Пряжа Пенелопы Норт Клэр

Глава 37

Леанира.

Она все еще здесь.

Эвриклея смотрит, как она шурует угли в кухне, готовя очередной бесконечный пир, и сердито хмурится:

– Потаскуха троянская!

Леанира слышит слова, но они пролетают у нее над головой.

Эвриклея раньше была искуснее в своих оскорблениях, у нее был дар к жестокости, которая прорезала насквозь любую девушку и проникала в самую глубину сердца. Но теперь ее слова одряхлели так же, как и ее тело, и Леанира почти не слышит ее.

Меланта наклоняется к ней – в охапке столько дров, что верхнее приходится придерживать подбородком, – и бормочет:

– Ты как?

Леанира не отвечает, смотрит, как разгораются поленья.

Потом, днем, Леанира сидит на солнце и потрошит рыбу, вонзает нож в брюхо: вжик, вжик, шмяк – падают внутренности в ведро у ее ног. Подходит Феба и говорит:

– Я слыхала, вы с царицей поругались? Расскажи мне, расскажи, расскажи, расскажи, ну пожалуйста…

Леанира берет следующую рыбину: шмяк, вжик, вжик…

– Ну пожалуйста, расскажи, ну пожалуйста, пожалуйста, я прямо вся…

Леанира разворачивается к Фебе, сжимая в руке нож, и кричит, рычит, как рычало пламя, пожирая Трою:

– Уйди! Уйди, уйди, уйди, уйди!

Леанира расставляет блюда для вечернего пира.

Эос, которая научилась у любимой царицы быть ледяной, видит ее и говорит:

– Нет, не эти. Другие. Они вчера опять напились и разбили три миски из хорошего набора.

Леанира бросает взгляд на Эос, лицо напряжено, как будто она хочет завизжать, закричать, прошептать: какая разница? В конце концов они разбивают всё.

Но Эос уже уплыла дальше, для разговоров нет места, так что Леанира покоряется и собирает расставленное.

Леанира подает мясо на пиру. Теперь, когда дым над Итакой улегся, гостям снова становится веселее. Лаэрт большую часть времени восседает у пепла своего хутора: говорит, что выстроит новый – больше, лучше и с острыми спрятанными пиками – и обнесет его высокой стеной. Он редко приходит на пир. Электра сидит у себя в покоях – говорят, молится, – а Телемаха уже много дней никто не видел. Остались только Пенелопа и ее служанки, иногда, может быть, придет какой-нибудь советник с посеревшим лицом, и голоса мужчин становятся громче, веселье – сильнее.

– Леанира, – хихикает Антиной, когда она проходит мимо, – я слыхал, Андремон тебя прогнал и ты ищешь нового мужчину, чтобы он согрел твою постель. Я могу сжалиться над тобой, если ты иссохла.

Остальные смеются, Эвримах вытирает тыльной стороной ладони жирные губы, он не знает, хорошая ли это шутка, но все равно смеется, потому что смеются остальные. Леанира идет мимо, не проронив ни слова, и кто-то вытягивает руку, хватает ее за задницу, сжимает, и все смеются еще громче, когда она вырывается и уходит.

Андремон вернулся на пир, и он ни разу еще не посмотрел на Леаниру: уставился на Пенелопу, как будто может покорить ее себе мрачным взглядом, рукой сжимает камешек – подвеску на шее. Остальные заметили это и собираются вокруг него, бьют кулаками по столам и выкрикивают его имя.

– Андремон хочет убить Пенелопу взглядом! – верещит Нис. – Он решил раздеть ее глазами!

Пенелопа сидит у своего станка, ткет саван Лаэрта и не поднимает глаз. Мужчины топают ногами и выкликают:

– Анд-ре-мон! Анд-ре-мон! Анд-ре-мон!

Но он не отводит взгляда, а она не поднимает головы и не скидывает внезапно с себя одежды, так что они гогочут в приступе веселья, а потом, заскучав, возвращаются на места.

