Пряжа Пенелопы Норт Клэр

Глава 40

В темноте Пенелопа стучит в дверь Электры. Ей открывает одна из служанок Электры, чье лицо тоже вымазано пеплом, видит Пенелопу и просто говорит:

– Подожди.

Совершенно возмутительно, что царицу заставляют ждать в ее собственном дворце, и на мгновение Пенелопа задыхается от гнева. Но потом она выдыхает, медленно, спокойно, и прикрывает глаза, и ждет, пока дверь не открывается снова.

– Добрая царица.

Электра сидит лицом к окну, наполовину повернувшись спиной к посетительнице. На миг Пенелопе кажется, что она видит Антиклею, точно в той же позе, что и микенская царевна, почти утопившую свою скорбь, с сердцем, уже погруженным в алую глубину.

– Прости, что заставила тебя ждать. Я молилась.

Она не молилась.

– Конечно, – отвечает негромко Пенелопа и кивает: – А я прошу прощения за то, что потревожила тебя в такой час, но побоялась, что оказываю тебе недостаточно внимания, а ты самый важный мой гость.

Мановением руки Электра отмахивается от этой идеи.

– Ты самая внимательная хозяйка и не посрамила наших ожиданий.

Пенелопа смотрит на ждущих служанок, и, видя это, Электра отпускает их кивком головы: они уходят, но она не предлагает Пенелопе сесть.

– Есть новости от твоего брата? – спрашивает наконец Пенелопа.

Электра качает головой.

– Я ожидаю вскорости получить от него хорошие вести.

– Конечно. А ты здорова?

Снова небрежный жест: этот вопрос слишком неважен, чтобы на него отвечать. Пенелопа хочет вздохнуть, досадливо выпустить накопленный воздух, но осекается и вместо этого говорит:

– Я слышала, что твой человек – кажется, его зовут Пилад – все еще обыскивает гавань. Мои советники говорят, что твои воины продолжают ходить дозором по Итаке.

– Есть те, кто помог моей матери сбежать, – отвечает Электра голосом, легким, как лето. – Другие, которых нужно наказать.

– Мне не приходило это в голову… но, конечно, ты мудра.

Глаза Электры вспыхивают точно так же, как у ее матери, она поворачивается в кресле и смотрит на царицу в упор.

– Я мудра? Это очень большая похвала от тебя, сестра.

Призрак Антиклеи все еще в комнате, ругает юную Пенелопу, которую застали плачущей после того, как отплыл ее муж. «Дитя! Не моргай. Не морщись. Не ахай. Выпрямись. Ты царица, а не девчонка!»

Во взгляде Электры вызов. А еще в нем возможность. Пенелопа видит это, распознает и мгновение думает о том, чтобы воспользоваться возможностью, – но нет, не сейчас. Еще рано. Она кивает – это непохоже на поклон – и произносит негромко:

– Ну, если у тебя есть все, что тебе нужно…

В глазах Электры вспыхивает нечто вроде разочарования, и она отворачивается. Отпускает Пенелопу небрежным движением руки. Какая наглость, какая дерзость, я не знаю, впечатлена я или рассержена, – но Пенелопа тоже не знает.

– Да-да. Спасибо. – Даже заносчивая Электра осекается, прежде чем добавить «можешь идти», но Пенелопа чувствует слева от себя призрак Антиклеи, справа – ветерок от моего присутствия и, словно зимний туман, уходит во тьму.

Через три дня возвращается Орест.

Он прибывает на закате, приплывает с севера. Электра бежит в гавань, бросается к его ногам и восклицает:

– Брат мой! Царь мой!

Не бьют барабаны, не гудят гордые трубы, Орест не держит в руках голову матери, чтобы показать толпе. Вместо этого он поворачивается к ждущим советникам Итаки, пока сестра плачет у его ног, и спокойно говорит:

– На Гирии мы не нашли никаких ее следов.

Старики тревожно переминаются с ноги на ногу – даже Полибию и Эвпейту, которые стоят чуть сзади, хватает ума побледнеть.

