Да уж, порядочность в наше время только в минус. В эволюции человека она не предусмотрена. Сейчас точно мешает выживанию!

Ежевика сегодня ночевала у родителей, что-то отец приболел, да и вообще она, как и я, старается придерживаться современных отношений, когда о замужестве и брачных узах даже не упоминают.

В институте видимся чаще, уходим вместе, чтобы продолжить работу у меня дома, вязка бывает между делом, не всегда даже вспоминаем, что сегодня койтус уже был, память не все мелочи удерживает, работа куда интереснее.

Сегодня в конце рабочего дня она зашла в мой кабинет, тихая, как нашкодившая мышь, сказала испуганным шёпотом:

– Константинопольский… напросился пообедать с нами!

Я отшатнулся так, что упёрся в спинку кресла.

– Что-что?

– Да не дома, – поспешно пояснила она, – а в нашей кафешке в обеденный перерыв!

Я постарался ответить как можно равнодушнее, хотя в душе что-то ёкнуло, словно нога на бегу попала в яму:

– Там места много, пусть обедает. Или ты что-то другое имела в виду?

– С нами, – повторила она и добавила несколько стеснённо: – Это за нашим столиком!..

– Какого хрена, – ответил я. – Половина столиков свободна, мог бы… Что ответила?

Она окрысилась.

– Что я могла?.. Не доктор наук, я человек вежливый!.. Сказала да, конечно… А что я могла?..

– Даже в случке можешь отказать, – сказал я обвиняюще, – а уж в совместном обеде…

– В случке отказывать не принято, – пояснила она, – обвинят в нетолерантности и ксенофобии, а так вообще-то сама не знаю. Он же этик, умеет подбирать слова и так их выстроить…

Я тяжело вздохнул.

– Ну хоть не сказала, что весьма рады!

Она слегка опустила взгляд.

– Надеюсь, не сказала, хотя… точно уже не помню. Но это не важно, правда?

– Не убивать же, – буркнул я, – хотя и стоило бы, чтобы помочь сокращению избыточного населения. Хорошо, посмотрим. Только не болтай лишнего.

– Я как рыба!

– Рыбы очень болтливые, – сообщил я. – Мало ли какую дезу нам про них внедрили… Что, уже?

Она оглянулась на прозрачную стену в коридор, где появились сотрудники, кто потягивается, разминая застывшие от долгого сидения за дисплеем суставы, кто поправляет манжеты, но всё неспешно, как гуси на водопой, двигаются в сторону выхода.

– Уже, – согласилась она виновато, будто обеденный перерыв придумали по её вине. – Пойдём?

Я вылез из-за стола, в теле некоторая тяжесть, сидячая работа и малоподвижный образ жизни вредны, таймер уже с утра тревожно пикает, напоминая, что недобрал физической активности, будто я вот тут же, как дурак, нацеплю бандану и пойду бегать в парк, наматывая «полезные» километры, а науку пусть двигают те, которые умные.

В кафе почти пусто, это в обеденный перерыв помещение заполняется от стены до стены. Среди входящих заметил и Константинопольского, всё в том же светлом костюме, хотя нет, вроде бы другой покрой, однако из кармашка всё так же торчит уголком платочек, наверняка не просто тщательно отутюженный, но ещё и надушенный.

Такая оскорбительная для мужчины мысль показалась забавной, я уже почти свысока смотрел, как он прошёл к нашему столику, мы только-только успели опустить задницы на сиденья, остановился и с лёгким учтивым поклоном осведомился, не спросил, а именно осведомился:

– Могу ли я пообедать с вами?

Пообедать с нами это не то же самое, что пообедать за одним с нами столом, но я не стал уточнять или поправлять, со стороны это совсем уж мелочное занудство, а я хоть из учёной братии, но всё равно широкая душа, кивнул и сказал почти легко:

– Да, конечно. Это же не экспедиция на Северный полюс.

Думаю, понял, этики такие мелочи чувствуют всеми фибрами, но молча улыбнулся и красиво сел, весь приятный и излучающий.

Ежевика поглядывала на него с любопытством, я помалкивал, официантка принесла нам тарелки, я сразу придвинул свою обеими руками, быстрее начну – быстрее закончу.

Глава 9

Константинопольский не ел, не жрякал и тем более не хавал, а вкушал красиво и возвышенно, настолько ловко орудуя ножом и вилкой, словно обучался в Консерватории имени Чайковского.

Ежевика, поглядывая на него часто и трусливо, попыталась подражать его манерам, не замечая, что получается настолько смешно и криво, что я ощутил, как у меня даже спина покраснела от неловкости за неё. Вроде бы умная, кандидатская по молекулярной биологии уже на рассмотрении, осталось защитить, но вот за столом глупит, так глупит…

Я ощутил, что поглядываю, как он ест, со странным чувством. Целая симфония движений и жестов, мимики, взмахов салфетки, элегантного позвякивания ножа и вилки, улыбки и мягкого убаюкивающего голоса, когда вроде бы и нехорошо возражать или говорить что-то иное.