Кенамон сидит отдельно, и, когда мимо проходит Автоноя, он шепотом спрашивает:

– Телемах здесь?

Вопрос удивляет служанку, она приостанавливается и действительно обдумывает ответ.

– Он вернулся с… отдыха сегодня днем, а сейчас молится.

Телемах сидит наверху, в своих покоях, смотрит на море и совершенно не молится. Он смотрит, как выходит в море какой-то корабль, летит по волнам, подгоняемый силой гребцов и попутным ветром, и тихонько ахает, и это не нравится мне. Я присматриваюсь, потом краем глаза замечаю проклятую сову. Она сидит на стене снаружи дворца и, когда я подхожу к Телемаху, открывает клюв: «ух», чтоб тебя, «ух». «Ух, я тебя вижу, ух».

Миг я смотрю прямо ей в глаза: «Ну, давай, ухни мне еще разочек» – но потом чувствую, как наш договор шевелится внутри меня, разгорается в душе. Ее глаза устремлены на сына Одиссея, будто она готова выпить его до капли, и я, вздрогнув, отворачиваюсь.

Глава 38

У меня есть дело, которое я слишком давно откладывала.

С некоторым отвращением я облачаюсь в свой самый нелюбимый хитон и самые нелюбимые золотые сандалии и ловлю ветер, который сгибает верхушки деревьев.

Вон там, внизу, роща, где купается Артемида.

Рощ, где купается Артемида, много, но эта ей особенно нравится, потому что в ней мягкие травянистые берега, которые греет теплое вечернее солнце, и гладкие камни в воде, на которых можно красиво сидеть, опустив ноги в прохладную бегущую воду. Есть здесь и водопад, и неглубокая котловина, а за ней сверкает и сияет сапфировая пещера, а рядом логово медведицы с медвежатами, которая порвет всякого, кто приблизится, будь то человек или животное, – это веселит Артемиду, а мне от ее веселья не по себе. «Смотри! – пронзительно воскликнет она. – Смотри, какие у них мягкие внутренности!»

Я спускаюсь на облаке, чтобы не попасться медведям, и, приближаясь по росистой траве, слышу, как кто-то медленно натягивает лук – это одна из ее охранниц взялась за тетиву.

– Кыш, – рявкаю я на нее, и мгновение она просто моргает, по-видимому, не боясь царицы богов, а потом медленно опускает оружие. Когда я подхожу к котловине, остальные женщины Артемиды оглядывают меня. Их больше дюжины, некоторые вооружены луками, у других на поясах ножи, а в зубах – алое мясо. Они жуткие, но я должна признать, что у моей падчерицы отменный вкус: все они светловолосы, их локоны вымыты и великолепно заплетены, а почти неодетые и очень мускулистые тела умащены маслом.

Обойдя обросший мхом камень у края воды, я смотрю вниз и вижу богиню охоты собственной персоной, лежащую в воде на спине, а рядом с ней дева… Давайте из соображений приличия скажем, что она расчесывает Артемиде волосы.

– А еще погромче ты не могла топать? – спрашивает моя падчерица, когда я подхожу к берегу. – Я тебя услышала за десять стадиев.

– Я не хотела тебя напугать, – отвечаю резко. – Учитывая, как опасно тебя пугать.

Она, довольная, вздыхает, глаза ее закрыты, а волосы цвета осенних листьев плавают по воде вокруг головы.

Я пытаюсь смотреть ей только в лицо, но меня очень сильно отвлекает деятельность ее девы, и я выпаливаю:

– Ты не могла бы одеться? Это все, конечно, очень… но как твои женщины не мерзнут?

– Они бегают обнаженные по зимнему снегу, – отвечает Артемида. – Они бегут, пока их щеки не начинают пылать, а сердце – колотиться в висках, а потом падают друг другу в объятия вокруг костра, обнимая плоть своей плотью…

– Да, спасибо, я поняла.

Она вздыхает, мановением руки отсылает деву, которая была так занята, и открывает глаза. На мгновение кажется удивленной при виде меня, а потом говорит:

– Ничего себе ты старая!