Электра кричит, издает животный вопль ярости и гнева – на мой вкус, громковатый и слишком драматичный, – но зато все ясно. Она рыдает и колотит кулаками по земле, пока брат наконец не встает на колено рядом с ней, не поднимает ее молча, поддерживая одной рукой, как сломанное перышко, упавшее с небес, и в молчании они возвращаются во дворец Одиссея.

– Ну что ж, – говорит Медон Пенелопе, глядя, как воины Ореста сходят на землю с потрепанных кораблей. Он пытается вспомнить слова, которые наилучшим образом выразили бы сложные чувства, ураганом носящиеся по его сердцу, и выбирает самые короткие: – Жуткая, жуткая смерть.

Пенелопа мрачно смотрит на него из-под покрывала, потом идет вслед за Орестом и Электрой во дворец.

Орест стоит в зале совета, за спиной у него Электра.

Напротив стоят Телемах, Медон, Пейсенор и Эгиптий. Пенелопа, как обычно, сидит в углу со своими служанками, но в этот раз Автоноя не играет на лире.

Орест говорит и смотрит в какое-то другое пространство, произносит голосом, который почти не подходит для человека:

– Мы плыли много дней, задали много вопросов, но не получили ответа. Мы отправились на запад и обыскивали все попадавшиеся нам корабли, но ничего не нашли. Мы отправились на север, но и там не было никаких следов. У нас кончались вода и пища, потом налетела буря и отбросила нас на юг, снова к Итаке. Нет никакого следа моей матери.

Я бросаю взгляд на небо и задаюсь вопросом: не мой ли это брат отправил Ореста снова на этот островок? Не его ли это буря?

Но нет, нет. Посейдон слишком занят, вздымая непроходимые волны вокруг Огигии, его ненависть сосредоточена на Одиссее и только на Одиссее. Сомневаюсь, что ему хватило бы ума устроить веселую жизнь жене Одиссея, вернув в ее пределы детей Агамемнона. Иногда буря – это просто буря. Но все же стоит последить…

Эгиптий говорит:

– Это ужасно, просто ужасно, но, конечно, вся Итака в твоем распоряжении, чего бы то ни стоило…

Медон вставляет:

– Конечно, мы небогаты, но да, я согласен с моим товарищем: если можем помочь, то мы…

Телемах выпаливает:

– Мы найдем ведьму и уничтожим ее. Я клянусь тебе.

Повисает немного неуютное молчание. Что Афина находит в этом мальчике, я не постигаю.

Орест спокойно отвечает:

– Спасибо.

А потом, поскольку все смотрят на него, ждут, что он произнесет что-нибудь еще, может быть, скажет речь, он добавляет:

– Спасибо.

Они все еще смотрят на него, и внезапно он оказывается всего лишь двадцатидвухлетним юношей, еще не мужчиной, которого отослали из дома, отдали на воспитание чужим отцам, чтобы отдалить его от горя, вины и ярости его матери. Ему было пять лет, когда погибла Ифигения, и отец отправил его в Афины, воскликнув: «Я не хочу, чтобы его воспитывали женщины!» В Афинах его били и говорили ему, что именно этого хочет его отец. А раз того хотел его отец, то, конечно же, Орест заслуживал, чтобы его били. И все-таки каким-то непостижимым образом нить его судьбы плетется так странно, – довольные мойры хихикают над своей шуткой, – что он, похоже, хочет быть хорошим человеком. Наверняка это и станет его погибелью.

Теперь все смотрят на него, и именно сейчас, в данное мгновение, это для него непереносимо. Он не может вынести того, что видит в их лицах, неспособен вынести собственных недостатков и того, кем он должен стать. Он поворачивается и удаляется почти бегом, спасаясь в пыльной прохладе дворца, а Электра следует за ним.

Микенцы уходят из комнаты, остаются только итакийцы. Им немного неловко. Медон поворачивается к Пенелопе и одними губами произносит:

– Жуткая смерть.

Она открывает было рот, но, к ее удивлению, первым берет слово Телемах.

– Мы снова должны обыскать Итаку, – заявляет он. – Обыскать весь архипелаг.