Он вскинул на меня взгляд и сказал неожиданно:

– Вы не замечаете, что наши взгляды очень схожи? Временами настолько я бы сказал идентичны, что сам воздеваю очи горе.

Я пробормотал:

– С чего вы взяли?

– Я посмотрел вас в сетях, – объяснил он. – Там вы общаетесь без научной терминологии. Я увидел человека, заинтересованного в работе хорошо сбалансированного общества. Остро заинтересованного.

Я начал резать бифштекс на ломтики уже не так торопливо, куда спешить, пока в окопы ещё не зовут, ответил с неохотцей:

– Все хотят хорошо сбалансированного. Даже те, кто жаждет сперва всё сломать и разрушить.

– Вы не из тех, – заявил он с покровительственной уверенностью. – Я не ожидал, что вы такой консерватор!.. Отстаивать устои общества, когда наука во все времена ломала их и без всякой жалости строила что-то новое! Зачастую просто уродливое.

Ежевика поглядывала на нас быстро и пугливо, словно суслик из норки. Меня знает, а этот специалист по этике что-то новое, странное, женщин тянет к новому, вдруг да там что-то более выигрышное для продолжения дома-племени.

– Может, парфеноны и красивее, – согласился я, – но жить в современных домах со всеми удобствами как-то удобнее.

– Это потакание…

– Вся жизнь – потакание, – сказал я. – А наука ни при чём. Она даёт всего лишь новые возможности.

– Да, – подтвердил он, – всегда решал простой человечек, что давало миру устойчивость. Но сейчас уже сама наука решает, каким миру быть, а каким нет. А это такая огромная ответственность! Учёные к ней не готовы, для них это обширное и неизведанное минное поле.

– Если политики решаются, – заметил я, – но почему не наука? Не секрет, ай-кью любого среднего учёного выше, чем у политика даже самого высокого ранга.

Ежевика ещё раз вилку перехватила иначе и выпрямилась, а то горбатится над тарелкой, как голодный котёнок, хотя любому мужчине приятнее видеть, что его женщина с удовольствием лопает, чем чинно и правильно работает ножом и вилкой, отрезая одинаковые кусочки мяса, такими же одинаковыми движениями накалывает на зубцы вилки и несёт ко рту.

Константинопольский покачал головой.

– Ай-кью в данном случае не показатель… Одно дело – понять, как и почему двигаются кванты, другое – люди и человеки. Иначе почему политики всё ещё нужны? Мир, управляемый учёными, это катастрофа… Но вы в сетях демонстрируете понимание процессов, потому я вижу, почему именно вас назначили директором этого великолепного научного центра!

Он закончил с бифштексом, красиво и умело подобрал на тарелке последние крупинки гречневой каши ножом и вилкой, не осталось ни её, ни подливы, я бы так вычистить не сумел даже ломтём хлеба.

Ежевика смотрела с завистью во все глаза, как он ловко управляется с этими нехитрыми столовыми приборами. Подумаешь, мелькнуло у меня, вельможи Людовика Четырнадцатого управлялись ещё изящнее, но это всё, что умели в жизни.

Официантка принесла две порции блинчиков с мясом, горячих, только что испечённых, я невольно подумал, что у нас с Константинопольским и в таком простом деле, как еда, некоторые вкусы совпадают.

Для Ежевики тарелочка тоже с блинчиками, зато начинка из сладкого творога, хоть какое-то, да отличие.

Константинопольский снова взял в руки нож и вилку, взглянул на меня уже серьёзнее.

– Вообще не понимаю, – произнёс он чуть строже, – этой спешки с нейролинком. Власти и силовики и так всё о нас знают, начиная с размера жалованья и побочных доходов и заканчивая, кто когда и с кем прелюбодействовал. Человеком манипулировать уже легко и просто! Что им ещё?

Вопрос вроде бы риторический, можно и не отвечать, но это не совсем вежливо, грубияном выглядеть не хочется, хотя сейчас всем на манеры накласть, я произнёс в той же нейтральной манере:

– Наука движется сама по себе, мало ли что желает местная племенная власть. Нейролинк нужен прежде всего людям, человечеству. Это как паровая энергия, электричество, интернет.

Он уточнил вежливо:

– В чём же?

– Связанными нейролинком, – ответил я, – манипулировать не получится. Когда все знают обо всех, уже не проведёшь тайную операцию, не устроишь переворот, даже не захватишь хитрыми путями власть!

Он хмыкнул, красиво и настолько ловко отрезал от трубочки изящный кружок, словно сдавал по этому действию экзамен в своём университете по этике, наколол на острие вилки, но задержал у рта.