Я делаю глубокий вздох.

– Ты давно не радовала нас своим присутствием на Олимпе, падчерица. Твой отец скучает по тебе.

Она медленно поднимается из воды, не делая никаких усилий к тому, чтобы прикрыться, жестом показывает своим служанкам, чтобы они отошли и дали нам поговорить наедине.

– Ничего он не скучает. Он скучает по моему брату, у них сходные вкусы во… многих вещах.

– Хорошо. Он не скучает по тебе.

– И ты не скучаешь, – добавляет она.

– Я… Все не так просто, как тебе кажется, падчерица. Я признаю: мы не всегда с тобой согласны…

Она фыркает, начинает отжимать волосы. Вода течет по ее спине, по впадинке между ягодицами. Артемида совсем не соответствует расхожему представлению о женственности: у нее очень смуглая кожа из-за того, что она много времени проводит на солнце, чересчур сильные ноги, излишне широкие бедра, маленькие груди и мощные плечи. Она может, если захочет, притвориться мальчиком и отправиться срывать вредными замечаниями церемонии своего брата Аполлона или подбадривать бегунов на Летних играх, не боясь, что кто-то опознает в ней женщину. И все же в ее силе есть несомненная красота, а гибким движениям может позавидовать сама Афродита.

– И все же мы обе богини, – продолжаю я сквозь стиснутые зубы. – Нас тем не менее что-то связывает, правда?

– Да? – отвечает Артемида. – Я не замечала.

Я бросаю взгляд на небо. Облаков на нем нет, но даже Зевс не решится так просто заглядывать в священную рощу Артемиды. Конечно, даже в гневе она не бросит ему вызов, но, честное слово, эту девчонку лучше не злить. Она заставляет платить тех мужчин, кто посмотрел не в ту сторону. Поэтому еле слышным шепотом я храбро говорю:

– Ведь мы обе презираем власть мужчин, правда?

Она смотрит на меня и в этот раз, вероятно, видит не только мое лицо, мои руки, то, как неудобно мне стоять на берегу пруда. Она выпрямляется, закручивает волосы на затылке, я вижу мышцу, которая спускается от ее толстой шеи к плечам.

– Чего ты хочешь, старая царица?

Я медленно, осторожно выдыхаю.

– У меня есть задумка, которая может тебе понравиться.

Взмахом руки она отбрасывает эту мысль.

– Мне нет дела до твоих каверз. Что бы это ни было, я уверена: мне будет скучно.

– Есть некий остров, на который нападают мужчины. Они приходят каждое полнолуние. Однажды попытались похитить отца царя этого острова. Они делают это не ради золота и не ради выкупа, а для того, чтобы некая женщина вышла замуж за мужчину, за которого она выходить не хочет.

– И что? Надо просто убить этого мужчину, и все.

– Этот мужчина – ее гость.

Артемида фыркает. Она понимает священные законы гостеприимства и даже сама не станет их нарушать, но, как и многие другие законы людей и богов, находит их скучными. Они дурацкие и нудные, и она не хочет тратить на них свое время.

– Ну и что? Я-то тут при чем?

– Эта женщина придумала довольно своеобразное решение.

Артемида моргает, глядя на меня непонимающим взглядом дерева. Она умеет стоять неподвижно и притворяться тупой очень долго, если захочет; неподвижность – это дар охотника. Мне очень хочется отчитать ее, отругать за то, что ведет себя как ребенок, но это ее роща, а она мне нужна. Сжалься надо мной, небо, но она мне нужна.

– В роще рядом с твоим храмом она попросила воительницу с востока научить своих женщин сражаться.

Снова Артемида моргает. Но теперь мне кажется, что, хотя тело стоит рядом со мной, разум ее где-то в другом месте: залетает в ее храмы, как запах сосновой хвои. Потом она распахивает глаза и спрашивает:

– Это на Итаке?