– Но мы же уже…

Он бухает по столу кулаком так громко, что даже Медон подпрыгивает.

– Мы обесчещены! Мы обмануты! Мы подвели Ореста и всю Грецию! Я разве единственный, кто видит, что случится, если Клитемнестра останется жива? Орест падет. Электра будет… а Микены захватит Менелай! Он захватит северные царства, провозгласит себя царем над всеми греками, и никто не сможет ему помешать! Или если этого не произойдет, но вдруг выяснится, что кто-то… – он не смотрит сейчас на мать, он сознательно не смотрит на мать, – защищал распутную царицу, тогда Итака сгорит! Царство моего отца сгорит, и это будет возмездие за наши грехи!

В комнате тихо. Надо сказать, что в политическом анализе Телемаха есть разумное зерно, но его так сложно вытащить из-под наслоений юношеской глупости, что слушатели его почти не замечают. Потом Пенелопа говорит:

– Я хочу поговорить с сыном наедине.

Советники с облегчением кивают и тянутся к двери, но Телемах останавливает их.

– Все, что моя мать хочет сказать мне, она может сказать здесь, перед вами всеми.

– Телемах…

– Она может говорить при всех! – повторяет он. – Я не ребенок, которого нужно увещевать наедине, матушка, не какой-то мальчик, с которым ты можешь говорить так, будто он ничего не знает. Я сын Одиссея. Я наследник этого царства. Я пролил за него свою кровь. Обращайся ко мне как к сыну царя.

Хотела бы я знать, сколько из этого вложила ему в голову Афина? При всех ее неисчислимых недостатках она не склонна ни дуться, ни хорохориться. Может быть, это внезапное рычание – желание львенка показать свои свежевыросшие зубы.

Пенелопа бледнее собственного хитона. Она произносит слова, одно за другим, обкатывая их во рту, чтобы не сбиться.

– Ты сын царя, – произносит она с трудом. – Но я все еще твоя мать.

– Ты родила меня, – отвечает он, – но теперь я мужчина. У мужчин есть долг перед матерями. Они должны уважать их и заботиться о них. Я исполню свой сыновний долг. Но мужчины не прячутся за спиной матерей. Мужчины делают то, что нужно, то, что правильно.

– Разве мужчины не слушают советов?

– Слушают, если их дают мудрые.

– А матери не мудры?

– Была ли мудрой Елена, когда бросила своих детей? Была ли мудра Клитемнестра, когда убила своего мужа? Была ли мудра ты, матушка, когда пустила во дворец женихов, и улыбалась им, и унижалась перед ними, и говорила «да, господин», «нет, господин» и «давай я налью тебе вина, господин»?

– Ничего подобного я не делала, ты прекрасно знаешь, что ничего подобного я не делала, я…

– А теперь, – рычит он, – на дом моего деда напали! Мои двоюродные брат и сестра обесчещены! Мои друзья мертвы, убиты, их кровь… а ты… а вы… стоите тут, все вы, стоите и разговариваете! Вы слабые! Вы трусливые. Вы не годитесь, чтобы воспитывать мужчин!

Сейчас кто-то обязательно должен вылететь из этой комнаты и хлопнуть дверью, и как бы Телемах ни рисовался, но он все еще здесь самый младший и у него меньше всего опыта в том, чтобы отстаивать свою точку зрения, поэтому вылетает он.

Советники смотрят куда угодно, только не в глаза Пенелопе.

Она колеблется мгновение – слишком долго, моя милая, слишком долго, – потом идет за сыном, зовет его по имени. Он не оборачивается, она бежит за ним, и тут вперед выходит другой, тот, кто вечно шатается по галереям, Андремон: стоит, улыбается, глаза светятся, как луна, и Пенелопа останавливается так внезапно, что чуть не падает. Андремон смотрит туда же, куда и она, видит ее уходящего сына, потом улыбается, кланяется и идет по своим делам.

Так упустила Пенелопа последнюю за многие-многие годы возможность прижать к сердцу своего сына.

Глава 41

Кенамон ждет Телемаха за хутором Эвмея, но Телемах не приходит.

