Пряжа Пенелопы Норт Клэр
Эвримах чуть было не вякает какое-то возражение, но не успевает: его под столом пинает Амфином.
– Каждый здесь хочет одного и того же: чтобы на Итаке был царь. Чтобы Итака снова была сильной, чтобы вся Греция знала нашу мощь. Чтобы достойный человек сидел на троне, который она, – указывает пальцем через плечо на Пенелопу, не соизволив посмотреть на нее, – как она говорит, оберегает. Служит ему. Добрые мужи Итаки, – Эвпейт не считает вероятным, что люди из-за пределов Итаки могут быть добрыми, – вы обмануты. Вас предали. Эта спартанская шлюха, эта ведьма…
Телемах встает. Он тоже не вооружен, и ему не хватает ума поискать глазами то, чем можно вооружиться; но он научится. Кенамон слегка качает головой: «сядь, сядь», – но если Телемах его и замечает, то не подает вида.
– Эвпейт, если бы здесь был мой отец, он скормил бы тебя собакам!
– Но его здесь нет, верно? – рычит Эвпейт, загораясь своей темой, его грудь вздымается, как и у Телемаха. – Ни живой, ни мертвый, просто пропавший без вести! Но мы все знаем – бедный мальчик, ты тоже наверняка это знаешь, – мы все знаем, что на самом деле Одиссей погиб. Погиб, не вернется, а она… – снова тыкает пальцем в Пенелопу, – водит нас за нос! Можно сказать, водит нас, как челнок по своему станку, ткет нас, как саван, и, кстати, Пенелопа, как там тот прекрасный саван, что ты ткешь для доброго царя Лаэрта?
Она не отвечает, не двигается, но, как тонкоствольная серебристая береза, когда через ее крону проносится ветер, кажется, вздрагивает всем телом, от корней до верхушки, сжимает пальцы в кулак, потом разжимает и резко говорит:
– Что это за глупость? Ты болтаешь о предательстве и саванах, оскорбляешь мое имя, имя моего мужа…
Но она совершила ошибку, промедлив с ответом: зал уже увидел в ней сомнение. Амфином встает, и поскольку встал Амфином, то встает и Эвримах. Некоторые следуют их примеру, и потом встают все, потому что если в этом зале моргнет один, то моргнуть должны все, иначе они ослепнут.
Эвпейт сияет, словно солнце, разгоняющее последний туман ночи.
– Что ты тогда сказала? Дайте мне соткать погребальный саван для Лаэрта, и, когда закончу его, выберу мужа? Хорошее условие. Слова верной и заботливой снохи. Но как много времени это заняло! Как медленно идет работа, как тяжел труд. Каждый узелок отбирает целый день, и вот ты сидишь тут со своим драгоценным станком, и ради чего?
Он делает к ней шаг, и она невольно отступает. Телемах встает между ними, на мгновение он воин, почти мужчина, сильнее и выше Эвпейта.
Антиною тоже стоило бы сейчас вмешаться, встать перед Телемахом, помериться с ним силой, но ему это не приходит в голову. Он либо очень умный, либо замечательно тупой.
И снова Эвпейт разводит руками в стороны, словно чтобы сказать: смотрите, смотрите, мать онемела, а сын ведет себя так, будто он царь! Какие лжецы и тираны эти домочадцы Одиссея! А потом говорит тише:
– Разве мы все не задавались вопросом, почему работа идет так медленно? Разве мы не задавались вопросом, почему у нее уходит столько времени на это?
Задавались. Это написано у них на лицах, и те, кто раньше не задавался этим вопросом, быстренько наверстывают и задаются им сейчас. Кенамон смотрит на Телемаха, на Антиноя, просчитывает, вероятно, наилучший удар: кого проще всего вывести из строя, как наилучшим способом спастись. Я ищу в толпе Афину, но не чувствую ее присутствия, думаю, не позвать ли ее, не воззвать ли к ее мудрости. Я не уверена, что меня на это хватит. Может быть, стоит снова подогнать в зал тех замечательно удачно попавшихся кобр или устроить стратегическое нашествие пауков? Но пока я размышляю, какое из вторжений сработает лучше и при этом не привлечет подозрений, мой взгляд падает на Электру – и на миг я уверена, что она меня видит.
Она меня видит.
Дочь Клитемнестры смотрит прямо на меня, и, хотя я, чтобы не сжечь смертных своим присутствием, скрыта пеленой, через которую не может проникнуть их разум, она смотрит, а я готова поклясться собственной божественностью, что она меня видит. И в ее глазах я вижу алый отсвет эриний, искру божественности, богохульство, которое старше самих титанов. Она станет царицей – как странно, что я так долго не замечала этого, не видела этого в ее глазах! Но теперь – теперь она видит меня, а я вижу ее, и она будет царицей в Греции, любимой мною. Когда остальные умрут, когда сгорит тело Клитемнестры и Пенелопа вздохнет в последний раз, останется только Электра, последняя из женщин, несущих мое пламя. Но не сейчас – не сейчас.
Эвпейт направляет палец в сторону Пенелопы, улыбается так, будто натягивает лук, и заявляет:
– Мне сообщили, что каждую ночь эта лукавая царица уходит к себе в покои, но не молится там, не спит. Она берет иголку и при тусклом свете лампады распускает то, что наткала за день. Из каждых десяти рядов, которые мы видим сотканными днем, ночью девять она распускает.