Мне хочется сглотнуть, но я удерживаюсь. Мои щеки не покраснеют, мои веки не будут дрожать, если только я не захочу. Артемида выпрямляется, расправляет плечи.

– Это на Итаке? – повторяет она, и в голосе вскипает возмущение. – В полнолуние там был пир в мою честь, и все женщины собрались, танцы были ужасные, но хоть еда вкусная. Жрица молилась о силе, с копьем и луком в руке, а в ночном лесу я слышала звук летящих стрел, но эти стрелы не поразили добычи. Что ты делала в моем лесу, старуха?

На мгновение она кажется выше, шире в плечах. Вот она, кровожадная лучница: язык – алый, в глазах – кровь. Я думаю о том, чтобы встать с ней вровень, осветить эту рощицу всей силой своего сияния, – но нет. Как это ни противно, я должна оставаться заговорщицей, а не царицей. Так что я стою спокойно, замерев под ее взглядом, и просто отвечаю:

– Да, это на Итаке.

– Женщины с луками? В моем лесу? И не принесли мне крови?

Смертных ее ярость уже давно обратила бы в бессловесных зверей: зайцев или дрожащих белок. Я встречаю лицом к лицу полную силу ее гнева, он горячий, но я позволяю ему омыть себя, как воде реки.

– А ты пришла бы, если бы они тебя позвали, – вежливо спрашиваю я, – или слишком занята… мытьем головы?

Кажется, я зашла слишком далеко, и ее злоба сейчас разбудит даже ленивых увальней Олимпа. Так что я добавляю:

– Смотри: все очень просто. Там женщины, вооруженные луками и копьями, и они готовы убивать во имя твое, но, чтобы остаться в живых и добиться успеха, им нужно твое благословение. Не мое. Не Афины. Им нужна Охотница.

Из глаз Артемиды медленно уходит алый огонь. Она делает шаг назад и, кажется, уменьшается, снова становится женщиной и поправляет волосы, как будто ничто в мире ее не тревожит.

– Говоришь, они собираются убивать мужчин? – спрашивает она голосом, легким, как у певчей птички.

– Да.

– Разбойников?

– Да, воинов, осаждавших Трою, которые пришли грабить берега Итаки.

– Чтобы заставить эту царицу, как ее там?

– Пенелопа.

– Ах да, ее еще утки любят. Чтобы заставить ее выйти замуж?

– Примерно так.

Артемида поджимает губы. Я жду. Охотница не любит, когда с ней не делятся добычей, но еще больше ей не нравятся свадьбы.

– И ты предлагаешь, чтобы женщины убивали их? Пробивали им стрелами глаза, вырывали сердца, сдирали с них кожу и так далее?

– Насчет сдирания кожи я не уверена, но в общем и целом – да.

Она снова замолкает и смотрит на меня моргая, и у нее такой взгляд, который, не будь я сдержанной богиней, могла бы прочитать как: «Да ты что, дорогая мачеха, ведь это же самое лучшее!».

– Что по этому поводу думает Афина? – спрашивает она, оставляя в покое свою косу, и садится на траву рядом со мной, подтянув колени к груди, обхватив ноги, настолько же изящная в беседе, как медведь на аристократическом пиру.

– Она знает, но не вмешивается. Ее главная задача – вернуть домой Одиссея. Если Посейдон выяснит, что она помогает еще и Пенелопе с Телемахом, то скажет, что она вышла за пределы дозволенного, и никогда не отпустит Одиссея с острова Калипсо. Ей нужно быть осмотрительной, и она предложила мне поговорить с тобой.

– Наверняка ее это очень злит, – хихикает Артемида, – что пришлось обращаться за помощью ко мне. Ты знала, что однажды она попыталась погладить меня по голове? У ее пальца был вкус фенхеля.

– Она знает, что ты имеешь власть, что ты защитница… – начинаю я, но Артемида отмахивается от моих слов.

– Я не люблю разговаривать. Но мне нравится, когда Афина выглядит дурой. А ты? Тебе это зачем?