Кенамон ищет Телемаха в залах дворца, но Феба говорит: «Прости, господин, царевич занят».

Кенамону кажется, что он видит, как Телемах негромко и поспешно разговаривает с Электрой.

Ему кажется, что он видит, как тот сидит, молчаливый и мрачный, рядом с Орестом, но, когда он подходит к микенцу, другой микенец, Пилад, делает шаг вперед, вставая между ним и сыном Одиссея, и говорит: «Царевичи совещаются. Спасибо».

Кенамон не уверен, как перевести это «спасибо», потому что оно, похоже, не столько является выражением благодарности или признательности, сколько обозначает «отвали и не суй свой нос, иноземец». Но он уже понял, что слишком глубоко в такие вопросы вдаваться не нужно, поэтому отваливает, как ему и сказали.

Только тогда, когда луна превращается в тоненький ноготь в вечернем небе, он застает Телемаха одного, в пустом дворе, где днем пытались упражняться в военном деле разрозненные остатки ополчения. Раненой рукой он держит щит, поднимает его, пихает вперед, оценивая его вес, морщится от боли. Так он продолжает некоторое время, никем не видимый, пока наконец Кенамон, кашлянув, не выходит из тени.

Телемах разворачивается, он готов сражаться зубами, взглядом, огнем и рычанием, а потом успокаивается, увидев египтянина, и смотрит в сторону, будто ему стало стыдно.

– Как твоя рука? – спрашивает Кенамон. Телемах не отвечает.

– Не стоит торопиться. Упражнения – дело хорошее, но, если сейчас перенапрячься, можно сделать только хуже.

Телемах бросается вперед, на невидимого врага, это неразумное движение, и его лицо перекашивается от боли, на лбу выступают яркие, заметные капли пота. Кенамон смотрит на него, не осуждая и не ругая, и, вероятно, именно эта странность, непривычность доброты, и заставляет Телемаха опустить оружие и положить его наконец на землю.

Он садится на землю, прислонившись к стене, подтянув колени к груди. Он не приглашает Кенамона сесть рядом, но через минуту тот садится все равно, по-дружески, в той же позе, что и молодой человек.

– Хочешь поговорить? – спрашивает наконец Кенамон. Телемах качает головой. – Ты молился? – Телемах колеблется, потом снова качает головой. – Что же ты. Если не можешь общаться с людьми, поговори хотя бы с богами, – советует Кенамон. – Вряд ли они тебя будут слушать, но высказаться всегда хорошо.

– И что я им скажу?

– Не знаю. То, что тебе нужно сказать, о чем не можешь поговорить ни с кем другим и со мной.

Телемах некоторое время думает над этим, лицо его краснеет, а пот высыхает и превращается в соленую корку.

Он хочет сказать: «Чтоб вас, чтоб вас, чтоб вас всех».

Он хочет сказать: «Простите меня, простите, простите».

Он хочет сказать: «Хоть бы я погиб».

Он хочет сказать: «Я так счастлив, что остался жив».

Он хочет сказать: «Все было совсем не так, как я себе представлял, и я не герой. Не герой. Не герой. Не герой».

Он хочет сказать…

Он сам толком не знает, что он хочет сказать. Он ничего толком больше не знает. Он так долго молчал, что слова в его сердце слиплись в ужасающий нелепый комок, в бурю невысказанного, и все так перемешалось, что теперь он сам не знает, где море, а где небо.

Но потом он все же говорит одну вещь – важную и правильную, и это по нашим временам необычно. Он смотрит Кенамону в глаза и просто говорит:

– Спасибо тебе.

Кенамон кивает, открывает рот, чтобы сказать «пожалуйста», или, может быть, «ты сделал все, что мог», или, может быть, даже «я горжусь тобой», но не успевает: произнеся вслух то истинное, то хрупкое, то, чего не осмелился бы высказать вслух никому другому, Телемах встает и уходит – чтобы не разорваться, не выплеснуть молнии из своей души на человека, который может, как это ни невероятно, быть его другом.

Ночью в тайном месте вдалеке от мужских глаз возмущается Клитемнестра.