Эвпейт надеялся на то, что слушатели отзовутся на его речь немедленно и бурно, но он несколько просчитался. Почти каждый в зале, кто не знал про Пенелопину хитрость, уже успел представить себе сцены разврата разной степени омерзительности, вплоть до и включая сношения с сыном, потому что… а почему бы и нет? Деяния Клитемнестры сделали расхожей темой для разговора приключения чудовищных цариц – чудовищных эротичных цариц, не меньше, цариц с чудовищной эротикой, которых каждый мужчина ненавидит и с которыми с огромным удовольствием бы познакомился, – так что открытие про мелкое жульничество с какой-то тканью их не очень впечатляет. Тут все-таки решает принести хоть какую-то пользу Антиной. Видя что зал не взрывается немедленно осуждением, он кричит:
– Лгунья! Предательница! – и несколько его друзей и еще кое-кто, кто понял, куда дует ветер, подхватывают его крик, пока наконец, проявив независимость мышления, достойную огурца, весь зал не начинает кричать и орать, и только Кенамон и Амфином стоят молча чуть поодаль.
В галереях за закрытыми дверями бегают служанки, собирают верных Пенелопе воинов: «Вооружайтесь, вооружайтесь» – и уже летит к храму Артемиды всадница, другая бежит к дому Урании. Женщины в лесу вряд ли успеют к дворцу вовремя, но, по крайней мере, они смогут отомстить за бойню.
– У тебя нет доказательств, никаких доказательств! – кричит Пенелопа, и толпа орет еще громче, ведь царица не отрицает своей вины. – Принеси мне доказательства, докажи… – начинает она снова и потом замолкает, потому что Телемах тоже смотрит на нее, и в его глазах понимание, ярость, предательство. Он стоит к ней ближе всех, и она пытается пробормотать что-то, какое-то оправдание, извинение, объяснение, он видит правду в ее глазах, видит, как осыпается ложь. Ох, Афина, если тебя еще здесь нет, тебе стоит на это посмотреть, тебе стоит посмотреть, что бывает, когда мальчик, который хочет быть мужчиной, понимает, что все это время был мальчиком.
– Лгунья! Коварная дочь реки и моря, соблазнительница, которая не говорит ни «да», ни «нет», со всеми задатками потаскухи… – кричит Эвпейт, и чего зал не знает, не видит, так это того, что он поставил воинов снаружи, готовых войти и подавить всякого, кто будет не согласен с его точкой зрения. Сегодня будет ночь расплаты, такая ночь, в которую добываются царские венцы. – Итакийская шалава! – с воодушевлением кричит он, воздевая руки, будто ждет, что боги будут рукоплескать его топорному театру. Я готовлю для него нападение глистов, припадок подагры, чуму такую, какую он и в кошмаре не видал…
И тут встает Электра.
Почему-то одного этого движения достаточно, чтобы Эвпейт отшатнулся, будто от Электры пошла ударная волна сильнее урагана. Эта маленькая женщина, эта девочка, одетая в пепел, делает один шаг вперед и словно отталкивает Эвпейта так, что он пятится на несколько шагов. Великолепная госпожа, ненавидимая дочь, будущая царица! Я приветствую тебя и все, чем ты станешь. Ее брат не двигается, но смотрит на сестру так, будто впервые ее увидел, словно с любопытством ждет, когда она заговорит, чтобы узнать, какой у нее голос.
– Мужи Итаки, – говорит она и произносит «мужи» так, как иногда произносила это слово ее мать, словно говоря «вы, которые называете себя мужчинами, посмотрите, как мало вам подходит это имя», – мужи Итаки, народ Одиссея, как стыдился бы вас сейчас ваш царь.
По залу разносится звук, который можно описать как громкое пристыженное шарканье ногами.
– Когда мой отец шел воевать, он отправил послов, дабы призвать на свою сторону западные острова. Не потому, что там много воинов или они богаты оружием и золотом, а потому, что никто не выстоит в бурю так, как мужи Итаки. Не для них арфы или сладкие удовольствия роскоши и винопития, но у них есть крепкое братство и честная хитрость. Как низко вы пали. Как вы разъелись и обрюзгли.
Пенелопа старше и немного выше Электры, но сейчас она выглядит как котенок, сжавшийся за спиной матери. Электра делает еще шаг в зал. Мужчины расступаются перед ней, как когда-то перед Клитемнестрой, а Орест сидит за ее спиной, положив ногу на ногу, молчаливый, как трон.
– Вас слишком долго терпели. Вы разжирели на еде своей царицы. Вы забыли, что такое честь. Вы как пьяные троянцы на пиру моего отца, которым кажется забавным украсть жену у другого, забраться в постель царицы при помощи соблазнения и похабства. И, как и троянцев, вся Греция восстанет и уничтожит вас за вашу непристойность. Это то, чему научил меня мой отец, царь всех греков. Это то, что знает мой брат.
Все взоры устремляются на Ореста, а его лицо холодно, как зимний вечер, а глаза, кажется, не видят ничего: или все сразу, или совсем ничего.