– Будут вовлечены массы?.. Но грузчиков в мире больше, чем профессуры!

Ежевика, чуточку пригнувшись над краем стола, словно боится услышать «брысь!», переводит быстро взгляд с меня на Константинопольского и обратно.

Я ответил мерным голосом:

– У грузчиков мозги просто не заточены под интеллектуальную работу. Любого грузчика можно образовать, если сделать это быстро и без потерь, что как раз возможно при нейролинке. А с первого же дня подключения можно использовать, как говорили в старину, для распределённых вычислений!.. И как хранилище ценной информации, раз уж все будут соединены в общую цепь.

Он покачал головой.

– Я имею в виду, не подавят общей массой слабенькую прослойку умников? Не растворят ли?

Ежевика слушает жадно, как молодая мышь двух старых и бывалых, я сказал с уверенностью, хотя сам её не чувствовал:

– Расчёты показывают, что все те, кого называем общим термином «грузчики», при подключении к общей нейросети получат и все знания высоколобых. Конечно, знания – ещё не умение их применять, но это уже мощный подъём общего уровня!.. И грузчик, мозг которого сопряжён с общим мозгом коллектива, уже не такой дурак, каким был до.

Он двинул плечами, бросил взгляд на Ежевику и снова перевёл на меня.

– Как-то не очень доверяю знаниям, полученным вот так быстро… и без усилий. А вы?

Я ответил неохотно:

– Тоже, но… так будет. Прогресс не остановить. Нейролинку быть!.. Хотим мы этого или нет. И как бы сейчас ни тормозили разработку и внедрение.

Он бросил на меня вопрошающий взгляд.

– Простите?

Я поморщился.

– Не секрет, что, несмотря на официальный запрет, в мире бурно растёт число компаний по биохакингу. Не говорите, что не знали! Я уже молчу о частных, военных и засекреченных. Там вообще огромные деньги и самые крупные злодеи. Мы что, мы в сравнении с ними микробы.

Ежевика слабо пикнула:

– Ряд молодых и амбициозных учёных США перебрались в Латинскую Америку! Там никаких запретов. И биохакинг разрешён! Даже любые опыты с генетикой.

Он перевёл взгляд с неё на меня.

– Вас это не пугает?

– Ещё как, – отрезал я. – Единственное, что можно сделать, – опередить! А у нас что? Запреты множатся, сверху палки в колёса, комиссии с туманными полномочиями…

Он улыбнулся, стараясь смягчить резкость моего тона.

– Может, неандертальцы потому и вымерли, что лучше нас понимали друг друга?.. Вроде бы хорошо и здорово, сплачивает против общего врага, лучше взаимодействие… однако как насчёт внутри племени?.. Никто не забыт, ничто не забыто!

Он прав, мелькнула мысль, гибель даже могучих государств начинается с внутренних бурлений говн. С другой стороны, что мы можем? Прогресс не остановить, он уже сам по себе, а мы только исполнители.

– Сейчас, – ответил я, – многое зависит от того, кто введёт нейролинк в строй первым. Лучше первыми будем мы, чем Кампучия! Но, похоже, у диктаторских режимов преимущество в этом виде бега.

– Лучше всего, – произнёс он мягко, – чтобы первыми ввела всё-таки Америка… Я говорю не о Латинской.

– Согласен, – сказал я, – только где теперь та Америка?

Ежевика прощебетала живо:

– А как вы остановите биохакинг по всему миру?.. Глобализм рухнул, мир в осколках, все заперлись в своих границах так, что чужая муха не залетит!

Он вздохнул:

– Глобализм не рухнул, а чуточку затормозил. Или отступил на шажок. Но его победа неизбежна. Человечество будет под единым правительством.

– Это не будет концлагерь?

Он не успел ответить, сказал я:

– Нейролинк не позволит. Когда сознания объединятся, кто кого потащит в кутузку?.. Всё будет решаться без драки. Даже до драки.

Он сказал кисло:

– Согласен. Так в чём у нас противоречия?

Я вздохнул.

– У глобализма уже есть рычаги. Всякие санкции, рестрикции, ограничения, отсечение от займов… Притормозите исследования в неблагополучных странах! Хотя и это поможет вряд ли… Даже в благополучных можно оборудовать лабораторию по биохакингу вне надзора властей.

Он аккуратно и красиво промокнул губы уголком салфетки, сложил её и положил рядом на столешнице.

Лицо оставалось серьёзным и полным величия, когда произнёс многозначительным голосом:

– В тех странах работают местные этики. Должен сказать, там у них это мощное движение. Нам на зависть.

– Организации, – уточнил я, – а не движения. Хорошо финансируемые из непонятных источников, но нейролинк это выявит сразу со всеми подробностями.