– Что значит «опять откладывается»? Почему откладывается?

Семела уже привыкла к Клитемнестриным вспышкам – привыкла настолько, что уже и не замечает, что сейчас Клитемнестра вспыхнула. Микенская царица вышагивает туда-сюда и воздевает руки к небу.

Пенелопа стоит, освещенная луной, в дверях, позади нее – Эос, обе в плащах и покрывалах, скрывающих от глаз в ночи.

– Орест вернулся, – вздыхает Пенелопа. – На море его корабли, а в гавани Пилад, и нам придется искать другую возможность вывезти тебя.

– Орест? Он вернулся? Как он?

Пенелопе нужно мгновение на то, чтобы осмыслить эти слова, она не знает, как понимать внезапную дрожь в голосе Клитемнестры, ее восторженное воодушевление.

– Он… с ним все в порядке. Он такой же, как раньше.

– Он не пострадал во время путешествия? Бурь не было?

– Сейчас он во дворце, такой же надутый и молчаливый, как обычно.

– Он не надутый. Он никогда не дуется! Конечно, он расстроен, но он храбрый. Он у меня очень храбрый.

С тех пор как Орест был отправлен в Афины, мать видела его одиннадцать раз. Восемь из них он приезжал к ней, и стоял перед ней как примерный мальчик, и рассказывал все, что выучил, и показывал навыки, которые освоил. Дважды она навещала его и гордо стояла у окна, наблюдая за тем, как он обучается искусству войны. Однажды он бежал ночью во главе отряда воинов по тропинке к той лачуге, где они прятались с Эгистом, и бросил копье, которое убило ее любовника, потом на всякий случай пронзил его насквозь мечом, а после повернулся к матери. Но она уже сидела в седле, как приказал ей Эгист, скакала прочь, голова лошади устремлялась вперед, а ее собственная была повернута назад, чтобы видеть мужество сына-воина.

А значит, ей не пришлось объяснять сыну ничего из нижеследующего: что значит, когда у мальчика ломается голос, почему у него выросли волосы в неожиданных местах, как разговаривать с девочками, как заштопать одежду, как готовить, как судить в суде, когда прецедент неясен, и каким был его отец. Другие люди разъяснили ему некоторые из этих сложных вопросов – в последнем случае она удивилась бы, узнав, насколько хорошо Орест себе представляет, каким был Агамемнон как человек и как царь. Ей не пришлось слушать, как он, тринадцатилетний, бушует и топает ногами, провозглашая, что все на свете устроено ужасно несправедливо, просто ужасно несправедливо, и что его никто не понимает.

Ей не приходилось справляться с ним, когда он не желал есть то, что ему не нравится, или обзывал ее глупой и старой, или отказывался учиться и оскорблял учителей. Встречаясь с матерью, Орест вел себя идеально и поэтому оставил идеальное впечатление – как, впрочем, и она. Это Электре выпало жить рядом с Клитемнестрой все годы, пока та управляла царством, и говорите про Электру что хотите, но ее подростковая мрачность даже у меня вызывает восторг. Пенелопа же, конечно, видела все это и большее в собственном сыне и, вероятно, из-за этой близости к нему не понимает, когда Клитемнестра спрашивает о сыне, который хочет убить ее:

– Он хорошо кушает? А зубы натирает углем? Очень важно следить за зубами.

– Я понятия не имею о гигиене его зубов, – отвечает Пенелопа. – Но я видела, что Электра кладет ему еду в рот, когда он отказывается есть. Это очень странное поведение, но от голода он, значит, не умирает.

Клитемнестра резко кивает: хоть какая-то польза от этой девчонки.

– А его друзья, у него хорошие друзья?

– Среди воинов у него есть Ясон и Пилад, оба кажутся очень преданными.

– Пилад – хороший человек, не даст моего сына в обиду. Он много говорит обо мне?

– Можно сказать, ни о чем другом он и не говорит.

Клитемнестра всплескивает руками. Надо же, ее сын говорит о ней! Он вообще не очень-то разговорчив, но, по крайней мере, он думает про нее. Потом ей приходит в голову более важная мысль:

– Если Орест вернулся, значит, Электра ищет меня на острове?