Теперь Электра поворачивается к Эвпейту.
– Ты, старик, у тебя есть свидетельства?
– У меня есть свидетельство моих глаз – у всех нас есть свидетельство наших глаз!
Это попытка воодушевить сторонников, чтобы все снова закричали, выразили свое возмущение, но нет человека, кто смог бы встретить взгляд Электры и не замолкнуть.
– Глаз пьяниц и дураков. Мелких притязателей на княжество, которые готовы вонзить нож в спину соседу ради кусочка власти. Крошечной, крошечной власти над этими западными островами – вам, вероятно, она кажется такой большой. Я так понимаю, доказательств у тебя нет. Нет свидетелей, которые встали бы и сказали: «Да, да, я видел, как Пенелопа распускает ткань, я сам видел, как она это делает». Есть такие?
Есть одна, жмется в углу, она могла бы рассказать, если бы ее спросили, – но что значит голос рабыни против утверждения царицы?
Эвпейт становится пунцового цвета, а вот Антиной, пятясь, отодвигается от отца. Эвримах внезапно кажется маленьким, безымянным – мелкий человечек, которого больше занимает его чаша с вином, чем разворачивающиеся события. Андремона нигде не видно.
Дочь Агамемнона выдыхает сквозь стиснутые зубы, будто хочет сплюнуть, потом поворачивается к остальным.
– А что с того, если она и распускает саван? – рявкает она. – Вы женились бы на царице, которая проявила бы меньшую верность своему мужу? Вы заключили бы брак с продажной женщиной, раздвигающей ноги перед всяким, кто придет, а не с женой, которая до последнего вздоха бьется за то, чтобы почтить своего ушедшего супруга? Вы позорите само слово «брак». Вы позорите саму идею о муже. Во имя Геры, – я вздрагиваю от неожиданного удовольствия и странного отвращения, когда она призывает мое имя, – если бы мой брат не был таким добрым и умеренным человеком, таким мягким и справедливым во всех своих деяниях, я думаю, он отправил бы весь микенский флот против вас, взял бы под свою опеку эти островки, чтобы закончить смуту – смуту, которую вы начали! Смуту, отцы которой – вы, а не какая-то женщина! Видя все это, видя вас, мне остается только молиться, чтобы его милосердие не иссякло. Чтобы его любовь к сестре, благородной Пенелопе, и ее многочисленные увещевания к нему оказать милость ненасытным, мерзким жителям ее островов оказались сильнее, чем отвратительный прием, оказанный ему вами, женихами.
Все молчат. Все онемели. Электра держит зал в кулаке. Ей стоит только сжать его – и они будут раздавлены. Я подбираюсь к ней чуть ближе, мое сердце переполняет восхищение, я наклоняюсь, чтобы шепнуть ей на ухо, но она отворачивается и встает перед Антиноем, сыном Эвпейта, который отшатывается под ее взглядом.
– Господин, – говорит она, – ты здесь гость, а не только сын своего отца. Прошу тебя, сядь.
Антиной отчаянно смотрит на спину отца, но не получает от нее совета. Старик трясется всем телом, но не может говорить – кажется, задыхается от всех тех болезней, которые я на него еще не наслала. Антиной снова смотрит на Электру, а потом медленно, нашаривая место, садится.
Амфином садится тоже, потом – Эвримах и остальные. Вскоре остаются стоять только Электра и Эвпейт. Она не поворачивается к нему, не просит его остаться, или уйти, или сесть, а просто возвращается на почетное место рядом с братом и опускается в свое кресло, как Агамемнон на трон Приама.
Эвпейт еще некоторое время стоит и трясется.
Мужчины смотрят.
Потом начинают разговаривать вполголоса.
Они шепотом беседуют, так, будто тут совсем ничего не произошло, будто тут совсем нечего обсуждать.
Кто-то ударяет по струнам.
Леанира отклеивается от стены и идет наливать вино.
Антиной не смотрит на отца.
Телемах не смотрит на мать.
Потом Эвпейт поворачивается и выходит, хлопнув дверью.
Телемаха тоже потряхивает, но он не уходит. Он поворачивается к Электре, пытается найти слова, чтобы сказать ей, и думает, что, кажется, никогда не видел женщины уродливее ее, и задается вопросом, какой вкус был бы у ее языка на его языке, и его подташнивает, и он не знает, как говорить. Так что вместо этого он поворачивается к Оресту, говорит:
– А ты… – и не может найти слов. Молодой микенец поворачивает голову медленно, так медленно, будто им движет иная сила, нежели природа, и терпеливо, расслабленно ждет. Телемах качает головой, пытается найти извинение, не может его нащупать, снова пытается.
Электра, которая смотрит на зал так, будто перед нею тризна ее отца, говорит:
– Мы с братом устали. Мы уходим к себе. Благодарим за ваше неизменное гостеприимство.
Она встает, и по всему залу пробегает дрожь, разговоры смолкают. Они не возобновляются, пока она не выходит.
Чуть погодя выходит и Пенелопа, а потом и Телемах.
В глубокой ночи, когда женихи пьяно спят на столах, приходят служанки и забирают ткацкий станок – больше никто не увидит его и не упомянет.
Глава 43
В утренней тьме, в тусклый час между полуночью и зарей, когда все становится честным и жестоким, Пенелопа приходит к двери Электры.