– Это мое дело.

Она делает неприличный звук, и я щетинюсь, снова думаю о громе и воздаянии, но ее ничто не тревожит, вся власть мира сейчас в ее руках, и она об этом знает. Я устало вздыхаю.

– В Греции три царицы. Думаю, что после них не будет больше знаменитых правительниц.

Артемида хмурится, потом ее лицо разглаживается. Мне кажется, я вижу в ее глазах что-то похожее на жалость, и мы снова сестры, восстающие против тирании Зевса.

– О царица богов, – выдыхает она, – я ведь помню тебя. Когда-то ты была могучей. До того, как поэмы были переиначены по приказу Зевса, до того, как прошлое стало… человеческими придумками. Я помню, как ты шествовала вместе с Табити и Иннаной и мир дрожал под твоими ногами, а смертные поднимали взгляды от своих пещер, расписав руки охрой и кровью, и взывали: «Матерь, Матерь, Матерь». Ты могла обрушить небо на своих врагов и повелеть расступиться морям ради тех, кого любила. Но ты поверила Зевсу, поклялась, что твой брат никогда не предаст тебя. А теперь посмотри на себя: прячешься от небесного взора, чтобы он не увидел следы, которые ты оставляешь на земле.

Мой стыд как боль в животе, как тяжесть моего брата, прижимающего меня к постели, как ожоги и шрамы, которые оставили слезы на моих щеках. Я сама решаю, когда мне выпрямить спину, но это становится тяжело, так тяжело.

– Я… – выговариваю, кое-как подыскивая слова. – Я… Никто из мужчин не должен уйти живым. Ни один из них не должен живым уйти с Итаки. Если станет известно, что женщины Итаки защищают свой остров, то им больше нечего будет защищать. Ты… ты поможешь мне?

Она мгновение думает, потом кивает и встает.

Мой стыд – это мир без дружбы, жизнь без доверия.

Я никогда снова не поверю, не полюблю никакое существо, которое не принадлежит мне. И все же сейчас моя падчерица, которую я ненавижу, берет мою руку в свои и улыбается, и мне приходит в голову, что охотнику, вероятно, известно милосердие, когда он целится, чтобы убить жертву одним-единственным метким выстрелом.

– И оденься, пожалуйста, – добавляю я в тишине, повисшей между нами.

Артемида надувает щеки, высовывает язык, и я понимаю, что она будет сражаться, когда луна вновь взойдет над Итакой.

Глава 39

Ну что ж, посмотрим на изменчивое море. На севере, на носу своего корабля, сидит хмурый Орест, а его воины рыскают по западным островам. Они уже много дней заняты этим, недели, месяцы, преследуя его мать. Он сомневается, что они ее найдут. Он не может представить себя царем. Эта идея не выводит его из равновесия так, как выводит из равновесия всех, кто его окружает, но, поскольку он человек, желающий угождать, он молчит.

На востоке Менелай сидит, положив ноги на стол, сжимая в руке, как оружие, чашу с водой и вином, и говорит: «Кто еще поддержит меня, если, конечно, мне придется заявить свои права?» Потом он улыбается. Менелай улыбается очень-очень редко.

На юге Калипсо говорит: «Я сделаю тебя богом», и на мгновение – больше чем на мгновение – Одиссей задумывается над этим. Потом качает головой. Что он будет за бог, если его сделает богом женщина?

А на западе Леанира идет через зал дворца царей Итаки, забирает пустую чашу со стола перед Андремоном, и он не моргает, никак не откликается на ее присутствие, не смотрит в ее сторону.

Автоноя вздыхает и говорит:

– Вот это насвинячили, придется щетками мыть, придется…

Леанира достает ведра с водой из колодца под полночными звездами.

Эвриклея бормочет:

– Шалавы.

Леанира держит барана, пока Эос перерезает ему горло.

Антиной кричит:

– Как продвигается саван? Наверняка ты лучше двигаешься туда-сюда под покрывалом, чем двигаешь туда-сюда челнок!