– Объявлено, что нет. Объявлено: они верят, что ты сбежала.

– То, что объявлено, – это для дураков без воображения.

– Негласно, – признается Пенелопа, – Пилад и его воины каждый день ездят на охоту. Добытую дичь они привозят во дворец, к столу, как благодарность за мое радушие. Охотясь, они заглядывают в каждый дом, каждый уголок и в каждую лесную избушку на острове. Ясон отправился с воинами на Кефалонию, они там рыбачат в каждой бухте, пещере и гавани. Насколько я понимаю, рыбы они до сих пор не поймали.

– Они знают, что я здесь.

– Электра подозревает, в этом я уверена.

– Как же так? Ты ведь у нас вроде умная, уточка. Разве ты недостаточно умная?

– Может быть, – бормочет Пенелопа, – слухи о моем уме навредили мне. Может быть, твоя дочь тоже считает, что я умная.

– Но я в любом случае не могу оставаться здесь, – фыркает Клитемнестра, обводя царственным жестом помещение. – Тебе придется перевести меня в какое-то более безопасное место.

– Пока тебе вполне безопасно в доме Семелы. Мои женщины смотрят за дорогой. Если будет какой-то намек на опасность, тебя переведут.

– Почему я не могу вернуться в храм? Там было еще хуже, чем в этом домишке, но, по крайней мере, там я была в убежище!

– Электра предложила награду некоторым женщинам на острове, чтобы они следили за храмами. Конечно, они подчинились ей, чтобы не считаться предательницами.

Улыбка Клитемнестры похожа на улыбку крокодила.

– Но они рассказали об этом тебе. Конечно. Что сказал бы мой сын, если бы знал, чем вдовы Итаки на самом деле заняты в темноте?

– Судя по тому, что он говорил до сих пор, не много бы сказал, – резко отвечает Пенелопа. – Он, похоже, не очень умен.

Клитемнестра бросается на нее, готовая впиться ногтями в лицо. Семела небрежным движением высовывает вперед ногу, и царица спотыкается. Пенелопа отшатывается, не подхватывает сестру. Клитемнестра падает, ударяется сначала левой рукой и лежит на полу, царапая наглую землю, шипя, как раненая гадюка.

Пенелопа кивает Семеле.

– Нужно ли тебе что-нибудь, моя подруга?

Семела пожимает плечами.

– Тогда я пойду. Как обычно, спасибо тебе за гостеприимство.

Она поворачивается и уходит, а Клитемнестра рычит на полу.

Глава 42

Луна скрыта тьмой в тот вечер, когда случается из ряда вон выходящее происшествие.

Начинается все с шепота.

Леанира шепнула свою тайну на ухо Андремону.

– Я докажу тебе, – ахнула она, когда он сжал ее пальцами. – Я докажу, что люблю тебя. Слушай. Слушай.

Андремон услышал правду, укусил ее за шею и прошипел:

– Если ты врешь…

– Я не вру. Я люблю тебя. Я выбираю тебя.

Они раскачивались вместе в темноте, а на следующую ночь он смотрел, куда она сказала, и потом снова, и на третью ночь понял, что это правда, прижал ее к себе и прошептал:

– Когда я стану царем, вознесу тебя над всеми другими женщинами, и Пенелопа будет прислуживать тебе.

Она отвернулась от него, чтобы он не видел, что отразилось в ее глазах, когда он произнес это.

Андремон потом шепнул Эвримаху. Будет лучше, подумал он, если источником этой новости станет другой жених; лучше ему не высовываться.

Эвримах в жизни не умел хранить тайн, поэтому он выболтал ее Антиною, сказав, что слышал это от Меланты, которая любит его за то, что он такой великолепный любовник.

Антиной пропустил мимо ушей вторую часть сообщения, а первую нашептал отцу, и Эвпейт взъярился и потребовал, чтобы Антиной еще понаблюдал и удостоверился, что это правда, и, когда Антиной понаблюдал и удостоверился, Эвпейт вскричал: «Ах она гарпия!» – так громко, что соседи высунулись из своих дверей и спросили у его рабов, что происходит.