Снова она ждет, содрогаясь всем телом.
Опять служанки в конце концов впускают ее, и, когда она входит, кажется, что-то меняется в итакийской царице: ее сердце остановилось, ее дыхание замерзло – она не станет дрожать при них.
Электра сидит на своем обычном месте, у окна, а Орест спит в постели Электры. Пенелопа останавливается, удивленная таким зрелищем, но Электра прижимает палец к губам и шепчет:
– Иногда он плохо спит. Ему снятся дурные сны. Порой я разрешаю ему прийти сюда, глажу по голове и пою колыбельную. Теперь он некоторое время поспит. Давай выйдем наружу и поговорим.
Электра смыла пепел с лица и причесалась. Ее голос, когда она говорит о брате, тихий, почти добрый, и в этот священный час она на мгновение становится просто женщиной, сестрой, находящейся далеко от дома.
Пенелопа кивает, и они вдвоем выходят при неярком свете лампады Автонои к прохладному ручью, в котором иногда Леанира моет ноги вдали от мужских глаз. Здесь Пенелопа забирает у Автонои светильник, прося ее отойти, ставит его на покрытый мхом камень и усаживается на корточки на берегу ручья, будто хочет смыть изо рта вкус этого дня. Электра садится рядом, вытянув ноги: болтает крошечными ступнями в ночной прохладе, запрокидывает голову к небу. На некоторое время она закрывает глаза и слушает еле слышный шорох моря, плещущего о берег внизу, песню цикад и журчание ручья по камням.
Пенелопа открывает было рот, но Электра перебивает ее. Глаза ее все еще закрыты, руки вытянуты вдоль тела.
– Расскажи мне о своей матери.
Пенелопа удивлена такой просьбой, хотя чему тут удивляться?
– Моя мать была доброй. Строгой, но только в тех вопросах, которые казались ей важными для благополучия ребенка. Она считала, что каждая женщина в Спарте должна быть не слабее мужчины, а может быть, даже сильнее. Откуда возьмутся сильные мужчины, если женщины не смогут рожать здоровых детей, воспитывать их умными, образованными, умеющими хорошо управляться с мечом и преданными своему государю? Ей казалось, что все это передают им матери. Поэтому мать тоже должна быть умной, образованной и преданной.
– И хорошо уметь управляться с мечом?
– По крайней мере, уметь распознать, если кто-то управляется с ним плохо.
– Я слышала, твоя мать была наядой, – задумчиво говорит Электра, – дочерью реки и потока.
Пенелопа застывает, но она ведь всю жизнь прожила с тем, что она незаконнорожденный ребенок полубогини, а потому умеет осечься и не зашипеть.
– Может быть, и была, – отвечает она наконец, глядя в скрытые тенью глаза Электры. – Но Поликаста воспитала меня так, будто сама родила, и поднимала меня, когда я падала и разбивала коленку, и рассказала, что делать, когда у меня впервые пошла кровь. Моя мать – она.
– А твой отец?
– Он… не очень умело ладил с детьми. Но знал, что у него есть долг любить их, и старался как мог исполнить его.
Электра чуть поворачивает голову, на лице отражается изумление.
– У него был… долг любить?
– Он так считал, да.
– Почему?
– Потому что был нашим отцом.
– Но ведь он был царем.
– Да. Он старался по-своему быть и тем и другим. В конце концов, он был всего лишь человеком.
Электра открывает рот, как будто никогда не слышала подобного. Царь, который и отец? Отец, который и человек? Может быть, в самом редком случае можно представить себе, что мужчина будет двумя из трех: царем, который сам воспитывает своего наследника, например, или отцом, который иногда проявляет свои недостатки. Но все три сразу? Ей кажется это невозможным, безумным, и она готова расхохотаться, а потом встряхивает головой и возвращается к созерцанию неба.
– Меня воспитали кормилицы, – произносит она наконец. – Матери нужно было управлять царством, а отцу – выиграть войну. Меня необходимо было воспитать как царевну, готовую к браку с кем-то, чьи земли могли бы быть присоединены к царству моего отца. Кем-то не особенно выдающимся: мой отец всегда хотел, чтобы все знали, что муж его дочери женился на ней с его разрешения. Это должен был быть человек, который будет кланяться, унижаться и простираться ниц перед троном моего отца, и говорить, как ему повезло на мне жениться, и знать, что если он нанесет урон моей чести, то я могу перерезать ему горло и никому не придет в голову возмущаться. Слабый человек. Такова была моя судьба.
– А теперь?
– Теперь? Теперь либо мой брат садится на трон, либо мой дядя забирает его себе, а меня продают какому-нибудь пьяному купцу за мешок зерна и амфору вина. Кому-либо богатому, но без имени, которому этот союз позволит сидеть за благородным столом и всем своим друзьям-рыботорговцам говорить: «А у меня жена – царица!» Видишь ли, у моего дяди столько собственных детей, что он вряд ли будет особенно задумываться над тем, куда девать меня.
Снова Пенелопа пытается заговорить, и снова Электра перебивает ее.