И вот наконец в ночь, когда луна спрятала свой лик, Эвпейт и Антиной входят в зал, где идет своим чередом вечерний пир, и кричат:

– Где эта царица?!

Все замолкают. Телемах, Орест и Электра сидят дальше всех от двери, и Электра застывает, будто думает, что речь про ту царицу, о которой думает она, про ту единственную, что имеет значение, – а потом со вздохом вспоминает, что у нее за спиной сидит еще одна царица, Пенелопа, которая терпеливо ткет, пока женихи ужинают.

– Где эта так называемая царица Итаки?! – на всякий случай, если кто не понял, добавляет Эвпейт, и тогда замолкают уже все женихи. Амфином тревожно ерзает; Кенамон сидит неподвижный и серый: если и была в нем какая-то веселость, когда он прибыл на Итаку, то давно растворилась в череде ночей, полных шумного одиночества, пепла и крови.

Все смотрят на Пенелопу, и она наконец встает, сложив перед собой руки, такая маленькая и такая, кажется, смиренная; а потом она открывает рот, и ее голос хлыстом свищет по залу.

– Как смеешь ты нарушать священные границы этого пира?

Эос выскальзывает из тени за спиной Пенелопы, бежит по галереям дворца, созывает служанок и верных воинов: «Собирайтесь, собирайтесь. – Они все прильнут ушами к дверям. – Где Урания? Готовьте лодку, найдите Приену, бегом!»

Эвпейт не видит, как убегает служанка. Никто не видит.

Леанира вжимается в угол, не выпуская кувшин с вином. Автоноя оглядывает зал, стоя в дверях кухни, пряча за спиной мясницкий нож. Она знает, что если будет драка, то служанки погибнут, – но она заставит отплатить за это кровью.

Старик решительной походкой пересекает зал и останавливается в нескольких шагах от Пенелопы, не глядя на детей Агамемнона и сына Одиссея. Горячее пламя ярости теперь превратилось в его сердце в раскаленный уголь: он не даст ему испепелить себя, а вместо того будет им испепелять других, этот хитрый итакиец.

– Лгунья, – бросает он ей. – Предательница. Ты смеешь взывать к законам гостеприимства, когда сама нарушаешь их каждый день и каждую ночь, когда порочишь имя своего мужа и честь его трона?

По комнате пробегает ропот, все глядят друг на друга, глаза прыгают с одного на другого. Они не вооружены, но думают: «Так-так-так, может, сейчас все выяснится, и мы узнаем, что она спала с этим женихом или, возможно, с тем, что она уже выбрала того, кто станет царем, и тогда будет плохо, тогда случится свалка». Те, кто поумнее, начинают оглядываться, присматривая, что бы применить как оружие, какой бы стол или сиденье швырнуть в противника. Те, кто умнее всех, смотрят на дверь. Лучше выскочить и потом вернуться с копьями; в конце концов, ведь именно те, кто остался в живых, потом говорят поэтам, как петь их песни.

– Ты обвиняешь меня в коварстве? – рычит Пенелопа. – Входишь в мой дом и при гостях очерняешь мою честь? Клянусь богами, будь я мужчиной, то убила бы тебя, кем бы ты ни был. Лишь моя женская скромность удерживает меня.

Электра одобряет эту речь. Телемах немного ошарашен ею. Орест если вообще ее слышал, то по его лицу этого не скажешь. А Пенелопа, хоть в голосе ее и пылает огонь, говорит медленно и тщательно. Она тоже давно приготовила свои слова: пусть не для этого именно мига – поскольку она пока не до конца понимает, что это за миг, – но для тысячи похожих, для тысячи изгибов нити, на которой может повиснуть ее жизнь, для замыслов внутри других замыслов, для катастрофы.

Эвпейт ухмыляется. Именно его ухмылка больше всего не нравится ей. Потом он широко разводит руками и поворачивается к женихам, к залу, оглядывая всех.

– Вы все меня знаете, – заявляет он. – И все знаете моего сына, самого честного и достойного из вас.