– Я хочу, чтобы ты понимала. Хочу, чтобы было ясно. Я не позволю продать себя или выменять. Чтобы этого избежать, мне необходимо, чтобы брат воцарился в Микенах. Не только ради меня – всей Греции нужно, чтобы мой брат стал царем. Потомки Атрея должны делить власть между собой, иначе Менелай заберет себе столько силы, что никто не сможет ему противостоять. Он завладеет твоими островками без второго слова, выдаст тебя замуж за одного из своих сыновей, Телемаха отправит в какое-нибудь путешествие, из которого тот не вернется, высосет из твоих людей все соки и даже не заметит этого. Ты видела Елену? Ты видела ее после того, как ее притащили домой из Трои? Я видела. Ни одной из нас не следует быть женой сына Менелая.
В далеком дворце Елена смотрит на свое отражение в неподвижном водоеме и задерживает дыхание, чтобы не потревожить его серебристую поверхность. Но чем меньше на воде ряби, тем труднее Елене скрыть правду, не замечать морщинки под миндалевидными глазами, и она запихивает кулак в рот, чтобы не закричать. Вот так обстоят дела с последними царицами Греции.
Пенелопа говорит:
– Твои слова на пиру…
Электра отмахивается, как сделала бы ее мать.
– Просто глупый старик попробовал показать, кто тут главный. Если бы он продумал свои действия, то понял бы, что ничего хорошего не получится, а будут только насилие, война и кровь. Он был заносчив, и это не понравилось мне, вот и все.
– Тем не менее эта кровь была бы, скорее всего, моей и моего сына.
– Ах да, Телемах. У него совсем с головой плохо, да?
Такого не посмел бы сказать Пенелопе никто на Итаке, включая многих честных ее друзей, принесших ей клятву верности. Лишь дочь Агамемнона может сказать такое, будто речь идет о забавной гусенице. Губы Пенелопы искривляют злость, отрицание, виноватая ярость. Потом она выдыхает; ярость уходит, словно улетевшая бабочка, а на ее место приходят облегчение, ужас, изумление, смешанное со слезами, и, наконец, что самое странное, смех. У Пенелопы нет слов, но Электра смотрит на нее с любопытством, как будто пытается понять, почему вдруг истерически смеется со слезами на глазах та, которая обычно холодна как лед, и постепенно царица успокаивается, и они обе сидят у ручья так, будто между ними нет ничего, кроме этого часа и прикрытой облаками луны.
В лесу над храмом Приена говорит:
– Разбойники явятся сюда, в эту бухту. Мы должны дать им высадиться и отойти от кораблей. Ни один не должен остаться в живых.
В доме на краю города Эвпейт бьет Антиноя по лицу, как женщину, и тот, не вскрикнув, падает на пол, зажимая разбитую губу.
В своих покоях Телемах глядит на море, а в его ухе слышится шепот, будто жужжит назойливая муха – жужжит голосом Афины.
В постели Андремона вскрикивает Леанира, и он закрывает ей рукой рот, чтобы никто не услышал. Только она знает, кричала ли от наслаждения или от боли, что он принес ей, вбиваясь в ее плоть. «Любовь моя, любовь моя, любовь моя, – шепчет он. – Когда я стану царем, когда я стану царем…»
Около ручья под темным саваном неба Электра произносит:
– Я знаю, ты тоже понимаешь, что Орест должен быть царем. Мне также хочется, чтобы ты понимала, что дело тут вовсе не в моей матери. Я не презираю ее, что бы она себе ни думала. Я не прощаю ее. Я не… я ничего не чувствую к ней. Я так долго пыталась заставить себя что-то почувствовать: ненависть, ярость, отвращение, – но чем больше я думаю об этом, тем меньше этого во мне. Мне все равно, жива она или мертва. Мне все равно, помогаешь ты ей сбежать или нет. Мне важно только одно: чтобы брат стал царем, а для этого моя мать должна умереть.
Наступает молчание. Пенелопа окунает пальцы в ручей. Иногда ей кажется, что он отвечает на ее прикосновение, что вода закручивается вокруг ее руки, как мягкие щупальца любопытного осьминога, может быть, распознавая кровь матери – той, что родила и бросила ее, – в ее человеческой плоти.
– Был один человек, – продолжает Электра, – по имени Гиллас.
Пенелопа – сама ручей, и если она закроет свой разум, то, кажется, сможет вместе с водой утечь в морскую даль. Она часто думает, что морем, наверное, быть очень приятно. Может быть, она найдет на дне тело мужа, обернется вокруг него, вынесет на поверхность то, что от него осталось, и скажет: «Смотрите, смотрите, вот оно. Все кончено. Вы продолжайте заниматься своими делами, а я просто буду бесконечно плескаться волнами в ваши окровавленные берега».
Но Электра говорит, и Пенелопа не может уйти в свои грезы, а вынуждена слушать.
– Этот Гиллас был контрабандистом с западных островов – может быть, ты его знаешь? Именно он помог моей матери сбежать, когда погиб Эгист. Он отвез ее на Итаку, но здесь она совершила какую-то ошибку, какую-то оплошность, которая открыла ему, кто она такая. Она дала ему два кольца: одно – в уплату за перевозку на Итаку, другое – за путешествие дальше. Когда он понял, кого везет, отправил раба с одним из колец в качестве доказательства к некоему микенскому осведомителю, который живет на Закинфе. К тому времени мы с Орестом уже шли по следу матери, так что нам было несложно, получив это известие, сменить курс на Итаку.
Пенелопа кивает в пустоту и снова слышит оговорку двоюродной сестры, маленькое слово, на которое ей, видимо, стоило обратить больше внимания.
«Ты отдала ему золотую вещь… Перстень – другого такого не сыщешь».
«Ты нашла их?»
Не один перстень. Два.
– К тому времени, когда мы добрались сюда, этот Гиллас уже погиб. Вероятно, был убит моей матерью. Но если он мертв, то она не могла скрыться с острова. Когда второй перстень обнаружился на Гирии, я была, как ты можешь представить, поражена, не стану скрывать. Очень сердита, удивлена ее хитростью. Оресту, конечно, ничего не оставалось, кроме как пойти по следу: слишком много людей знало, что след ведет именно туда, и пусть даже он не нашел бы ее, но необходимо было по меньшей мере показать всем, что он готов бросить вызов самим богам, пытаясь поймать ее. Он не мог сидеть и ждать, пока она снова появится на Итаке: терпение несвойственно героям. А вот я могла. Несколько дней я даже отчасти верила в твою придумку, но потом подумала: это же Пенелопа, жена Одиссея, самого хитрого человека в Греции – так говорил мой отец. И как хорошо он выбрал себе жену. Она сестра моей матери. Может быть, моя мать и обижала тебя в детстве, она ведь дочь Зевса, но она всегда говорила, что ты умная. Умная утка Пенелопа. Умная уточка. Скажи мне, сложно ли быть на этом острове царицей?
– Очень, – кивает Пенелопа, а вода танцует вокруг ее пальцев.
– Очень сложно, да. Я бы хотела однажды быть царицей, но не такой, как моя мать. Она всем показывала, что она царица. Ей нравилось, когда ей кланялись, ей нравилось смотреть, как ломаются великие мужи. О, она могла уничтожить мужчину, если хотела! Мстя за все годы, за тысячи мелких унижений, она спускала с цепи свой гнев, и это было… наверное, можно сказать, что это было великолепно. Она так осмелела, что даже не прятала Эгиста. Они с ним… Иногда он щипал меня за щеку. Обещал, что будет меня любить. Не знаю, что он имел в виду. Не знаю. Я не буду такой царицей. Если уничтожу человека, он не будет знать, что это мое имя надо проклинать всю дорогу до Аида.
Пенелопа поджимает губы, но ничего не отвечает. И я, и она сомневаемся, что Электра воплотит свое стремление, хотя, может быть, пройдет время, и я смогу смириться с ее надеждами, с тем, что последние царицы Греции способны быть царицами только втайне, что их пламя будет ярким, сияющим – и скрытым в опущенных глазах. Это больно, очень больно, так больно – я и не знала, что в моем сердце еще осталась кровь, которой оно может истекать. Мои царицы, мои дочери, моя душа, будьте со мною, восклицаю я, будьте со мною, будьте моим светом, моей местью, моей молитвой, мои царицы!
Они не слышат меня. Я давно научилась не говорить громче шепота.
– Я восхищаюсь тобой, сестра, честное слово, – задумчиво произносит Электра. – Ты играешь в очень сложную игру. То, как ты обходишься с женихами, я запомню навсегда, особенно историю с ткацким станком. Я многому научилась, наблюдая за тобой. Но довольно. У нас нет времени. С этого мига твоя безопасность зависит не от твоей хитрости, а от моей милости. Только добрая воля моего брата удержит твое маленькое царство от хаоса, а твоего сына – от жестокой гибели от рук этих голодных мужланов. Если мы отберем ее – если мы всем расскажем, что Итака более не находится под защитой Микен, – ты не продержишься и месяца. Если вас не перебьют женихи, то перебьет Менелай. Я надеюсь, это стало тебе сегодня понятно.
– Совершенно понятно, сестра, – отвечает без горечи Пенелопа. – И спасибо тебе за откровенность.
– Не правда ли, приятно хоть иногда поговорить прямо? Ведь так и должны говорить царицы, – произносит задумчиво Электра. – Может быть, так мой отец говорил с твоим мужем?
О да, Агамемнон думал, что именно так разговаривает с Одиссеем. Он, может быть, даже думал, что Одиссей честно отвечает ему. Это был один из многих-многих недостатков Агамемнона.
– Итак, – Электра садится прямо, обхватывает руками колени, – все сыграли свою игру. Ты отправила моего брата за тридевять земель, а я не стала препятствовать, чтобы ты спасла лицо, а он – честь, чтобы создать историю, достойную поэтов, покуда не придет время завершать это дело. Время пришло, и вот конец дела. Мы договорились?
Пенелопе иногда снится, что она море и у нее в сердце течения, которые могут двигать затонувшие города, которые меняют направление в тишине и не чувствуют волнения и бурь, сотрясающих поверхность.
– Договорились? – переспрашивает она. – Мне показалось, мы не вели переговоров.
– Нет, – соглашается Электра, – не вели. Я надеюсь, в грядущие годы это не омрачит нашей дружбы. Я бы очень хотела, чтобы однажды мы подружились.
У Электры нет друзей. Ее мать ревниво относилась к настоящей любви, если та вдруг возникала рядом с ее странной, хмурой дочерью. Теперь, когда мать мертва, Электра поклялась найти друга, несмотря ни на что, но она не знает, ни что такое дружба, ни как привить ее своему сердцу. «Царицы, мои царицы, – шепчу я, – давайте будем держаться вместе, связанные тайнами и тенями, мои прекрасные царицы».
– Я хотела… хотела спросить. Вот это… ты защищаешь свое царство, но защищать ее?.. Зачем это делать царице?
– Ты хочешь знать почему? Почему я отправила твоего брата на Гирию, поставила все на кон, чтобы защитить твою мать?
Электра сглатывает и кивает.
Пенелопа обдумывает это, пытаясь распутать клубок мыслей, отцепить правду от неуверенности. Когда она начинает говорить, ее слова, словно камни, падают на мое разбитое сердце.
– Когда она умрет, в Греции больше не останется цариц. Знаю, что я… Но то, как я правлю, люди видеть не должны. Елена… и я знаю, что и ты… Но даже если ты выйдешь замуж за мудрейшего, добрейшего человека на всех островах, его слуги будут мужчины, его советники будут мужчины, голоса, говорящие ему, как быть мужчиной, будут исходить от мужчин, которым их отцы, а тем их отцы объясняли, что быть мужчиной – значит управлять. Что быть мужчиной – значит стоять выше, обладать качествами господина, которыми женщине обладать не суждено. Ты никогда не будешь царицей, Электра. Не будешь такой, как твоя мать. Что бы ты ни делала. Мы воспитали слишком много сыновей, которые никогда не поймут нас. Клитемнестра последняя из нас. Она не заслуживает смерти.
Электра думает об этом замерев, как будто ее коснулся холодный ветер. Потом качает головой, отбрасывая мысль, которую неспособна понять, не хочет понимать, не может не понять. И миг уходит, как будто эти слова не были сказаны, как будто правда не прозвучала в темноте, а мои слезы – лишь лунный свет и замерзшая роса.
– Я знаю, что моим другом быть трудно, – выпаливает она. – Но если все будет так, как я задумала, я буду обладать очень большой властью. Тебе придется говорить мне приятное. Я знаю, что со мной может быть сложно. Я постараюсь. Я научусь стараться, понимаешь?
Когда Пенелопа была еще молодой женой, топала ногой и страдала так, что все видели, когда по-настоящему горевала о муже, она заявляла порой, что у нее нет на свете ни одного друга. И Антиклея смотрела на нее искоса, будто говоря: «Ну к чему это ты?» Потом она повзрослела, стала меньше топать ногой, а Урания рассказывала ей смешные истории про человека, которого знала, который знал человека, который знал вора, который украл лучшие драгоценности Нестора из-под подушки, на которой храпел старый царь. А Эос пела ей песни своего детства, и даже старый Медон – он, кажется, всегда был старым? – сидел с ней после совета и объяснял какие-нибудь вопросы управления государством, которыми, как считали остальные, ей не стоило забивать свою хорошенькую головку. «Выбирай, в какую битву ввязаться, – говорил он. – У тебя не так много стрел».
Эти дружбы открывались ей так постепенно, не так, как поют поэты: во вспышке огня, в боевом братстве, – а проникали к ней в окно легкими шагами Гермеса, пока она вдруг не обнаружила, сколько у нее друзей и как больно ей было бы потерять их – больнее даже, чем потерять саму Итаку.
Пенелопа встает, Электра – за ней, и мгновение они смотрят друг на друга в тусклом свете лампады и размытом сиянии звезд. Потом Пенелопа говорит:
– Микены всегда были другом Итаки. Не знаю, будем ли друзьями мы с тобой. Я не знаю, кто ты, дочь Клитемнестры. Ты застала меня в сложный период моего царствования, как, вероятно, и я – тебя. Становиться друзьями нужно в более мирное время, когда есть время узнать сердце другого, а не объединяться в час опасности или угрозы. Я не знаю, когда теперь настанут мирные времена, но, как бы то ни было… надеюсь тогда тебя встретить.
К удивлению обеих, Электра улыбается и слегка кланяется итакийской царице.
– Я была бы рада, – говорит она, и сделка заключена.
Глава 44
В почерневшей ночи я несусь огнем по поверхности земли злобной кометой, и подо мною качаются моря, и Посейдону хватает ума смолчать, а надо мной разверзаются небеса, и мой муж цокает языком и говорит: «Опять у нее плохое настроение», а на Итаке спит Клитемнестра, она спит, спит моя лучшая царица, моя прекрасная, моя госпожа ножей, любимая моя. Три дочери Спарты стали царицами в Греции, и я люблю их, их властные голоса и огненные глаза, даже Пенелопу, даже ту, которая улыбается и говорит, что все делает ради мужа, я люблю и ее, и ее я люблю. Но богам положены любимчики, и больше всех я люблю Клитемнестру, мою лучшую царицу, ту, которая захотела стать свободной.
Я разрываю облака, рассекаю почерневшие скалы, срываю листья с гнущихся деревьев, потому что хоть я и люблю Клитемнестру больше всех, я все равно царица цариц, и есть то, что царица вынуждена делать.
Афина смотрит с берега.
Артемида бродит по лесу.
А в чреве земли шевелятся эринии.
Они принюхиваются к воздуху, что через щелку затекает в подземный мир из-под небес, и чуют проклятье, убийство, хаос, кровь. Даже мы, боги, которые сгибают небо и разрывают море, отворачиваем лица, когда слышим, как они распускают крылья.
Берегись, сын, готовый пролить кровь матери.
Хотя бы отвернулись и сами боги, эринии не отвернутся от тебя.
Афина шепчет на ухо Телемаху ночью, а днем он бродит по пристани, глядя на корабли со свернутыми парусами и поднятыми веслами.
Артемида выходит из тьмы, потому что ей все-таки стало любопытно, и, когда Теодора поднимает свой лук, Охотница поддерживает ее руку, укрепляет запястье, шепчет лесным женщинам: «Величайший охотник тот, кто убивает единственной стрелой». Ее глаза отсвечивают алым, отражая костры, что опоясывают рощу, где женщины учатся воевать, и под ее ногами вздымается почва.
Ткацкий станок, на котором ткался саван Лаэрта, пылится, всеми забытый, в одной из угловых мастерских. Кто-нибудь другой закончит начатую Пенелопой работу, когда придет время, сделает все быстрее и лучше, и никто не узнает о подмене.
Лаэрт вышагивает посреди пепла своего хутора.
– Высокие стены! – восклицает он. – Высокие стены, а сверху – острия!
А в тихом месте дворца, куда заходят только женщины, Пенелопа в молчании сидит перед Леанирой. Служанка стоит. Они обе более чем способны целый час молчать, наполняя комнату свирепой пустотой. Наконец Пенелопа говорит:
– Что ж, дело сделано. Да, сделано.
Леанира – гора, она не меняется от набега морских волн.
– Женихи говорят, что это Меланта рассказала им о ткацком станке. Ей приказано ничего не говорить об этом. Ты останешься в доме Урании, пока все не закончится, – добавляет царица. – Потом за тобой пошлют.
Леанира – пропасть на морском дне, где встречаются огонь и мрак.
Она резко кивает и уходит.
А в темноте я прожигаю своим горем звездное небо и закрываю луну, а та все чертит и чертит свой путь вокруг земли.
Глава 45
Утром Кенамон сидит на холме, где иногда сидел с Телемахом, но Телемах не приходит.
Вместо него туда медленно взбирается Пенелопа, ее покрывало развевается на ветру. Кенамон встает, завидев ее. Эос ждет внизу, рассматривая белые цветы с пурпурными точками, будто хочет постичь тайное ведовство трав.
– Госпожа, я не… – начинает неуверенно Кенамон, как только Пенелопа подходит достаточно близко.
– Перестань, – отмахивается она. – Мои служанки уже несколько недель как заметили, что ты приходишь сюда каждое утро. С тех пор как встретил здесь моего сына, верно?
Египтянин немного краснеет, но, повинуясь ее жесту, садится на жесткую, покрытую короткой травой землю.
– Ты… знаешь, что я кое-чему его учил? Надеюсь, ты не возражаешь?
– Возражаю? Почему я должна возражать? Я слышала, что ты спас ему жизнь. Может быть, даже дважды.
– Я не думал, что…
Она жестом отметает предложение, не давая его закончить.
– Я не могу говорить с тобой во дворце или выказать благодарность. Ты понимаешь это.
– Конечно. Твое расположение сделает меня целью для других.
– Какое тебе еще расположение, – укоряет она. – Это всего лишь… вежливость матери. Благодарность матери. Спасибо тебе.
– Мне было приятно учить твоего сына.
– Но больше ты его не учишь.
– Нет. Он… отдалился от меня с той ночи, когда был бой. И еще больше – после пира, когда обсуждали станок. Странные у вас обычаи, очень странные.
– Он говорил тебе что-нибудь? Хоть что-то?
– А разве он не говорил с тобой?
– Нет. Он ничего не рассказывает мне. Я подумала, может… учитывая, что ты учил его… он может счесть, что ты более…
Она замолкает, ветер сдувает ее голос.
Кенамон качает головой.
– Нет. Я, вероятно, надеялся на то же. Но нет.
– Я очень, очень за него боюсь, – признается она, глядя в море.
– Он храбрый. И может стать умным.
– Я знаю. Но он еще ребенок.
– Он взрослеет. Прямо у тебя на глазах. Он взрослеет.
Пенелопа поворачивается к Кенамону, и ей удается улыбнуться, и покрывало прячет слезы в ее глазах.
– Разреши дать тебе совет? Не как царица. А как та, которая должна тебе. Как мать, сын которой… Можно дам совет? Уезжай с Итаки. Спасай свою жизнь.
Сказав это, она встает, и он наблюдает, как она спускается с холма к дворцу.
В вечерней темноте Пенелопа навещает Клитемнестру, сидит с ней у огня, и некоторое время обе молчат. Наконец Пенелопа говорит:
– Есть корабль. Он отплывает через несколько дней c Самы.
– Куда?
– В Феакию.
Клитемнестра недовольно морщится.
– Скукотища. Ты знакома с Алкиноем и его женой? Скучно, скучно, скучно.
Читать бесплатно другие книги:
